Переживём

Комната затихла давно. За окном едва шевелятся деревья, и даже город кажется выключенным — будто его отложили до утра. Маша поворачивается на спину, смотрит в потолок. В боку лёгкая ноющая тяжесть — от усталости, от насыщенного дня, от ужина, к которому тело всё ещё привыкает. Рядом Таня. Дышит неглубоко, но не спит — это чувствуется кожей. — Ты не спишь? — шепчет Маша. — А ты? — Таня поворачивает голову к ней. В полумраке лицо её мягкое, спокойное. — Нет. Совсем не хочется. — Пойдём гулять? — Что? — Пойдём. На улицу. Просто пройтись. — Таня уже приподнимается на локте, волосы растрепаны, глаза блестят от какой-то полуночной свободы. Маша смеётся. Настояще. Даже не сразу узнаёт свой голос. — Тань, у тебя есть где-нибудь кнопка «выкл»? — Есть. Но сейчас ночь, мы не в школе, и я могу делать, что хочу. Ну, почти. Машу не приходится долго уговаривать. Они одеваются наспех — домашние штаны, свитшоты, сверху куртки. Кроссовки на босу ногу. Холодно, но не больно. Воздух чистый. Пусто. Тихо. Они идут молча. Сначала. Двор абсолютно пустой, дома стоят с выключенными окнами, только в одном где-то на четвёртом горит ночник. Они проходят под фонарём, тени тянутся по асфальту, как ленивые кошки. Таня протягивает руку. Маша смотрит на неё, секунду думает, потом берёт. Неуверенно. Но не отпускает. Танин взгляд устремлен вперёд, она не оборачивается. Маша — оглядывается по сторонам. Как будто ищет глазами посторонних. Никого. Сжимает ладонь Тани крепче. — Странно, — говорит она. — Мы просто идём. И никто не смотрит. — Ну да. Люди в это время делают вид, что спят. Маша усмехается. — Мы так никогда с тобой не ходили. Я и подумать не могла, что это возможно. — А я всегда об этом мечтала, — тихо отвечает Таня. Маша молчит, но сжимает руку крепче. Они подходят к детской площадке, забираются на деревянную горку — на скамейке сидеть холодно. Под ногами скрипит обледеневший песок. Таня вытаскивает из кармана шоколадку. — Для таких случаев. Маша смотрит на обёртку как на что-то почти нереальное. — У тебя шоколадка в кармане? — У театралов всегда есть тайники. Они смеются. Тихо. Чтобы не разбудить небо. Таня ест аккуратно, Маша — с опаской. Крошка падает на колени. Она смеётся, сдувает её. — Ты правда не боишься? — спрашивает Маша вдруг. — Чего? — Что кто-то узнает. Увидит. — Не знаю. Иногда боюсь. А сейчас — нет. Сейчас пофиг. Маша не отвечает. Наклоняется. Касается губами губ. Несмело. Задерживается. Потом снова целует, уже уверенней. Таня чуть улыбается, касается её щеки. — Ты даже не вздрогнула. — А ты думала, я каждый раз так буду? — смеётся Маша. — Я не знаю. Но ты просто... другая. — Наверное. Сегодня я могу. Они сидят молча. Обнявшись. Таня смотрит в небо, Маша — в её плечо. Когда возвращаются домой, небо уже чуть светлеет. — Мы что, встретили рассвет? — говорит Таня. — Похоже, да. — Маша зевает. — Я очень устала. Но не так, как раньше. Сейчас — по-хорошему. — Значит, всё правильно. — Тань… — А? — Ну ты же понимаешь, что эти два часа сна нам ничего не дадут? Уже четыре утра, может, нет смысла ложиться? — Мария Генриховна, — Таня обнимает её за талию, запуская руки под ткань одежды, — ну зачем так категорично? — Лечь можно, просто спать совсем не обязательно. — А ты точно не устанешь? У тебя сегодня репетиции весь день — спросила она осторожно, будто проверяя тональность момента. Таня кивнула. — Я выспалась… — шепнула она, — просто посреди ночи. Они рассмеялись. Тихо. Почти беззвучно. Таня притянула её ближе. Прикоснулась. Сначала — губами к виску, потом — к щеке. И, наконец, — губы к губам. Жадно. Так, будто последний раз они целовались не в лифте, а где-нибудь в прошлой жизни. Им всегда было мало. Они медленно добрались до постели, не отлипая друг от друга ни на секунду. Маша села, облокотившись спиной о высокое изголовье кровати. Таня — прямо напротив, чуть выше, так, что её колени оказались по бокам от Машиных бедер. Они обнялись ещё крепче, казалось, до хруста костей. — Танечка, я тебя люблю. Таня улыбнулась, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть ей в глаза. — И я тебя. Очень. Маша слегка наклонила голову набок, как будто пытаясь заглянуть глубже. Рука, лежавшая у Тани на талии, скользнула ниже. — Как ты хочешь? Таня пожала плечами: — Мне всё равно как, главное — с тобой. — Тань, ты всё время думаешь только про меня. Хотя бы сейчас позаботься о своём комфорте. — Маша сказала это с ноткой вины в голосе, будто чувствовала, что в их отношениях всегда учитываются только её пожелания. Но Таня просто тихо рассмеялась, немного смущаясь: — Маш, ну а что ты хочешь услышать? Что я люблю нежно или грубо? Разве этим можно описать близость? Маша наклонилась ближе, поцеловала в лоб: — А как ты любишь? Что мне сделать, чтобы тебе было хорошо? — Я... люблю, когда мы смотрим друг другу в глаза, — прошептала Таня, её пальцы осторожно скользили по чужой спине, словно рисуя невидимые линии. — Что-то ещё? — спросила Маша, с лёгкой улыбкой и заинтересованностью. — Нет, — тихо вздохнула Таня, — я просто хочу смотреть. Потому что я тебя люблю. Понимаешь? Маша не ответила. Лишь немного потянулась вперёд и мягко, не спеша поцеловала её. Тот самый, медленный, настоящий поцелуй — такой, который бывает только ночью, когда нет спешки, и когда утренняя репетиция волнует меньше всего. Они замерли, их дыхание стало тише, но глубже. Таня на мгновение прикрыла глаза, прижимаясь ближе, как будто пыталась раствориться в этом прикосновении. Но Маша чуть отстранилась: — Ну… хотя бы во время поцелуя глаза закрывать можно? Таня фыркнула, едва сдерживая смех, и, склонив голову к её плечу, сказала вполголоса: — Какая же ты дурочка. Маша вскинула брови с притворной обидой, но прежде, чем она успела что-то сказать, Таня вновь притянула её к себе и поцеловала — глубже, чувственнее, уже без лишних слов. Маша опускает ладонь ей на грудь, сначала осторожно, потом чуть сильнее, чувствуя, как Таня реагирует — не замиранием, а, наоборот, движением навстречу. Когда её пальцы скользят ниже, под резинку шорт, Таня прижимается лбом к её плечу, стонет — тихо, но срывающимся звуком, и голову отклоняет назад, открывая шею, грудь, себя всю. — Ну вот, — Маша усмехается. — Сама хотела смотреть в глаза, а теперь отворачиваешься. — Извините, Мария Генриховна, — выдыхает Таня, задыхаясь между звуками и смехом, — я не учла, что будет настолько хорошо. Маша наклоняется ещё ближе, целует под подбородком, почти в смех, почти в шепот: — Брось, Тань, ты мне льстишь. Я ещё даже ничего не сделала. И делает. Снимает с неё футболку, стягивает медленно, как будто разворачивает подарок, не торопясь, со вкусом. Наклоняется и губами касается её груди — сначала одним касанием, потом языком, мягко, кругами, так, как будто это не тело, а священное место, где можно быть нежной и откровенной одновременно. Таня дрожит, не от холода. От ощущения, что всё — правильно. Что она не просто хочет Машу — она хочет быть для неё. Хочет, чтобы Маша вела, чтобы Маша решала, что делать дальше. И впервые за долгое время, быть в чьих-то руках — не пугает. Это даёт отдых. — Нравится? — спрашивает Маша, не отрываясь от груди, и Таня только кивает, не в силах ответить. Потому что в этот момент она — просто тело, просто ощущение, просто она, любимая. И принадлежащая. В самом хорошем смысле слова. Таня почти терялась в ощущениях — ладони Маши, плавные движения пальцев, тепло кожи, их дыхания смешались, как будто они дышали одной грудью. Но в самый важный момент — когда тело застыло, как натянутая струна, — Таня открыла глаза. Маша уже смотрела на неё. В упор. Внимательно. И бережно, будто касалась не только тела, а самого сердца. Таня из последних сил удерживала этот взгляд, чувствуя, как её сжимает изнутри, как по позвоночнику пробегает волна напряжения и разрядки. Она раскрыла губы, выдохнула коротко, прерывисто. И подумала: Со мной никто и никогда не обходился так нежно. Только она так может. А Маша в этот момент — с тяжёлым дыханием, с влажной прядью волос, прилипшей к щеке — смотрела в ответ и думала: Ради таких глаз… таких счастливых, доверяющих… я сделаю всё. Абсолютно всё. Только бы она всегда смотрела на меня вот так. Когда Таня обмякла в объятиях, вся в мурашках, чуть дрожа, с рукой, вцепившейся в плечо Маши, та прижала её только крепче. — Ты потрясающая, — прошептала Маша в волосы, почти беззвучно. — Ты тоже… — выдохнула Таня. — Только не уходи. — Ну… хотя бы за водой можно будет выйти? — дразняще тянет она. — Нет, — цыкает Таня сквозь ленивую улыбку. — Уход за водой — это уже предательство. — Тогда нам придётся упиваться друг другом. — Маша фыркает, и Таня коротко смеётся, прижимаясь к ней ещё крепче. — Ладно, только под одеялом и с разрешения. И вернись через тридцать секунд. Я буду считать. — Господи, какая ты требовательная. — Маша целует её в висок. — Как я вообще с тобой живу. — С любовью. — Таня почти уже спит, но губы всё ещё растянуты в довольной улыбке. — Потому что я — чудо. — Ты — да. С этим не поспоришь. Они затихают. Несколько минут слышно только дыхание, ровное и спокойное. Где-то за окном едва начинает бледнеть небо. Но до утра — ещё есть время. Время, чтобы остаться вот в этом: в безопасности, в тепле, в тихом счастье, которое не требует слов. И только Таня, уже почти отключаясь, бормочет: — Только никуда… даже за водой… Маша не отвечает — просто улыбается в темноте и целует её в плечо. Считает до тридцати. И остаётся.