Переживём

— Она... она не простит, — Таня сидела на полу, прислонившись к дивану. Бутылка вина — открытая, дешёвая, — в руке. Глоток. Второй. Почти не морщилась. — Она теперь будет помнить это вечно, Лена, понимаешь? Вечно. Слёзы текли по лицу, перемешиваясь с вином, которое чуть пролилось на подбородок. Таня вытерла рот тыльной стороной ладони. Рука дрожала. — Я... я сказала ей, — Таня захлёбывается, — представляешь, я сказала ей, что мне, в отличие от неё, есть куда пойти… Кто так говорит человеку, которого любит? Лена присаживается рядом. Молча. Без резких движений. Протягивает руку к бутылке, но Таня отдёргивает её. — Не трогай. Я заслужила это. Мне надо, чтобы горло обожгло, понимаешь? — она снова пьёт. — Я себя ненавижу… Как можно было ударить туда, где больнее всего? — Танечка... — Не называй меня так, — резко. Почти с угрозой. Потом — тише, хрипло: — Она всегда так говорит… Говорила. Тишина. Только дыхание тяжёлое. Таня трясёт головой, будто пытается стряхнуть мысли. — Помнишь, мы с Ульяной оставались?Маша тогда так держала её... как-то естественно. Как будто — семья. Я смотрела на них, как дура, и думала: «Вот. Вот как это будет». Ульяна — это же твой ребёнок, а я на неё смотрела, как на наше будущее. Господи, какая я идиотка... Она делает ещё один глоток, и глаза у неё затуманены уже не только от алкоголя. — Мы встречались всего месяц, Лена. Месяц. А я уже в голове квартиру переделала, мебель выбрала, детский сад... Жила с ней несколько недель, а мечтала так, будто мы вместе десять лет. — Это не преступление, Таня, — говорит Лена тихо. — Это называется любовь. — Ну да, конечно…. любовь, — горький смех. — Она мне кольцо подарила, знаешь? Просто так. Но на безымянный палец. Я его до сих пор ношу, — выдыхает. — Как идиотка. Даже снимать не хочу. Потому что это единственное, что у меня осталось. У нас даже фоток совместных нет… Лена аккуратно, почти незаметно, берёт бутылку из её руки. Таня даже не сопротивляется, она уже вся в другом. — А ей, походу, плевать. Она просто... посмотрела, как я целуюсь с кем-то — и всё. Я для неё теперь что? Галочка, ошибка. Переживёт и забудет. А я — нет. Я не умею так. — Перестань, — Лена обнимает её. Тихо, бережно. — Это не правда. Она тебя любит. — Нет. Нет, Лена. Не ври мне. Не надо меня спасать, — Таня поднимает голову, у неё покрасневшие глаза. — Я не хочу, чтобы меня жалели. Я хочу вернуть время назад и заткнуться. Просто... промолчать. Тогда, в спальне. — Ты не можешь, — Лена чуть сильнее сжимает её в объятиях. — Но ты можешь встать. И пойти в душ. — Нет... я хочу сидеть здесь. И пить. Пока всё не исчезнет, — она снова заплакала, на этот раз молча. Лена прижала её к себе, крепко. Таня попыталась вырваться — не по-злому, просто без сил. — Ну пожалуйста, — выдохнула. — Лена, я не могу без неё. — Знаю. Но сначала — душ. Она встала, ушла на секунду, вернулась с полотенцем и мягкой футболкой. — Идём. Если захочешь — допьёшь. Но только после. Сначала смой всё это. Таня поднялась. Ноги не слушались, но Лена держала. Шаг за шагом — до ванной. Дверь захлопнулась. Вода загремела в трубах. Вино осталось на полу.

***

Маша стояла на балконе. Ночь была липкой, городской — с запахами асфальта, сигарет и чьей-то жареной картошки снизу. Она курила. Третью. Может, четвёртую. Не считала. Дым щипал глаза, но бросить сигарету не получалось — только затушит, тут же снова тянет к пачке. «Как она могла?» Машина рука дрожала еле заметно, но ровно настолько, чтобы злиться на себя ещё больше. «Ты же знала, с кем связываешься» Она втянула дым, долго держала его, будто пытаясь выжечь изнутри ту боль, которая застряла между рёбрами. На вдохе — Таня. На выдохе — Таня. В голове — Таня. Её голос, её смех, её глаза, её ключи, которые больше не висят в прихожей. «Она сказала: «Мне есть куда идти». Но мне — некуда. Она это и имела ввиду. А я даже не обижаюсь. Глупо обижаться на правду…» Сигарета дотлела до фильтра. Маша выбросила её через перила и уже тянулась к следующей, когда в кармане завибрировал телефон. Резко. Она дёрнулась. «Таня?» Рывок. Сердце сбилось на удар. Она выхватила телефон из кармана, разблокировала. Глаза метнулись к экрану. Незнакомый номер. Брови приподнялись. Пауза. Пальцы застыли на мгновение. Потом — движение. Сообщение открылось: Мария Генриховна, здравствуйте. Это Лена. Таня сейчас у меня. Немного выпила, но всё хорошо. Она вас любит. Очень. Не злитесь на неё, пожалуйста. Я о ней позабочусь. Берегите себя. Секунда — и всё внутри сжалось. Так, что дыхание пропало. Маша смотрела в экран, будто в него можно было провалиться. Она не ответила. Просто медленно сунула телефон обратно в карман. Потянулась к новой сигарете. Щёлк — огонёк. Глубокий вдох.

***

— Лена… — голос у Тани глухой, почти срывающийся. Она выходит из ванной, пошатываясь, босые ноги тяжело ступают по паркету. Тёплый воздух после душа только усугубил алкоголь в крови — всё плывёт, дыхание сбивается. Она держится за косяк, как за спасательный круг, но не останавливается. Лена уже ждёт — сидит на диване, подложив подушку под спину. Таня наконец доходит, но не удерживается — падает прямо на неё. Щекой вжимается в плечо, тяжело дышит. — Прости, я просто… я не могу больше стоять, — почти с облегчением выдыхает. Лена тихо улыбается, обнимает её за плечи. — Ложись. Спи. Я рядом. Таня прижимается сильнее, утыкается лицом в ткань футболки, и откуда-то изнутри вырывается сдавленный, не то стон, не то всхлип. — Пусть она не знает, где я, — бормочет, почти в нос. — Пусть думает, что… что со мной что-то случилось. Лена слегка напрягается, но молчит. — Пусть переживает… — Таня говорит всё тише, голос срывается. — Пусть ей будет страшно. Хочу, чтобы она скучала. Хочу, чтобы ей было так же плохо, как и мне. Чтобы не могла есть. Чтобы не могла спать. Чтобы курила одна на балконе и не знала, где я… Лена гладит её по спине. Молча. Ни слова утешения — только тепло руки и ровное дыхание. — Она же не ищет меня, да? — шепчет Таня, совсем тихо, с закрытыми глазами. — Не написала, не позвонила. Значит, всё. Всё. — Танечка… — Нет, не называй меня так, — вдруг глухо бросает она. — Я же просила… Лена ничего не отвечает. Лишь обнимает крепче. — Она мне кольцо подарила, — Таня чуть отстраняется, показывает руку. Кольцо поблёскивает в тусклом свете. — Маленькое, смешное. Просто из кармана достала… А я до сих пор не снимаю… — Да, Тань, ты мне уже рассказывала. — Мы ведь всего месяц вместе были, а я… Я видела, как она держит Ульяну, и думала — вот. Так и должно быть… Лена сдерживает вздох. Её взгляд скользит к телефону на столе — экран уже погас, но она помнит, что там. Она знает, что Маша уже читает то сообщение. И всё же — ничего не говорит. — Спи, — шепчет она вместо этого. — Утром будет легче. Обещаю.

***

— Ма-а-ам! Таня с трудом приоткрыла глаза. Она лежала на боку, в чём-то мягком, чуть прохладном. Где-то вдалеке — голос ребёнка. Ульяна? Да. Значит, она у Лены. Всё в порядке. Можно спать дальше. Только что-то мешает: — Лена, ну ты чё как в общаге… Убери ногу, мне и так тяжело. Тишина. А потом — голос с кухни. Весёлый, бодрый, абсолютно не на своём месте в этом кошмаре. — Танюш, ты о чём? Я Ульяну кормлю. Пауза. Голос где-то совсем рядом, сзади, чуть хрипловатый, ещё не проснувшийся: — Ты же говорила, что я пушинка. Таня села резче, чем следовало. Голова тут же отозвалась болью. Она повернулась медленно, как будто боялась увидеть то, что уже поняла. — Лена. — М-м? — отозвались с кухни. — Объясни, пожалуйста, как она здесь оказалась? Лена появилась в дверях с Ульяной на руках. — Пришла ночью. Сказала, что вы должны поговорить. Я открыла. А что? — Думаешь, это нормально — класть её ко мне в кровать? Лена пожала плечами. — Маша сама легла. Вы обе были... Ну, такие. Я не вмешивалась. — Маша? И давно вы так фамильярничаете? Я многое пропустила? — Тань, успокойся. Я подумала — вы всё равно рано или поздно начнёте говорить. Лучше поздно. — Лучше бы никогда, — сказала Таня слишком тихо, чтобы это прозвучало уверенно. Маша села, потянулась, молча посмотрела на неё. Ни раздражения, ни обиды — только усталость. — Хочешь правду? — наконец начала она. Таня молчала. Просто смотрела. — Когда ты сказала, что тебе есть куда пойти… я сначала разозлилась, очень. А потом полезла в телефон, чтобы… ну, просто проверить. Думала — найду, кому позвонить. И знаешь, никого. Таня отсела. Слегка раздражённо: — То есть, если бы кто-то был, ты бы ко мне не поехала? — Да не так, — Маша прикрыла глаза. — Не в этом дело. Я… Я поняла, что мне некуда, потому что я сама всех оттолкнула. Я всех отталкиваю, понимаешь? Ревную, цепляюсь, додумываю. Я… я знаю, что и с тобой так делаю. Вместо того чтобы просто спросить — начинаю злиться. А потом — молчать. Или кричать. Я умею только так. Таня ничего не говорила. Только дышала — глубоко, чуть тяжелее, чем обычно. Маша подняла руку, коснулась её плеча. — Я извинилась бы ещё вчера. Просто я трус. И ты права — я боюсь, что однажды ты поймёшь, что я не стою всего этого. Вот и рыпаюсь, как идиотка. Таня наконец посмотрела на неё. — Прости... что я наорала. И за то, что ушла, как малолетка, хлопнув дверью. Я… сама всё усложнила. И да, я тоже истерю. Я драматург, у меня профессиональная деформация. А это кольцо… я ведь до сих пор его ношу. Маша смотрит на неё с такой нежностью, что та опускает взгляд. — Получается, мы обе истерички? Таня криво усмехается. Молча тянется и обнимает её — неуверенно, осторожно. Минута проходит в тишине. Просто дыхание, просто плечи, просто кожа рядом. Из кухни — бодро, почти как в комедии: — Так. Я там поставила чайник. Вы если уже обнялись, давайте идите, пока Ульяна всё печенье не сожрала! Они рассмеялись — сперва тихо, потом чуть громче. Таня вытерла слезу. — Она у тебя крошечная, а орёт, как пять человек. — Передаётся по материнской линии, — усмехнулась Лена из кухни. — Давайте, влюблённые, я вам ещё и яичницу могу пожарить. В честь перемирия. — Не перемирия, — поправила Маша, вставая. — Начала переговоров. На кухне стояло тепло и пахло чаем. Всё было тихо — настолько, насколько может быть тихо, когда Ульяна ловко орудует ложкой и издаёт довольные звуки. — Можно я её подержу? — спросила Таня, уже почти нормально звучащим голосом. — Только не начинай укачивать, — отозвалась Лена, — я потом обратно к себе не верну. Таня осторожно приняла Ульяну, сдержала улыбку. Маша смотрела на них обеих, чуть нахмурившись, будто сама не понимала, почему от этой сцены у неё в груди всё сжимается и ноет. — А ты не боишься? — вдруг спросила она. — Ну, вообще. Маленькая же. — Не фарфор, — спокойно ответила Таня. — И не чужая. Маша кивнула, потом взяла чашку обеими руками — чтобы по глупости не потянуться, не дотронуться до плеча или ладони. — Кстати, — Таня вдруг повернулась к ней. — А как ты вообще сюда попала? Ты же не знаешь адрес. Маша молчала. — Пока ты была в ванной, я взяла твой телефон. Нашла её контакт, написала. — Спокойно призналась Лена. Таня медленно подняла брови. — Ты до сих пор помнишь мой пароль? — А как не помнить? — она пожала плечами. — Ты же, когда пьяная, вечно кому-то хочешь написать. Я за тебя половину драматичных сообщений отправляла. Таня покачала головой, но улыбнулась. — Ну ты даёшь… — Благодарности потом, — кивнула Лена. — Я вам тут мир устроила. — Подстроила, — хмыкнула Таня. — Да хоть бы и так. Зато теперь вы хоть разговариваете. Ульяна испачкала щёку кашей. Таня засмеялась. Маша наклонилась, вытерла ладонью, медленно, как будто боялась спугнуть. Таня посмотрела на неё с лёгким прищуром. — А с какого момента вы на «ты»? На этот раз ответила Маша, глядя уже прямо: — С подъезда. Я курила, ревела и жаловалась Лене на жизнь. Она слушала. Ну… как тут на «вы» остаться? — Ага, — вмешалась Лена. — А потом моя соседка сверху прогнала нас. Сказала, что нечего плакать посреди ночи. Они рассмеялись — не в голос, не истерично, а так, как смеются после долгой бессонной ночи: почти из благодарности за то, что всё ещё живы. Потом — пауза. Маша встала, потянулась. — Ну что… поехали домой? Таня смотрела на неё. Долго. Наконец — кивнула. — Поехали. Они собирались не торопясь. Молча. Как те, кто знает: всё самое важное уже случилось. Осталось только уйти правильно. На прощание Лена махнула им с кухни ложкой: — Дома деритесь. У меня ребёнок. — Мы больше не дерёмся, — бросила Таня, натягивая кроссовки. — Пока, Лена, — добавила Маша. — И спасибо. — Не благодарите, — Лена усмехнулась. — Всё равно потом ко мне прибежите. Таня открыла дверь, придержала для Маши. И вдруг, уже почти выходя, оглянулась: — А ты знала, что всё так закончится? Лена пожала плечами, снова вернулась к плите. — Нет. Просто включила чайник. На всякий случай. Дверь закрылась. Тихо. На столе остались их недопитые чашки. Пар уже ушёл, но было тепло.