Переживём

— Ты не могла просто сказать, что тебе нужно поцеловаться с мужиком на сцене? — Маша сидит, укутанная в одеяло, голос сухой. — Не после того, как пришло это сообщение. Таня поворачивается на подушке. Глаза блестят. Они уже пытались заснуть, но не получилось. — Это не с мужиком. Это с Костей. Мы с ним вместе учились. Он просто помогает. — Помогает тебе целоваться? Таня долго молчит. Потом: — Это сцена. Финал пьесы. Мы готовимся к московскому фестивалю. Там правила такие. — Какие? Целоваться у всех на виду? — Маш. Руководители тоже должны участвовать в постановке. А дети не могут сыграть этот эпизод. Потому что всё должно быть по-настоящему. — Настоящий поцелуй? — Настоящая игра. — А сказать сразу ты, конечно, не могла. Маша говорит тихо, но голос срывается на последнее слово. Не злоба — обида. Усталость. — Я не знала, решусь ли. Я только согласилась порепетировать. В смысле… просто почитать сценарий по ролям. А над поцелуем я всё ещё думаю. — Таня, а я об этом когда должна была узнать? На премьере? Тебе не приходило в голову посоветоваться со мной? Таня садится, опирается на локоть. — Я скрывала это не из вредности. Просто… не была уверена, как ты отреагируешь. — Зря, — Маша смотрит прямо, не моргая. — Я бы поняла. Если бы ты сразу сказала. Пауза. — Ты считаешь это предательством? — Нет. Но я хочу знать, что происходит в твоей жизни. От тебя. А не от всяких… Кость, с которыми ты училась непонятно где. Таня кивает, смотрит в пол. — Просто не делай вид, что это ерунда. Лежать с человеком в одной постели и в это же время обсуждать поцелуй с другим — не мелочь. Они долго молчат. — Неужели этот поцелуй нельзя вырезать из спектакля? Я сомневаюсь, что без него сюжет развалится. — Маш, может нам все сцены вырезать? Или вообще не ехать на фестиваль? Между прочим, это ты меня подначивала согласиться на участие. Я изначально была против. — То есть это я виновата? Как это интересно у тебя получается… — Ты знаешь, что я не это имела ввиду. — А что, Таня? Что ты имела ввиду? — Я просто… я просто тебя не понимаю. Ты признаёшь то, что я делаю, только наполовину. Тебя всё устраивает, когда я ставлю спектакли для школьных мероприятий или объясняю детям чужие произведения. Но когда мне хочется написать что-то своё и выйти за рамки школьной сцены — ты только критикуешь. — Ну прости, что мне неприятно, когда моя девушка собирается целоваться с кем-то, кроме меня. — Да что ты заладила с этим поцелуем? Ничего ещё не было. — Ещё. Ключевое слово — ещё. — Маш… — Всё, Таня, давай спать. У меня нет сил на это. Таня тихо откидывается назад. Несколько секунд просто лежит, глядя в потолок. Потом натягивает на себя одеяло, как будто оно может спрятать не только тело, но и то, что между ними повисло. Маша уже отвернулась к стене, но не спит. Дышит чуть резче, чем обычно. Это выдает её. Таня не пытается дотянуться. — Я правда не хотела тебя ранить, — почти шёпотом. Маша не отвечает. — Это просто… когда я с тобой — мне не хочется ничего объяснять. Хочется быть. А как только я начинаю что-то говорить, всё звучит глупо или неправдиво. Даже если это правда. Тишина. — А ты не думала, — Маша говорит всё так же, в сторону стены, — что если ты не объясняешь, я всё равно догадываюсь. Но додумываю хуже, чем есть на самом деле? Таня поворачивает голову, но не приближается. Голос Маши звучит спокойно, без нажима. И от этого ещё страшнее. — Иногда мне кажется, что ты по привычке живёшь одна. Даже когда рядом кто-то есть. — Я так долго действительно жила одна, что иногда забываю, что можно по-другому, — честно признаётся Таня. Они снова молчат. В этот раз дольше. И в этой тишине нет примирения. — Я всё равно не уверена, что буду целоваться, — говорит Таня уже совсем тихо. — Мне просто важно, чтобы спектакль был честным. Но я не хочу это делать, если для тебя подобное — табу. Маша разворачивается. Смотрит. Глаза уже не колкие, но всё ещё напряжённые. — А если для тебя табу — отказаться от сцены? Если ты будешь чувствовать, что предала себя? Я опять буду виновата… — Тогда надо будет искать другой способ. Без поцелуя. Или с другим финалом. Я не знаю. Но… я не хочу, чтобы ты чувствовала себя чужой в том, чем я живу. Они смотрят друг на друга. И это уже не попытка кого-то переубедить. Не спор. Маша двигается ближе, укладывает голову Тане на плечо. Молча. Таня обнимает её. Оба тела напряжены ещё секунду — потом медленно отпускают. — Давай просто немного помолчим. Обсудим это с утра. Без эмоций. Таня кивает. Внутри остаётся тревога — она не ушла. Но появляется пространство. Для паузы. Для дыхания. Для сна, который уже не будет казаться бегством.

***

Утро было обычным. Почти. Проснулись близко друг к другу, как всегда. Поцеловались. Маша закинула ногу на Таню, та провела ладонью по её спине. Немного полежали, притихшие, тепло тела притупляло остатки сна. Но в воздухе что-то всё равно висело. Тихая неровность. Как в комнате, где кто-то недавно плакал — уже не слышно, но ещё чувствуется. Таня встала первой, накинула рубашку, ушла в ванную. Маша потянулась, осталась в постели чуть дольше. Потом тоже встала — заварила кофе, нарезала яблоко, молча поставила чашку перед Таней, когда та села за кухонный стол. С минуту просто сидели. Таня листала что-то в телефоне, чувствуя на себе пристальный взгляд, но не поднимала глаз. Маша отложила чашку. Посидела так. Видно было — подбирала нужные слова, — долго, со всех сторон. Выдохнула — глубоко. И, не глядя прямо, сказала: — Ладно. Целуйся. Таня подняла глаза. Удивлённо. Почти испуганно. Маша пожала плечами. — Но только если я буду присутствовать на репетициях. — Зачем тебе? — спросила Таня, не осуждающе — растерянно. — Это же техническая сцена. Там, скорее всего, даже ничего не будет видно. — Мне так спокойней. Она подошла, присела рядом. Положила ладонь Тане на колено. Мягко, не чтобы удержать, чтобы показать — я на твоей стороне. — Я себя чувствую… — продолжила она, чуть скривив губы, — как те жюри из Сочи. Когда они пытались вырезать тебе полспектакля, потому что всё нельзя. А я так не хочу. Таня смотрела на неё. Несколько секунд. Глаза потеплели. Она положила ладонь поверх Машиной. Сжала. Осторожно, но с силой. — Спасибо, — только и сказала. Слов больше не требовалось.

***

В школе было прохладно, гулко. Они прошли через вестибюль, мимо доски объявлений с кривыми детскими шрифтами и плакатами про безопасность. Шли рядом, почти не разговаривая. Не потому что злились — просто обе переваривали утро. Напряжение не ушло, но стало тише. — Я вас сейчас познакомлю, — бросила Таня. — С Костей. Он уже там. Маша кивнула. Сцена, фестиваль, поцелуй — всё это звучало гораздо чище и логичнее с утра, на кухне, с кофе и яблоками. Сейчас — просто глухо давило в груди. Дверь в актовый зал была приоткрыта. Таня толкнула её, заглянула внутрь: — Костя, привет! Вот, познакомься — это Мария Генриховна. Маша вошла следом. Высокий. Невыразимо обычный. Волосы чуть длиннее, чем нужно. Джинсы, кеды, свитер. Не театральный. Не опасный. Даже как-то обидно. «Ну, по крайней мере, он не симпатичнее меня» Костя вежливо улыбнулся, протянул руку: — Очень приятно. А вы, я так понимаю, тот самый строгий внешний взгляд? «Голос приятный, но без харизмы. Совсем мальчик. Прямо из 2007-го» — Ну, не такой уж и строгий, — улыбнулась Маша, чуть сдвинув брови. — Пока. «Боже, он даже пахнет как школьная библиотека. Зря я вообще волновалась…» Они прошли внутрь. Костя впервые был здесь, но стоял не в стороне. Напротив — как будто в центре. Окружённый группой ребят, которые смотрели на него с той смесью любопытства и скепсиса, с которой дети встречают любого нового взрослого. — Ребята, это Костя, — сказала Таня, хлопнув в ладони. — Он будет работать с нами над сценами, где задействованы взрослые роли. То есть там, где вы не можете играть по возрасту. Он будет подставкой, взрослым и всем, кем нужно. Некоторые из детей хихикнули. — Не бойтесь, — добавил Костя, — я умею стоять неподвижно и быть мебелью. Особенно в драматических моментах. Смех стал громче, был уже доверительным. Тот, кто умеет шутить над собой — безопасен. Маша отметила это. «Хорошо. Он не давит. Это уже плюс» — Мы сейчас повторим сцену на рынке, — продолжила Таня. — На этот раз полным составом. Костя сыграет мясника. Не удивляйтесь, он ещё не в костюме. — У вас нет топора? — спросил кто-то из детей. — Есть! — весело ответил Костя. — Но только резиновый. Репетиция закрутилась быстро. Таня двигалась по сцене с привычной уверенностью, перекрикивала галдёж, вносила правки на ходу. Костя держался гибко — то включался в сцену, то отступал на задний план, чтобы дать пространство другим. А Маша смотрела. Не из угла, не исподтишка — открыто. Она сидела на первом ряду, листала блокнот, будто делает заметки — но внимательнее всего следила за их взаимодействиями. Костя никогда не приближался к Тане ближе, чем нужно. Его фразы были короткими, шутки не перебивали сцену. Он вёл себя… просто. И дети к нему тянулись — без подлиз, с искреннем интересом. «Ну и чего я, собственно, боюсь?» Но всё равно в груди сидело что-то твёрдое. Не ревность — осторожность. Как будто сердце Маши тоже вышло на сцену. Без подготовки. Без костюма. Репетиция подходила к финалу. Оставалась сцена на крыше, самая тяжёлая. Та самая. С поцелуем. Его Таня заранее обозначила как «условно вставленный», — пока просто разбирали действия, но напряжение всё равно сгустилось. — Ну что, давайте просто схематично прогоним. Без эмоций, — сказала Таня, чуть громче обычного. Сцена была уже пустой, только она и Костя. — Мы просто проговариваем, где стоим, куда смотрим, — добавил он, и дети закивали: им было важно почувствовать, что взрослые всё контролируют. Костя приблизился, они встали друг напротив друга. Свет падал сверху, чуть мимо. Тени мягко ползли по полу. Маша вжалась в кресло.  «Ничего такого. Это работа. Это воздух между ними. Просто воздух» Костя произнёс финальную реплику. Сделал шаг. Его рука лёгко коснулась Таниной талии — совсем не интимно. Они чуть склонились друг к другу. Касание губ — техническое, почти нулевое. Не тянулось, не задерживалось. Но всё равно что-то внутри Маши съёжилось, как от сквозняка. «Она моя. Она рядом. Только не сейчас. Не в этот момент» Хлопки. Пара восторженных «оооо» из-за кулис. Кто-то из детей сказал: «Прямо как в кино!» — и это подняло волну смеха. — Всё, ребят, перестаньте, это просто элемент сцены, — отозвалась Таня. Спокойно, как будто ничего не было. Но взгляд скользнул к Маше. Та не отвернулась. Но и не улыбнулась. «Не по-настоящему. Но в теле это всё равно откладывается. И ты это знаешь» Таня кивнула — не Маше, больше себе. И уже включилась обратно. А Маша осталась сидеть. Очень тихо. Сидеть и напоминать себе: «Ты разрешила. Это был твой выбор. Ты знала, на что идёшь. Это не предательство. Это сцена» И почему-то от этого становилось только холоднее.

***

Дома было тепло. Настоящее, мягкое тепло — не от батарей, а от пледа, от света в лампе, от того, как Маша устроилась у Тани на коленях, пока та держала в руках старый альбом. — Это ещё в общаге было. Мы тогда все думали, что будем великими. Ну, или хотя бы странными, но с именем, — Таня усмехнулась, ткнула пальцем в чёрно-белую распечатку с подписью «Мистика как метафора социальных структур». Маша рассмеялась, положила подбородок ей на плечо. — Ты и правда это писала? — Конечно. Мы там такое несли… А это вот — первый сценарий, он был про девочку, которая умела распадаться на свет, — Таня перевернула страницу. — Очень концептуально, но с бюджетом на чай и фонарики. Они поцеловались — быстро, не думая. Потом ещё. И ещё — не из желания, а из близости. Маша держалась чуть крепче, целовала как будто с подтекстом: я здесь, я важнее, чем сцена, чем зрители, чем Костя. Таня перелистнула страницу. — А тут мы поехали на фестиваль в Нижний. Я там спала три часа в неделю. Смех, снова поцелуй. И вдруг — — Подожди. — Маша приподнялась. — Что? — Верни назад. — Зачем? Там... — — Просто верни. Таня замерла на полпути, но всё-таки вернула страницу. Фото, полароидное, чуть выцветшее. Кто-то из студентов сидит на подоконнике. А у него на коленях — Таня. Они оба улыбаются. Слишком свободно. Слишком... тогда. — Это Костя? — тихо спросила Маша, уже перехватывая альбом в руки. Таня не сразу ответила. Её глаза скользнули в сторону, ища окно, занавеску, чайник — хоть что-то, на что можно смотреть, только не Машу. — Ну да, — выдыхает она наконец. Как будто признание что-то решает. Маша закрывает альбом. Не хлопает — просто плотно сжимает обложку, аккуратно, почти бережно. Это всегда значит, что сейчас будет что-то очень неприятное. — Скажи, — голос у неё спокойный, но сухой. — Ты у всех одногруппников на коленях сидела, или это только ему повезло? Таня поворачивает к ней лицо, будто не сразу поняла вопрос. — Что? — Ну вот, — Маша открывает альбом обратно, разворачивает его к Тане, — у тебя такая фотография только с ним? Правильно? — Маш, это было сто лет назад. — Я не спрашиваю про срок давности. Я спрашиваю — вы встречались? Таня делает паузу. — Мы… — она опускает взгляд. — Да. Маша встаёт. Плед соскальзывает с её колен, она даже не замечает. — Прекрасно. — Подожди. Это было… — Только попробуй сказать «давно». Мне плевать, Таня, когда это было. Меня интересует, почему я узнаю об этом вот так.  — Маша... — Ты мне ни разу не сказала. Ни слова. Ни намёка. — Потому что я не думала, что это важно. — Не думала?! Ты ставишь спектакль со своим бывшим. Репетируешь с ним сцены, которые заканчиваются поцелуем. И не считаешь нужным предупредить меня? Это не «не важно», Таня. Это просто пиздец. Таня встаёт, делает шаг к Маше. — Я же не скрывала. Я просто не говорила. Это не одно и то же. — Ага, отлично. Значит, я должна сама по альбомам догадываться, кто из твоего прошлого всё ещё остаётся в настоящем? — Хочешь, я прямо сейчас напишу ему, чтобы он ушёл из постановки? — Нет, — Маша отступает. — Я хочу, чтобы ты перестала делать вид, будто я с ума схожу, пока ты сама ставишь меня в эту идиотскую позицию. Тишина. Маша отходит к подоконнику, обхватывает себя за плечи. Говорит уже тише, но отчётливо: — Мне не нужен контроль. Мне нужна честность. Простая. Заранее. Таня медленно садится обратно. Смотрит на ту самую страницу альбома. — Прости. Я не подумала. Маша не отвечает. Стоит молча. Не уходит — но и не приближается. — Я просто хотела, чтобы ты не волновалась. — Спасибо. Теперь я очень спокойна. — Маша... — Что? — Она смотрит на неё в упор. — Ты бы мне вообще сказала? Или план был просто играть спектакль и целоваться на сцене, пока я радостно наблюдаю за этим? Таня срывается: — Перестань делать из меня монстра! У нас ничего не было. Пару месяцев в универе — даже не серьёзно! — Зато ты ко мне очень серьёзно относишься. Так серьёзно, что прячешь от меня людей из прошлого. — Да я ничего не прятала! — Конечно. Просто не говорила. Просто позволила мне сидеть в актовом зале, смотреть, как ты с ним целуешься, и делать вид, что всё нормально. — Ты сама хотела быть там! — Да, я хотела! Потому что я ревную. И, как оказалось, не зря. Тишина. — Если бы ты мне сразу сказала — я бы поняла. Я бы разозлилась, да. Но я бы поняла. А теперь… теперь я просто не верю ни одному твоему слову. Таня стискивает челюсть. — Ну отлично. Может, тебе и этот спектакль теперь не нравится? Или мне вообще не стоит заниматься тем, что я люблю? — Не драматизируй. Ты можешь любить кого угодно. Я просто не обязана смотреть на это. — Ты не должна делать вид, что всё это катастрофа, только потому что у меня есть прошлое. — Я не обязана жить с человеком, который считает нормой скрывать от меня такие вещи! Тишина. Длинная. — Похоже, тебе действительно лучше быть с теми, кто ничего про тебя не знает, — Маша говорит это очень тихо. — Тогда и прятать ничего не надо. Она разворачивается, уходит в другую комнату и закрывает дверь. Не хлопает. Просто уходит — и не возвращается. Через минуту Таня заходит следом. — Маша. — Оставь меня одну. — Нет. Мы не можем закончить вот так. — А ты как хотела? — Я просто… — Таня обрывает себя. — Я не думала, что ты так отреагируешь. — Потому что ты всё ещё не понимаешь, в чём проблема. Ты считаешь, что можешь решать за нас обеих, что важно, а что нет. — Потому что ты взрываешься на всё! — А ты врёшь на всё! Таня подходит ближе. Голос уже срывается: — Маша — Я не хочу с тобой говорить. Правда. Сейчас — не хочу. Таня стоит. Несколько секунд. Потом выдыхает. — Хорошо. Тогда я пойду. Переночую у Лены. — Ну конечно. Уходи. И ещё скажи, что я тебя выгоняю. Таня замолкает. Смотрит на неё. И вдруг — резко, обжигающе: — По крайней мере, мне есть куда идти. Кроме этой квартиры. Пауза. Слово будто ударило в грудь. Таня стоит ещё секунду. Потом выходит. Маша слышит, как в коридоре шуршит ткань куртки, потом — короткий металлический щелчок замка, и тишина снова разрастается в комнате, как занавес после провала.