Переживём

Маша берёт фонарик. Он маленький, тяжёлый, с матовой пластиковой поверхностью, нагретой от руки Тани. — Последняя страница? Таня не отвечает, лишь коротко кивает. Боится, что голос дрогнет и выдаст её. Потом отворачивается. Отодвигается на край кровати. Хотя, казалось, дальше уже некуда. Не хочет видеть. Не хочет угадывать. Щёлк - и фонарик включается. Свет от него странный — бледно-фиолетовый. Как лунный, но резче. Слова начинают вырастать из невидимости. Строчка за строчкой. Маша слышит тихий, сдавленный звук — будто кто-то вдохнул и не успел выдохнуть. Оборачивается. — Ты что, плачешь? Таня не смотрит на неё. Щека прижата к плечу, губы сжаты. — Это неважно. Пожалуйста, не тяни. Представь, что меня тут вообще нет. Голос срывается на последней фразе, то ли от волнения, то ли от слёз. Маше становится холодно. Словно фонарик в руке зажёгся не светом, а чем-то ледяным. Она медленно опускает взгляд на страницу. Начинает читать. Мне очень стыдно. Я не знаю, как жить с этим дальше. Иногда я чувствую себя ужасным человеком, но это быстро проходит, когда рядом Маша. Она меня успокаивает, говорит, что я самая лучшая. А теперь всё наоборот: я вижу её, и мне становится ещё хуже. Потому что… Маша замирает, взгляд всё ещё скользит по странице, но уже не видит букв. Где-то рядом, за её спиной, почти неслышно — ещё один всхлип. — Таня, ну я так не могу. Ты плачешь. Иди сюда, пожалуйста… Та лишь мотает головой, упрямо вжимаясь в край кровати. — Нет. Не отвлекайся. Умоляю. Сердце сжимается, но Маша знает, что спорить бесполезно. Продолжает читать. … потому что я предала её. И мне нет оправдания. Я пыталась внушить себе, что сделала это ради спасения наших отношений, но сама не поверила в такой абсурд. Можно было найти множество других способов, а я выбрала самый простой и самый постыдный. Мечтаю вернуться в прошлое и всё изменить… Таня резко вскакивает с кровати, идёт к окну, открывает его настежь и опирается о подоконник. Жадно глотает воздух. Волосы слегка колышутся от сквозняка, руки сжимаются в кулаки. Но она молчит. …на днях Маша пошла в душ и оставила свой ноутбук открытым. Я правда не хотела этого делать. Но какое-то странное внутреннее ощущение заставило меня залезть туда. Наверное, страх потерять её. Хотя, это всё глупые отговорки. Я просто как малолетка не смогла справиться с любопытством. Мне хотелось узнать, что она чувствует, что думает обо мне. Наивно было полагать, что Маша активно обсуждает меня с кем-то. Но я пыталась найти хотя бы одно сообщение, хотя бы одну строчку про нас, про то, что её не устраивает, чем я её огорчаю. В итоге не нашла ничего. Но это не дало мне никакого облегчения. И вдруг — почти неслышный скрип пола, будто кто-то рванул с места. Маша поднимает голову — Тани нет. Дверь на балкон чуть приоткрыта. Секунду — тишина. Потом — короткий, сухой щелчок. Один. Второй. Таня стоит на балконе, прижав ладонь к лицу, сигарета дрожит в пальцах, как будто даже она знает, что не к месту. Маша не выходит. Не зовёт. Просто опускает взгляд обратно в дневник. Я чувствую себя отвратительно. Не знаю, что было бы хуже — увидеть, как она пишет кому-то, что хочет бросить меня, или, как сейчас: понять, что зря подозревала, зря надумывала. И нести груз вины за то, что так бездушно вторглась в её личное пространство. Я хотела все рассказать, действительно. Но боязнь быть непонятой и отвергнутой оказалась сильнее голоса совести. Поэтому я не тороплюсь. Просто пишу это, надеясь, что когда-нибудь осмелюсь признать свою ошибку. Я очень люблю Машу, и продолжу любить, даже если она меня оставит. Маша сидит, всё ещё держа тетрадь в руках. Взгляд рассеянно упирается куда-то в пространство между букв, мимо смысла, мимо бумаги. Она будто окаменела, замерла в неестественной позе, с фонариком, направленным в пустоту. Только пальцы машинально сжимают края страницы, боятся отпустить. Сердце стучит — не от тревоги, а от странного, парадоксального облегчения. «Вот оно. Один-один» Пауза. — Таня, иди сюда. Створка тихо скрипнула. Послышались медленные, нерешительные шаги. В дверном проёме появилась поникшая фигура: голова опущена, руки в карманах, весь её внешний вид кричит: «Я сдаюсь». Она подходит к краю кровати, опускается рядом, с излишней осторожностью, будто извиняется за своё присутствие. Поцелуй. Быстрый, тёплый, без разгона — просто случается. Таня вздрагивает, как от внезапного света в темноте. — Ты… точно дочитала? — спрашивает почти шепотом. — Ты меня сейчас не целовать должна. А... выгонять. Желательно с вещами. И желательно навсегда. Маша отстраняется едва заметно — только чтобы посмотреть в глаза. — Я дочитала. — Говорит тихо, голос ровный, но в нём есть что-то, от чего у Тани дрожат колени. — И всё поняла. Она берёт дневник, переворачивает в руках, проводит пальцем по ребристой обложке. — Дай фломастер. Таня не задаёт лишних вопросов. Просто идёт к столу, роется в ящике. Находит. Возвращается, молча протягивает его Маше. Сама присаживается рядом. Наклоняется, осторожно обнимает за плечи. Лбом касается её виска. Ни слов, ни движений — только присутствие, чтобы не спугнуть. Маша устраивает дневник на коленях, находит маркеру место — обложку. Начинает писать. Таня молча наблюдает. По нажиму пальцев пытается угадать: это уже приговор или ещё нет? Она не спрашивает. Лишь дышит неровно, затаённо. Как будто каждое движение Машиной руки вырезает её судьбу. Маша замирает на последней букве. Потом кладёт фломастер рядом, поворачивается к Тане: — Читай. Таня выхватывает тетрадь сразу. С жадностью. Фонарик ложится между пальцами — уверенно, как будто всё это время ждал возвращения. Глаза бегают по строчкам — быстро, нервно. Лоб морщится. Плечи поднимаются, потом опускаются. Таня дочитывает. Медленно отводит взгляд от обложки и поднимает его на Машу. Несколько секунд — ничего. Затем криво усмехается, почти беззвучно: — Пиздец.

***

— Сильнее, пожалуйста. В груди всё кипит, фонарик уже где-то на полу, свет пляшет по стенам, но они этого не замечают. Всё внимание — друг на друга. На дыхание, на пальцы, на открытые молнии и скользящие лямки. Таня отзывается телом. Без слов. Пальцы дрожат, но не от сомнения — от скорости, с которой всё происходит. Они будто борются, кто кого разденет первым, кто быстрее найдёт кожу под тканью. Всё влажное, горячее, липнет, скользит, — не остановить. — Ты злишься на меня? — выдыхает Маша, прикусывая Таню за ключицу, оставляя след, не нежный. Яростный. — Только честно. — Я не умею на тебя злиться, — хрипит Таня, выгибаясь навстречу, цепляясь ногами за Машины бёдра. — Особенно в таком положении… Никакой осторожности. Движения резкие, голодные. Пальцы в волосах. Ногти на спине. Влажные поцелуи не ищут ритма — это не танец, это борьба без победителя, без правил. Маша опускается ниже. Целует мимо губ — в шею, в грудь, в живот. Таня извивается, пытается то притянуть её ближе, то наоборот — отстраниться, посмотреть в глаза. Маша улыбается уголком губ — и продолжает. Не спеша. Методично. Горячо. Губы касаются внутренней стороны бедра — Таня замирает. Пальцы вцепляются в простыню, ногти собирают ткань в комок. Она не шевелится — как будто любое движение может испортить эту точку между терпением и взрывом. Маша касается её языком, Таня вскрикивает. Всё тело дёргается. Волна удовольствия разливается от живота к плечам и вниз, под колени. Движения становятся глубже, увереннее, точнее. Таня почти плачет. — Да, вот так… — выдыхает она. И вдруг — среди этого жара, среди беспамятства — прорывается вопрос. Хриплый, сдавленный, но цепкий: — А как… как ты узнала про дневник? Маша не отвечает. Только прижимается ближе, чуть меняет угол, добавляет к движениям пальцы — и Таня уже почти не контролирует себя. Голова запрокинута, губы раскрыты, глаза зажмурены так сильно, что она видит звёзды. — Ну… — выдавливает из последних сил, — ответь. «Поклянись, что Таня никогда не узнает об этом разговоре» — Никак. Женская интуиция. Таня хочет возразить, что это бред, что это невозможно. Но в этот момент Маша усиливает движение — и вопрос исчезает. Как будто его никогда и не было. Таня стонет, сжимается и тут же — отпускает. Тело сводит, потом расслабляет. Она уже не думает. Только чувствует. Только отдаёт. Маша поднимается выше — целует Таню в живот, в грудь, в шею, в подбородок, и наконец — в губы. Долго. Тепло. Без нажима. Как выдох. Как благодарность. — Всё, всё, — шепчет, легко касаясь её щеки. — Ты молодец. Отдыхай. Они лежат, тесно прижавшись. В комнате тихо. Фонарик потух сам. Видимо, решил не мешать им. Только шум улицы из окна и сбитое дыхание. Таня берёт Машину руку, перекладывает её к себе на грудь, вплетает пальцы в пальцы. — Скоро уже заявление о разводе получишь, — говорит тихо, почти буднично. Маша открывает глаза, хмыкает: — Ты чего вдруг вспомнила? — Не знаю, — отвечает Таня, глядя в потолок. — Просто. — Ну я же вижу, что не просто. — Маша приподнимается на локте, смотрит на неё внимательно. Таня чуть дёргает плечом. Молчит пару секунд. Потом поворачивает голову: — А ты не хочешь отказаться от его фамилии? Маша усмехается, ложится обратно, подбирает простыню повыше. — Тань, я, конечно, понимаю, что ты бы хотела, чтобы я была… Сириной, например. Но ты не представляешь, сколько там проблем с документами. Я ненавижу всю эту бумажную волокиту. Таня не смеётся. Только сильнее вжимается в неё, будто хочет залезть под кожу. — Неужели ты не хочешь вернуть свою? — вполголоса. — Девичью? Маша не отвечает сразу. Только напрягается в этом объятии — не сильно, но достаточно, чтобы Таня почувствовала. — Не хочу. Таня разглядывает её профиль — то, как она поджимает губы, глядя куда-то вверх. Как прикусывает губу, сама того не замечая. Как будто даже в темноте, без света, всё равно пытается спрятаться. — А какая у тебя была? — спрашивает тихо. — Ну, фамилия. Маша вздыхает. Тянет паузу. Пальцы сжимают край простыни, потом отпускают. — Эндельман. Слово звучит чуждо — оно из другого языка. Из другой жизни. Таня повторяет про себя: Эндельман… Медленно. Вслух не решается — боится испортить. — Мария Генриховна Эндельман... — наконец говорит. — Господи, как красиво. Почти как у шпионки. Или дирижёрши. Такой, знаешь, с холодным лицом, в чёрном пиджаке, в Берлине. Маша усмехается. Беззвучно. — Только не дирижёрша, а дочь нефтяника. Правда, вряд ли ты его в таком образе представишь. Таня удивляется: — Серьёзно? Ты ведь мне никогда о нём толком не рассказывала. Маша пожимает плечами: — Да потому что нечего. У нас с ним всегда были отношения по расписанию. Приезд — по графику, подарки — заранее обговорённые. Даже обнимал как будто строго по уставу. У него всё было про контроль, про порядок. И фамилия, и я, и мама — всё как часть бренда. У него на кабинете висела табличка: «Генрих Эндельман. Управляющий партнёр». А когда я в детстве пыталась рисовать, знаешь, что он говорил? — М? — «Хобби — это то, что можно монетизировать. Остальное — пустая трата времени». Мне тогда было восемь. Я ему показывала белку с хвостом в два листа. Таня улыбается, тянется пальцем к Машиному виску, убирает выбившуюся прядь: — И что, ты тогда решила, что фамилия — тоже часть сделки? — Я тогда решила, что хочу другую жизнь. Хоть какую-то, любую, только не такую, где всё по пунктам и без возможности отказаться. Мне казалось, что выйду замуж — и всё, получу свободу. Новое имя, новое я. — А получила? Маша улыбается. Грустно. С едва заметной горечью: — Получила чужую фамилию. И мужа, который знал обо мне меньше, чем отец. Разве что секс у нас был регулярный. По четвергам. Иногда — по субботам. Если он не устал. Таня сморщивает нос: — Какая прелесть. — Ну вот. Зато теперь ты понимаешь, почему я не хочу возвращаться к Эндельман. Мне тогда казалось, что, избавившись от неё, я избавлюсь от всего. А сейчас… да чёрт его знает. Может, я просто боюсь. Как будто это не фамилия, а ловушка. Сеточка… знаешь, такая, аккуратная, дорогая. Без боли, но и без воздуха. Таня молчит. Долго. Потом тянет Машину руку к себе, прижимает к щеке. — А если... я придумаю тебе фамилию? Свою, например. Ну, чтобы не в прошлое — а в будущее? Маша смеётся. Тихо, глубоко, с усталостью и теплом. Прижимается к Тане лбом: — Я подумаю. Обсудим это после того, как ты закончишь читать мои чаты. Там, кстати, есть пара сплетен про тебя. Очень ласковых. Таня театрально закатывает глаза: — Ну всё, хватит. Прости ещё раз. — Поздно, ты уже прощена. — Маша целует её в висок. — А фамилия... не придавай этому значения. Для тебя я просто… Мария Генриховна. Без приставок. Без шпионских пиджаков. Пауза. Они лежат, не двигаясь. Почти. Только Маша неторопливо перебирает пальцами Танины волосы. — У тебя, когда мы ссоримся, — говорит почти лениво, — кудри ещё сильнее вьются. Прямо в протест. Скажи, у них тоже дурной характер? Таня хмыкает, утыкается лицом в подушку, прищуривается от удовольствия. — Ну, мой характер ты уже почти приструнила, — голос глухой, с хрипотцой. — Может, и волосы как-нибудь сдадутся. Я, кстати, думала сделать кератин. Выпрямить их к чёрту. Маша замирает. Пряди в её руке словно обжигают — как будто Таня предложила сжечь что-то ценное. — Нет. — Голос твёрдый, но не громкий. Как заповедь. — Только не это. Пожалуйста. Таня смеётся. Привычно, иронично, не догадываясь. — Ну ладно, Маша, не плачь, я ещё не записалась. Просто думала. Утром особенно злюсь — просыпаюсь, а они как гнездо. Клочья. Везде. Маша поднимается, нависает над ней. Пальцем поддевает упавшую прядь, закручивает её на палец. Смотрит серьёзно, слишком серьёзно для такого разговора. — Я люблю твои волосы. Именно такие. Сложные. Упрямые. Живущие своей жизнью. Которые мне в глаза лезут, когда мы целуемся, понимаешь? А ещё они пахнут яблоками… но сейчас — сигаретами. Хотя ты обещала не курить. — Это шампунь, между прочим, — уже не смеётся. Просто лежит и слушает. — Шампунь не при чём, — упрямо продолжает Маша. — Я говорю, они у тебя с характером. Каждый завиток. Я когда злюсь, беру одну прядь, вот так, — она снова накручивает волосы на палец, — и думаю: «Так, если она меня действительно любит, эта прядь должна сейчас послушно лечь». И она, представляешь, ложится. Почти всегда. Таня фыркает, поворачивается на спину, смотрит в потолок, в котором нет ничего, кроме далёкой темноты. — В смысле «почти»? Маша усмехается, прижимается ближе, щекой к Таниным волосам, как будто боится, что они исчезнут прямо сейчас, сгладятся, испарятся в воздухе. — Тань, ну правда, не надо. Таня долго молчит. Потом тянет руку, находит Машину ладонь, сжимает крепко. — Ладно. Пусть будет кудрявый ад.