Переживём

— Алё, Маш, меня не пускают в школу, — голос Лены раздражённый, но сдержанный, на фоне — слабый детский писк. Маша вздрогнула, приподнялась с кресла, в котором до этого просто сидела, не работала. Мысли не позволяли. — Я сейчас подойду. Каблуки застучали по плитке коридора. На входе — Лена с Ульяной в обнимку, прижимает её к себе, укачивает. Охранник с кислым лицом, руками в карманах. — Вы что, совсем с ума посходили?! — Маша даже не посмотрела на него, только мимоходом бросила. — Женщину с ребёнком не пускаете. Пойдём, Леночка, — чуть мягче, уже к Лене. — Пойдём. Мужчине — взгляд в спину, холодный. Они шли по пустым коридорам — утро, дети по классам. Маша открыла свой кабинет, впустила Лену, тут же повернула ключ. Ещё раз. Проверила, что дверь точно закрылась. Отодвинула стул, жестом указала: — Присаживайся. Сама опустилась в кресло, выдохнула и посмотрела прямо. — Ну что. Поговорим? Лена уселась осторожно, придерживая Ульяну. Та уже дремала у неё на плече. — А Таня где? — спросила она после короткой паузы. — С ней всё в порядке? — Да, — ответила Маша быстро. — Таня в актовом, у неё там репетиция с шестыми. Лена кивнула, обернулась на дверь. — А если она захочет прийти сюда? Увидит нас вместе? — Не знаю, — Маша чуть повела плечами. — Скажу, что ты собиралась её навестить. А я предложила подождать у меня. Лена выдохнула — медленно, будто с сожалением. На её лице мелькнула тень сомнения. Маша заметила это. Склонилась вперёд. — Лен, — тихо, — я понимаю, ты Танина подруга. И тебе неудобно так… ну, скрывать от неё что-то. Но, правда, я без тебя не справлюсь. Мне больше не к кому обратиться. Лена долго молчала, гладя Ульяну по спине. — Я слушаю, — сказала она наконец. Маша замялась, отвела взгляд. — Сейчас, секундочку. Встала, подошла к шкафу в углу, распахнула дверцу, стала что-то перебирать на верхней полке. Лена молчала. Маша нащупала фляжку, достала, открыла, сделала глоток — морщась, как от чего-то привычного. Оглянулась. Лена смотрела на неё с лёгким изумлением. Они обе хмыкнули почти одновременно. — Ну что поделать, — сказала Маша. — Жизнь такая… Хочешь? — Нет-нет, спасибо. Она снова села, закинула ногу на ногу, выдохнула. Пауза. — Ты не представляешь, как мне было тяжело со вчерашнего звонка, — говорит она наконец. Голос ровный, но слишком тихий, как будто боится, что её услышит кто-то ещё. — Я всё время пыталась от неё ускользнуть. Понимаешь, она пришла из аптеки, с пакетиком, с лекарствами… поцеловала меня. А я... Я даже подумала, что мне стало лучше. Что, может быть, всё это — просто наслоение, тревога, сны. Я ей сказала, что люблю её. С трудом, конечно, но сказала. Пауза. — А потом всё обратно навалилось. Жестко. Будто передышка на минуту была, а дальше — снова. Маша опускает взгляд на колени, проводит рукой по лицу. — Вчера ещё, слава богу, она меня не трогала. Боялась, думала, мне плохо. Но вот сегодня с утра... полезла целоваться. Так легко, по-домашнему, с привычкой. А мне — страшно. Мне стало мерзко от этого. Как будто это всё — неправда. Или хуже. Неправда с чужим лицом. Я её оттолкнула. Даже грубее, чем хотела. Мне показалось, она обиделась. Маша делает короткий смешок — горький, неуверенный. — А я стою, думаю: «Вот ты, Таня, вся такая заботливая, любящая. А я...» — и дальше не знаю, как себя назвать. Потому что понимаю, что она хорошая. Она не виновата. А у меня перед глазами только это: мать, я, постель, сон. Всё вместе. И не отвязывается. Лена чуть меняет положение Ульяны, перекладывая её с одного бедра на другое. Смотрит на Машу уже иначе — не как на партнёршу подруги, не как на виноватую, а просто как на человека, который сейчас держится из последних сил. — Слушай. Давай рассуждать вслух, ладно? Маша никак не реагирует, только подбородок у неё чуть дёргается. Лена продолжает, медленно, подбирая слова. — Таня правда тяжёлый человек. Ты же видишь. Она прилипчивая, горячая, проникающая. Когда любит — это вообще без границ. Не просто «будь со мной», а «будь частью меня». Это, наверное, у неё с детства, от вечного недостатка тепла. Ей всегда всего мало — слов, прикосновений, любви. Лена слабо улыбается. — Я её сто лет знаю, и всё равно иногда она меня так придавливает своим... всем. Ну, ты понимаешь. А ты — ты не про растворяться. Ты про дистанцию, про порядок, про смысл. Когда ты внезапно узнаёшь, что ты не просто «Маша, которую любят», а какая-то реконструкция её матери — да хоть на уровне жестов, интонаций, взгляда, — у тебя естественно паника. Отвращение. Потому что никто не хочет быть чьим-то чужим воспоминанием. Пауза. — Но, Маш... ты не её мама. Таня тоже это знает. Просто ей больно, что её мама умерла, и в тебе она нашла... не отражение, а, может быть, ощущение тепла. Уюта. И теперь ты её боишься. Маша чуть дергает плечом. Лена склоняет голову. — Давай так. Что тебя больше всего смущает? Где ты чувствуешь, что исчезаешь? Где ты — не ты? Она замолкает. Ульяна зевает, прижимается к ней щекой. Лена не отводит взгляда от Маши. — Как ты сама это понимаешь? Маша долго молчит. Смотрит всё туда же — в стену, в окно, в пустоту, только не на Лену. Потом выдыхает, тихо, почти беззвучно. — Я... я не знаю. Всё. Всё смущает. Словно я... не я, а... кто-то, кого она вспомнила и решила — вот, буду снова рядом. Только теперь это не мама, а... я. Понимаешь? Она сжимает руки, ногти почти впиваются в ладони. — Когда она мне говорит «малыш», я слышу не «я тебя люблю», а... будто меня ставят в какой-то угол памяти. Я не партнёр, я не женщина, я — образ. Мягкий голос, кофе в кружке, ладонь на лбу. Я будто выполняю роль, о которой меня не просили. Меня просто в неё втиснули. Как манекен. Она резко отворачивается, и в голосе слышна досада — на себя. — А потом я думаю: да какая же я сволочь. Она меня любит. Она на меня смотрит — с такой нежностью, с такой верой, будто я — всё, что ей нужно. А я... я только думаю, как бы не дотронуться, как бы не перепутать, не напомнить ей о маме. Я начинаю бояться быть с ней доброй. Понимаешь? Мне кажется, если я стану мягкой, она просто... утонет во мне, как в одеяле из детства. Маша вдруг смеётся — сухо, нервно. — Я вчера сказала ей, что люблю её. Сказала — и тут же подумала, а правда ли? Или я просто испугалась, что она сейчас ещё раз ко мне прикоснётся, и мне станет... мерзко? Она поднимает глаза на Лену — красные, сухие. У неё нет слёз, только тугая, плотная тревога в горле, которую невозможно проглотить. — Вот это. Это и есть самое страшное. Не то, что она меня перепутала. А что я вдруг начала её бояться.

***

Из актового зала шли гурьбой — семеро, с Таней во главе. Только что закончили утреннюю репетицию: кто-то вспомнил, что в школьном подвале осталась часть декораций. Решили сходить вместе. На повороте к холлу в уши ударил голос охранника — звонкий, раздражённый: — Да блять, с утра пораньше мозги выносят! Дети переглянулись, кто-то хихикнул. Таня резко остановилась, повернулась к охраннику: — Потише, тут дети. Он вскинул голову, будто только сейчас заметил её. — Ой… Простите, мадам. День тяжёлый, честное слово. Все бесят. — Что случилось? Он покосился на детей, перешёл на полушёпот: — Да ничего, просто утром не пустил одну — посторонняя с младенцем. Всё по инструкции. А потом ваша… завуч пришла. Орала на меня, как будто я преступник. «Женщину с ребёнком не пускаете», — ну вот это всё. Таня нахмурилась. — Завуч? С женщиной и ребёнком? — Ага. Она молча перевела взгляд на детей. — Подождите меня тут, ладно? Сейчас вернусь.

***

В дверь постучали — коротко, настойчиво. Они переглянулись. — Кто там? — Маша постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Мария Генриховна, это я. — Голос Тани чуть задранный, непривычно резкий. — Вы можете мне открыть? Маша задержала взгляд на Лене. Та приподняла брови, едва заметно развела руками, как будто говорила: есть план? — Да, да, сейчас. Открыла. Таня стояла вполоборота, озираясь. Увидела Лену — и от неожиданности качнулась назад, но тут же собралась. — Ты? — Танечка! — Лена шагнула вперёд, потянулась обнимать. — Я так рада тебя видеть… — А что тут происходит? Лена с Машей переглянулись. Лена кивнула — мол, беру на себя. — Я пришла попросить посидеть с Ульяной. Срочно. Очень надо. Знаю, что наглею, но больше не к кому обратиться. Маша подхватила: — Я уже согласилась. Танюш, ты же не против? Нам ведь только в радость. Та чуть нахмурилась, но кивнула. — Конечно не против. Ульяна мне как своя… А почему в школе? — добавила, уже мягче. — Ну а где вас искать? — Лена пожала плечами, усмехнулась. — Вас же вечно дома нету. Таня, уже почти улыбаясь, разглядывает Ульяну. — Ну что, тогда собираемся? Не здесь же с ней сидеть… Я сейчас схожу к Игорю, отпрошусь. Скажу, что у нас семейные обстоятельства. Маша смотрит на Лену, будто та — единственный взрослый здесь: — Я не знаю... Лена уверенно подхватывает: — Да, Таня, иди. И заодно скажи своим театралам, что они свободны. Мы тебя ждём. — Улыбается. — А я пока морально подготовлю Улю. — Хорошо, я мигом. Маша смотрит ей вслед. — Зачем? Я же могла остаться здесь… Лена вздыхает, качает головой: — Нет. Чем больше ты сбегаешь, тем хуже. А Ульяна вас сближает. Она — безопасная территория. Будете вместе, но при этом не останетесь один на один — это даст тебе время. Маша ничего не говорит. Смотрит в пол. — А я… я пока отдохну. Или, может, впервые за сто лет схожу одна в магазин — без коляски, без трёх пакетов, без неё, — Лена передаёт Ульяну, — висящей на шее. Они обе улыбаются. Только Маша немного с запозданием. Спустя пять минут дверь снова открывается — Таня появляется на пороге. — Ну всё, — говорит бодро, — Игорь нас благословил в добрый путь. Сказал, что он тоже сваливает. Смотрит на Ульяну и театрально, с преувеличенным изяществом, добавляет: — Извините за выражение, юная леди. Ульяна хихикает, пряча лицо в Машиной шее. — Ну всё, девочки, — говорит Лена и сразу обнимает обеих: Машу притягивает к себе левой рукой, Таню — правой. — Я побежала. Таня провожает её взглядом, а потом резко оборачивается к Маше с Ульяной, протягивает руки: — Ну, идите ко мне — смеётся тихо. Но Маша делает шаг назад, осторожно отстраняясь: — Тише, тише... Она только успокоилась. Не тормоши. Таня останавливается в движении, застывает на полпути. Лицо её на секунду делается непроницаемым. Затем наступает короткая пауза. — Блин, — говорит Таня, почти с облегчением, хватаясь за бытовое, — а Лена же нам даже ничего не оставила. Ни еды, ни вещей. Вообще. Даже рюкзака нет… Кто так ребёнка сдаёт? Маша поправляет Ульяне кофточку, не поднимая глаз: — Ну, зайдём в магазин. Не беда. «Лишь бы, лишь бы не домой» — думает она, чувствуя, как внутри поднимается знакомый холодок. — «Хоть бы день тянулся, хоть бы время капало, а не летело. Потому что дома стены слишком близко, а Таня — ещё ближе»

***

Тележка скрипела на каждом повороте. В проходе с крупами Таня наклонилась к нижней полке, стала выбирать гречку, потом макароны. Маша стояла чуть позади, безучастно смотрела на это. Ульяна сидела в детском кресле, тихо вертела в руках банку с огурцами. — Слушай, нам бы еще что-нибудь на ужин взять, — сказала Таня, оглядываясь. — Ты что хочешь? — Мне всё равно, — сухо бросила Маша. — Ну подожди, давай нормально решим. Ты же наверняка сегодня ничего не ела. Может, суп сварить? Или… хочешь, я приготовлю твою любимую пасту? Маша пожала плечами. — Мне ничего не надо. Ты лучше об Ульяне позаботься. — Маш… — Таня подошла, посмотрела на неё снизу вверх. — Ну правда. Ты чего? Надо есть нормально, не раз в день. Давай хоть мороженое возьмём, тебе же нравится… Маша смотрела мимо неё, потом коротко вздохнула: — Ну… если хочешь, возьми. Таня тут же свернула к прилавку с мороженым, будто это была их маленькая победа. Ульяна хлопнула в ладоши. Маша посмотрела на неё — на маленькие пальцы, на взъерошенную макушку. Глаза у неё были ясные, спокойные. Тележка покатилась дальше. Маша ничего не сказала, но взгляд у неё стал чуть мягче. У полки с детским питанием Таня задержалась. Взяла баночку, внимательно прочитала состав, потом — вторую, сравнила. — Вот эту не будем брать. Здесь крахмал на втором месте, от него живот может заболеть. Маша подняла брови. — Серьёзно? — Да. Я Лене помогала, когда Ульке полгода было. Составы наизусть знала. Ещё желательно, чтобы без добавления сахара. Вот, смотри. — Она подала банку. — Эта получше. И по возрасту подходит. Маша взяла упаковку, бегло прочитала список ингредиентов. Помолчала. — Я всё равно в этом ничего не понимаю. — Ну, тебе и не надо — спокойно ответила Таня. — Пусть это будет моей заботой. В этот момент Ульяна заерзала в кресле, потянулась руками. Таня на автомате поправила ей шапочку, расстегнула верхнюю пуговицу. Маша стояла, сцепив пальцы на ручке тележки. Несколько секунд молчала, будто собираясь что-то сказать. Потом только поправила ремешок на сумке и кивнула: — Ладно. Пошли дальше.

***

Пакеты в руках глухо постукивали друг о друга. Они вышли из магазина — Таня впереди, с Ульяной на руках. Та уже стихла, засыпала. — Ну что, девочки, домой? — вполголоса, чтобы не разбудить. Маша вздрогнула. Почти незаметно, но Таня всё равно обратила внимание. Потом отвернулась, уставилась куда-то в сторону дороги, зажала пальцы на ремешке сумки. — Нет-нет, — слишком быстро сказала она. — Может, пойдём погуляем? Ребёнку надо свежим воздухом дышать. Полезно. Ветер дёрнул Танину куртку, зашуршал в деревьях. Ульяна заворочалась, прижалась щекой к Таниному плечу. — Маш… — Таня остановилась, сдвинув брови. — Ты чего? Такой ветер. Мы же не можем вернуть Лене больного ребёнка. Она нам её здоровой отдала. Маша закусила губу. Хотела что-то сказать, но не вышло. — Дома окно откроем, — отшутилась Таня. — Проветрим. И чай горячий заварим. Ну? Маша кивнула. Снова слишком быстро, неестественно. Сумка резко качнулась у её бедра. «Это надо просто пережить…»