Переживём

На кухне было тепло и немного душно — от пара, от чеснока, от того, как Таня двигалась туда-сюда, не суетливо, но быстро, как будто это её кухня и её жизнь, и всё происходящее — под контролем. На плите шумела вода. В кастрюле — макароны, Таня мешала их деревянной ложкой, прижимая к себе Ульяну. Та устроилась удобно, положила руку ей на плечо и лениво жевала уголок полотенца. Маша стояла в дверях, наблюдала за происходящим. Ноги болели, хотелось сесть, но что-то внутри не позволяло этого сделать. Странное ощущение — не мешать, не помогать. Не знать, куда себя деть. — Так, зайка, — говорит Таня. — Сейчас мы чуть подсолим, потом масло, и будет самая настоящая паста, как у взрослых, представляешь? Ульяна что-то лепечет в ответ, тычет пальцем в бутылку с маслом. Таня улыбается. — Нет, котёнок, это не сок, это масло. Не пей. На краю стола стоит тюбик кетчупа. Ульяна ловко тянется к нему, хватает, сжимает, и на её майку с хлопком выстреливает пятно — густое, яркое, как рана. — Твою мать, — Маша делает шаг вперёд. — Давай я... — Всё нормально, — голос у Тани не громкий, но такой, что сразу понятно — вмешиваться не нужно. — Ты устала, отдохни. Она выключает плиту. Макароны перестают шуметь. Прижимает Ульяну плотнее, второй рукой убирает тюбик в раковину. — Ну и кто тут у нас балуется? — говорит мягко, почти весело. — Пойдём, постираем твою красоту. Маша остаётся одна. С выключенной плитой, с пустыми руками. Из ванной слышен звук воды и Танин голос — она поёт. Медленно, шёпотом, какой-то куплет из детской песни. Ульяна смеётся. Ни запаха подгоревшего, ни кипящей паники. Всё решено. Через пару минут они возвращаются. Ульяна в полотенце, довольная, распаренная, с румянцем. Таня сажает её на кухонный стол, даёт игрушку, возвращается к плите. — Сейчас ещё раз подогреем, и будет ужин. Никакой усталости в лице, ни капли раздражения. Маша всё ещё стоит, держась за спинку стула, как будто если отпустит — провалится куда-то. В горле першит от чего-то невнятного: хочется сказать — «Ты вообще как всё это делаешь?» или «Давай помогу». Она чуть шевелится, уже открывает рот — — Маш, — Таня поворачивается так резко, что даже Ульяна вздрагивает, — ты чего не раздеваешься? Голос мягкий, улыбка — настоящая. И что-то в ней такое простое, домашнее, бесспорное. — Давай-давай, иди, — продолжает Таня, — переоденься, еда уже готова. Я сейчас всё расставлю. На столе — одна тарелка, аккуратно поставленная напротив Машиного места. Вилка слева, салфетка подложена. Всё выглядит почти как забота. Маша молча смотрит на Таню. Та сидит рядом, у неё на коленях Ульяна, чуть свесившаяся вперёд, всё ещё в полотенце, с розовой резинкой на взлохмаченных волосах. Таня придерживает её одной рукой, другой аккуратно держит ложку, водит ею по краю баночки с детским пюре. — А ты? — тихо спрашивает Маша, не сразу решаясь. Таня поднимает взгляд — на долю секунды. Почти сразу возвращается к ложке. — Я потом. Ты ешь. Я сначала Улю докормлю. Маша берёт вилку. Пробует макароны. Нормально. Чуть мягче, чем надо, но с маслом, как Таня любит. На кухне всё ещё тепло, пахнет варёной мукой, чесноком, детским кремом. Где-то капает кран. Пауза затягивается. Таня кормит Ульяну неторопливо, тщательно, словно ничего важнее сейчас нет. Та ворчит, отказывается, потом всё-таки открывает рот. Таня вытирает уголок губ салфеткой, гладит по голове. — Малыш, ну что, вкусно? — спрашивает тихо. Почти ласково. Маша резко поднимает голову. — Таня, — голос сухой, срывается, — я же просила. Не называй меня так. Таня замирает. Не сразу соображает. Ульяна хмурится. — Я… — она удивлённо моргает, — Я это не тебе, Маш. Это Ульяне. Тишина. Маша с задержкой осознаёт, что произошло. Потом откидывается на спинку стула. Вилка звенит о тарелку, и она закрывает лицо руками. — Господи, какая я идиотка. — Голос у неё глухой, как из-под одеяла. — Пожалуйста, я… Прости. Я не думала, что… — Всё нормально, — быстро говорит Таня. Слишком быстро. Так говорят, когда не хотят, чтобы ты продолжал. — Серьёзно, всё в порядке. Маша опускает руки, смотрит на стол. Паста остывает. Она дышит часто, будто только что бежала вверх по лестнице. Таня улыбается Ульяне — вымученно, но старается. Целует её в макушку, качает на коленях, надеясь, что этого движения достаточно, чтобы всё снова стало тихим, тёплым, как было десять минут назад. — Ну что, — она наконец нарушает тишину, — пойдём играть? Маша дёргается, словно её окликнули. Поднимает глаза. — Тань... Таня останавливается. Ульяна повисает у неё на плече, обняв за шею, смотрит в сторону, зевает. — Нет, — Маша качает головой. — Ничего. Извини. Та просто пожимает плечами. Ни упрёка, ни снисходительности — только лёгкое движение, почти физическое «ладно». И выходит из кухни. Маша слышит, как открывается шкафчик в ванной, что-то гремит — флакончики, крышка, вода. Через минуту они возвращаются. В руках у Тани — старая палетка теней. Цвета вытертые, кисточка сбитая. — Красок у нас, конечно, нет, — говорит она, обращаясь к Ульяне, — но это же не повод не рисовать, правда? Ульяна оживляется, тянется вперёд. Таня несёт её к письменному столу, сажает, становится рядом. — Так. Сейчас, подожди. Дадим тебе бумагу. Не художничать же прямо на столе, правда? Она суетится — не торопясь, но с явным удовольствием. Достаёт из ящика несколько листов. Раскладывает их, как будто это не детская игра, а серьёзная подготовка к выставке. Маше даже кажется, что Таня на секунду забыла о её существовании. Она стоит в дверях. Не садится, не уходит. Просто наблюдает. Тихо. Почти не дыша. Ходит из угла в угол, шаг влево, шаг вправо. Тень без источника света. — Ну смотри, — говорит Таня, открывая палетку. Медленно, почти с церемонией, проводит пальцем по одному из оттенков — розовато-серому, с крошечными блёстками. Наклоняется, прижимает палец к бумаге. Ведёт по ней, оставляя тусклый след. — Видишь, как получается? Неярко, но красиво. Ульяна хлопает в ладоши. Таня улыбается шире. — Теперь твоя очередь. Давай попробуем. Она берёт её руку, макает мизинец в тени, помогает провести линию. Потом ещё одну. Цвет едва виден, но Ульяна в восторге. Маша всё ещё стоит. Не вмешивается. Только смотрит. Ей хочется сказать хоть что-то. Но язык не поворачивается. Ульяна, сосредоточенная, вдруг перестаёт рисовать. Поджимает губу, смотрит на Танины руки. Медленно тянется, обхватывает её запястья, сжимает, как будто проверяет, из чего они сделаны. Таня замирает, хмыкает, даёт ей поиграть — не вырывается. — Что, художница, кисточки закончились? — спрашивает, слегка поглаживая её по пальцам. — Вот ещё две, на выбор. Ульяна хихикает, перекладывает её пальцы туда-сюда. Потом замечает кольцо — широкое, простое, на среднем пальце. Тянется к нему, дёргает, с усилием снимает. Таня смотрит, как оно медленно соскальзывает, крутится в воздухе, почти падает. — Ну и правильно, — говорит. — Забирай. Оно дурацкое. Я и не знаю, зачем его ношу. Ульяна поднимает руку, рассматривает кольцо на свету, потом неожиданно бросает его на пол. Видимо, пробует, как звучит. — Ого, — смеётся Таня, — а ты с характером. Маша в дверях чуть улыбается. Даже напряжение в висках отпускает. Но Ульяна не останавливается — её взгляд цепляется за другое кольцо. Тоньше. Светлее. На безымянном пальце. Она тянется к нему с тем же азартом. — Ой-ой-ой, нет, принцесса, — Таня аккуратно перехватывает её руку. — Это нельзя. Оно мне слишком дорого. Голос спокойный, но тверже. Почти серьёзный. Маша замирает. Улыбка остаётся, становится неловкой, сбитой. Таня смотрит на Ульяну, касается её щеки. — Ничего, — говорит мягко. — Вырастешь, будешь встречаться с мальчиком… или девочкой, — она специально делает паузу, подмигивает, — тебе тоже подарят кольцо. Может, даже два. Ульяна таращит глаза, не понимает, но улыбается в ответ — ей достаточно тона, взгляда, самой игры. — Только вот, — добавляет Таня, щекоча её за бок, — тогда уже нельзя будет голышом ходить. Серьёзные люди, с кольцами, так не делают. Она подхватывает Ульяну на руки — та визжит, извивается, но не вырывается, обнимает её за шею. — Пойдём, подберём тебе что-нибудь из моего гардероба, — говорит Таня, унося её в коридор. — Будешь у нас стильной дамой. Маша остаётся одна. Слышит их шаги, как Таня что-то поёт, как Ульяна хлопает в ладоши. Звук скрипнувшей двери шкафа. Ткань, вешалки, жизнь. Всё продолжается. Всё движется — мимо неё, через неё. Она проходит в комнату. Смотрит на листок с тусклыми линиями теней. Трогает пальцем — чуть мажется в розовое. И улыбается снова. Только на секунду. Дверь распахивается с шумом, и Таня влетает в комнату, смеясь, прижимая к себе Ульяну. Та хохочет, издаёт радостный визг, пока Таня небрежно подбрасывает её на руках, ловит, снова прижимает к себе. — Ну всё, стоп, принцесса, — говорит Таня, запыхавшись. — Смотри на себя. Моя футболка тебе как платье. Прямо балерина. Футболка действительно огромная — белая, с выцветшим логотипом, свисает почти до пяток. Ульяна смотрит вниз, вертится, заворачивается в ткань, пищит от удовольствия. Таня улыбается, смотрит на неё как-то сбоку, с чуть прищуренными глазами, будто пытается запомнить этот момент. — Но скажи мне, пожалуйста, — она склоняет голову, — тебе не кажется, что кому-то… уже пора спать? Ульяна тут же делает круглые глаза, замерев в слишком показательной растерянности. — Ага, — кивает Таня, — конечно. Не делай вид, что не понимаешь. Пошли. Она уносит её к кровати, опускает аккуратно, трепетно. Ульяна ерзает, устраивается, прячет лицо в подушку. Таня ложится рядом — не вплотную, но близко, так, чтобы можно было дотянуться рукой. Взгляд у неё затуманенный, спокойный. Немного уставший. Маша медленно, почти неслышно подходит к ним, ложится сзади, осторожно обнимает Таню за талию. Через футболку чувствуется тепло. Та не двигается. Только дышит чуть чаще. Проглатывает воздух. Не отстраняется. Маша закрывает глаза. Лицом утыкается в её плечо. Комната дышит ровно. Одеяло чуть сбилось. Света почти нет — только узкая полоска с улицы, поперёк стены. Где-то за окном скрипит машина. Потом — звонок. Резкий, не крик — но будто толчок в грудь. Ульяна вздрагивает первой. Мычит, морщит нос, ворочается в футболке, забравшейся почти до подбородка. Маша дремлет, а Таня уже лежит с открытыми глазами. Тянется к тумбочке, берёт телефон. — О, Уля, — шепчет. — Мамка объявилась. Экран светится. Она поднимает трубку. — Да, Лен. Пауза. Таня приподнимается на локте. Маша шевелится за спиной, но пока не встаёт. — Угу. Ну… да, конечно. Всё нормально. Я привезу. Да. Нет-нет, не беспокойся. Давай. Короткие гудки. Таня кладёт телефон на кровать, чуть вздыхает. Гладит Ульяну по голове, поправляет футболку. — Ну что, пташка, поднимайся. Будем собираться. Она говорит тихо, с почти нарочитой бодростью. Встаёт с кровати, расправляет плечи, идёт к креслу. Берёт Ульянину куртку, начинает одевать прямо сквозь сон, на автомате. Маша садится, смотрит молча. — У Лены не получится приехать? — спрашивает спустя полминуты. Голос хрипловатый от сна. — Ага, — кивает Таня. — Она попросила привезти. Там какая-то работа, или что-то. Не объяснила толком. — Хорошо, а мы как? Пешком или на такси? Таня застёгивает молнию, потом поднимает голову. — Мы с Ульяной на такси. А ты… — она слегка улыбается, уводит взгляд, — оставайся дома. Поспи ещё. Ты устала. Тон мягкий, но уже с расставленными точками. Не вопрос. Не предложение. Маша кивает. Медленно. Смотрит, как Таня натягивает Ульяне носки, как застёгивает ботинки, как проверяет карман с влажными салфетками. И не спорит. Дверь щёлкает. Потом — шаги по лестничной площадке. Потом — ничего. Только холодильник гудит. И воздух стоит, будто задержал дыхание. Маша сидит на краю кровати, рубашка сползла с плеча. Смотрит в пустоту. Слушает тишину. Тонкую, вязкую, как кисель. Проходит пять минут. Звонок. Непривычный — не Танин. Другая вибрация, другая пауза. Лена. Маша проводит рукой по лицу, будто бы смахивает невидимый сон. — Алло? На том конце — лёгкий шум. Голос — не весёлый, не тревожный. Скорее выжидающий. — Маш, я знаю, что вы с Таней… ну… — она заминается, — не вместе едете. Маша молчит. — Она мне написала… — Лена тяжело выдыхает, — ну, ты же понимаешь. Мне не всё равно. Я так понимаю, всё не очень гладко? — Всё сложно, — говорит Маша после паузы. — Очень. Я сама не понимаю, что происходит. Хочу с ней сблизиться, но в последний момент всё порчу. — Может, тебе просто нужно время? — Лена, — перебивает Маша, голос глухой, — у меня нет времени. Я боюсь, что в любой момент у неё может кончится терпение. Я… я не знаю, что Таня про меня думает. Вдруг она мысленно уже бросила меня? Если так, я её пойму. Тишина. Такая, как будто кто-то на том конце трубки принимает самое важное решение в жизни. — Маша, — наконец говорит Лена, очень осторожно, — я… наверное, не должна… — Что? — Я могу тебе помочь. — Чем? Лена делает долгую паузу. — Это, конечно, жутко неправильно… Не знаю. — Лена, я тебя умоляю. — Сначала поклянись, что Таня никогда не узнает об этом разговоре. Маша не думает ни секунды. Только резко вскакивает с кровати. — Клянусь.