Переживём

Простыня сбилась в беспорядочную складку где-то у ног, подушка под Машиной щекой ещё тёплая — на ней явно недавно лежали лицом вниз. Теперь Маша повернулась на бок, и Таня за её спиной. Дышит ровно, размеренно, но дыхание всё равно щекочет плечо. — Ты представляешь, — Таня смеётся и целует её между лопаток. — Я ведь серьёзно хотела выкинуть телефон. Чтобы ты мне звонила, а я — хоп — и вне зоны доступа. — Что? — Маша смеётся в ответ, но не оборачивается. — Лена в последний момент меня остановила. Сказала, что я уже так делала, а потом жалела. Правда, я этого не помню… Маша хмыкает, двигается ближе, и Таня обнимает её сильнее. Рука скользит по боку, останавливается на груди. Лёгкое движение — просто напоминание о своём присутствии. Они замолкают, но молчание не тягостное. Пауза. Дыхание. Пауза. — А я, — вдруг тихо начинает Маша, — видела, как ты уходишь. С балкона. Хотела крикнуть тебе вслед: «Ты ещё маме пожалуйся». Так по-детски, конечно… но я правда хотела. Она смеётся, хотя смех выходит скомканным, немного неуместным. Таня не отвечает. Не двигается. Просто лежит. Потом тишина становится слишком громкой. Маша чувствует — что-то не так. Очень не так. Поворачивает голову — осторожно, будто боится, что движение сломает что-то хрупкое. Таня смотрит в потолок. И тихо, почти без интонации, говорит: — Ну и дура. У меня нет мамы. Маша замирает. Глаза широко распахиваются — не испуг, не боль, а какая-то глухая паника. Она жмурится, словно пытается проснуться, как будто, если не смотреть, это всё не всерьёз. Медленно, очень медленно разворачивается к Тане. Вся сжалась, точно пытается сделаться меньше, невидимее. — Тань… — шепчет она. — Я такая идиотка. Прости. Я… я же не знала. Я просто… я только подумала… я бы не сказала, честно… Таня всё ещё не смотрит на неё. — Всё, всё. Забей, — говорит она и наконец поворачивается. — Ты не знала. Я тебе не рассказывала. Это не твоя вина. Маша молчит пару секунд. Потом почти шепчет: — Я… воды попью. Встаёт неуклюже, натягивая на себя что-то с края кровати. Ноги босые. Тихо выходит из комнаты, не оглядываясь. На кухне — полутемно. Только с улицы пробивается свет фонарей. Маша включает воду. Струя гремит по раковине, слишком резко, слишком шумно. Она подставляет стакан, но не пьёт — просто смотрит. Вода льётся, капает через край. Потом закрывает лицо руками. Стоит так. Плечи чуть дрожат. Дышит тяжело, рвано. Не плачет. Просто не может собраться. Не может заставить себя вернуться назад. Мысль о том, что придется снова встретиться с Таней глазами, заставляет сердце сжаться. И тут — лёгкие шаги. Маша не успевает обернуться. Танины руки обнимают её сзади. Тихо. Осторожно. — Эй, — шепчет Таня ей в ухо. — Успокойся. Всё в порядке. Маша вздрагивает всем телом — будто защита дала сбой. Несколько секунд стоит, не двигаясь, потом медленно опускает руки и накрывает Танину ладонь своей. — Ну ты же понимаешь, — глухо говорит она, — мне сейчас хочется провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Стереть всё. — Понимаю, — отвечает Таня спокойно. — Но это не твоя вина. Я сама тебе ничего не рассказывала. Поэтому так получилось. Маша слегка кивает, еле заметно. — Ну ладно, — выдыхает она. — Ладно. Но всё равно… Мне ужасно. Не из-за того, что ты обиделась. А потому что я могла это ляпнуть и даже не задуматься. Таня сжимает её чуть крепче. — Тебе не кажется, — тихо говорит она, — что нам сейчас надо сесть и поговорить? Маша оборачивается. — Кажется.

***

Таня уже не просто плачет — захлёбывается. Слёзы текут безостановочно, подбородок дрожит, грудь дёргается от всхлипов. Маша держит её обеими руками, чуть покачивает, будто успокаивает не взрослую женщину, а совсем девочку, которую нужно укачать, зажать в тишине. — Тише-тише, — говорит куда-то в волосы. — Я с тобой. Я рядом. Она тянется к салфеткам — пусто. Коробка мягко сминается в ладони. Маша тихо выдыхает. Аккуратно поднимает краешек своей футболки и вытирает Танин подбородок. Без слов. — Прости, я просто… — Таня глотает воздух, — я уже не могу, я всё держала-держала, а тут… Маша только гладит её по спине. — Ты понимаешь, — шепчет Таня. — Мне тогда было всего… четырнадцать. Она замолкает. Потом снова: — Четырнадцать. Просто… четырнадцать. Маша не перебивает. Только чуть сильнее прижимает её к себе. — Всё было… ну, не как у людей, — вырывается у Тани. Голос сиплый. — И она… она часто… ну, ты понимаешь, да? Пауза. Таня шмыгает носом. — Я просто… я психанула. Мы поссорились. Я думала — как всегда. Всё пройдёт. Она моргает — кажется, хочет ещё что-то сказать, но не может. Только еле слышно: — А потом… потом уже нельзя было ничего сделать. Таня зажмуривается. — Я не знала, что это в последний раз. Резкий хлопок. Потом ещё. Фейерверк вспыхивает где-то за окнами — цветные всплески пробиваются через шторы. Обе вздрагивают. — Блять, — выдыхает Таня, поднимая голову. Глаза всё ещё блестят, но в них — внезапная ясность. Она резко встаёт. На мгновение не знает, куда деть руки. — Пошли. Пошли посмотрим. Маша тоже поднимается, непонимающе смотрит на неё. — Ты серьёзно? — Да! — Таня коротко смеётся, но в этом смехе есть что-то испуганное. — Всё, хватит рыдать. Я хочу… просто пойти и посмотреть. Дышать. Давай, пожалуйста. Маша делает шаг к ней, будто хочет снова обнять, но Таня отступает, машет рукой: — Нет, ну правда. Пошли. Просто… пойдём. Они выходят на балкон. Холодный воздух обжигает кожу. Ещё один фейерверк — на этот раз большой, золотой, рассыпается с глухим эхом. — Видишь, — говорит Таня, почти шепотом. — Можно просто стоять и смотреть наверх. И они стоят. Смотрят, как небо рвётся на цветные куски. Снизу кто-то кричит, смеётся, хлопает в ладоши. А у них — тишина. Только редкие вздохи. И свет, который то озаряет лица, то снова оставляет их в темноте. Фейерверки за окнами гремят всё тише, уже только отголоски. Таня жмётся от холода, прислоняется к перилам, но уходить не хочет. — Маш, — вполголоса. — Можно я покурю? — В смысле? Ты у меня спрашиваешь? — Ну да. Я же обещала бросить… Маша смотрит на неё несколько секунд, потом выдыхает, чуть мотает головой. — Сейчас можно. Всё что угодно можно. Таня кивает, тянется к давно забытой на подоконнике пачке, щёлкает зажигалкой. Затягивается, выдыхает медленно, вбок. Маша наблюдает, потом тихо: — Дай мне тоже. Таня на автомате протягивает ей пачку. — Нет, себе возьми новую. Мне — твою. Она вскидывает брови, но не спорит. Молча достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой второй раз, себе — новую, Маше — свою. Передаёт. Та берёт. Затягивается. Курит молча. Смотрит на Таню через дым, как будто хочет что-то сказать, но пока не решается. Или не знает, с чего начать. — Ну? — спокойно говорит Таня. — Я же вижу. Маша мнётся. Взгляд уходит куда-то в сторону, как будто оттягивает момент. — Да нет, я просто... — Если про маму — спрашивай, не бойся — перебивает Таня мягко, но очень чётко. — Мы обе знаем, к чему приводят недомолвки. Маша молчит, потом всё же — тихо: — А как она выглядела? Таня на секунду замирает, смотрит в темноту за перилами, как будто вспоминает. — Рыжая была. Волосы кудрявые — как у меня. Я всем, кроме цвета волос, в неё пошла. Глаза, руки. Вот эти костлявые кисти. — Показывает, криво улыбается. — А ещё она всегда носила украшения — кольца, браслеты, у неё были такие тонкие пальцы. И ей шло золото. Маша медленно переводит взгляд на Таню. Долго смотрит. Потом, осторожно, как будто подбираясь к чём-то скользкому: — А работала она кем? — В школе, — почти сразу отвечает Таня. — Литературу преподавала. Всё знала, всё помнила. Могла напиться и меня не узнать, зато Есенина наизусть читала… У нас дома книжки стояли в два ряда, а ещё цитаты выписаны были — везде. На бумажках, в блокнотах, даже на кухонной двери, представляешь? Маша почти незаметно дёргает уголком рта. Смотрит вниз. Курит. А Таня уже улыбается по-настоящему, с каким-то детским восторгом: — Она всеми командовала, представляешь? Заходила в учительскую — и все замирали. Мне кажется, её боялись больше, чем директора… А родители к ней приходили, советы спрашивали. Говорили, что у неё голос такой, что сразу понимаешь — лучше не спорить. Маша снова щурится. В глазах — непонимание, переходящее в холодную догадку. Смотрит на сигарету, будто та ей сейчас всё объяснит. — И ещё... — продолжает Таня, смеётся коротко, легко. — Она когда злилась, всегда говорила «ну сколько можно?» — именно так. Не кричала, а как будто в театре играла. С выражением. Ну, ты понимаешь, в кого я такая… Маша медленно поднимает глаза. Смотрит на Таню — уже не слушает, считывает. Делает ещё одну затяжку, на этот раз до боли в горле. И всё равно — ничего не говорит. Только глаза медленно сужаются. И в них — недоумение, неловкость, и та самая странная, липкая догадка, от которой хочется куда-нибудь свернуть. Но она остаётся. А Таня всё ещё говорит. Всё ещё вспоминает.