Переживём

Воздух в лифте тяжёлый, пахнет жаром, потом, чужим телом. На стенке отпечаток ладони. Свет дрожит, кнопки мигают тускло. Маша стоит, опираясь плечом. Щека покраснела, воротник сбит, на ключице след от зубов. Волосы прилипли к виску. Грудь вздымается медленно, дыхание восстанавливается. Таня застёгивает джинсы. Голову не поднимает, но чувствует на себе взгляд. — Пиздец. — Что? — Ты реально думала, что я вижу в тебе маму… — Тань, мы уже закрыли эту тему. — Я просто до сих пор не могу осознать. Маша улыбается уголком рта. — Прости. Я действительно сходила с ума эти дни. — Когда мы выберемся отсюда, я тебе кое-что покажу. После этого ты точно поменяешь своё мнение. Маша поднимает брови. — Тань, я уже. — Правда? — Правда. Таня подходит ближе. Руки всё ещё дрожат, но лицо спокойное. Пальцем касается подбородка, потом целует. Медленно, без нажима. Лифт дёргается. Панель мигает зелёным. Они не обращают внимания. Целуются ещё раз. И ещё. Маша отстраняется: — Тебе же не придёт в голову прыгнуть снова? — Дома попрыгаем. Целуются уже на ходу. Лифт, коридор, шаги — всё на автомате. Таня жмётся ближе, Маша не отступает. Руки скользят под одежду, по спине, по шее. Дышат друг другу в рот, не разговаривают — не до того. У двери Таня перехватывает Машу за талию, одной рукой держит, второй уже шарит по карманам чужого пальто. Маша смеётся сквозь поцелуй: — Ты чего? — Ключи. — Там открыто. Таня толкает дверь плечом. Та поддаётся с глухим скрипом. Маша спотыкается на пороге, Таня придерживает, не отпускает ни на секунду. Одна сплошная связка — губы, руки, кожа. Внутри темно, тихо, тепло. Таня захлопывает дверь ногой. Маша уже у стены, задыхается, цепляется за плечи. Всё повторяется, только с большей жадностью. Без слов. Без пауз. Продолжение, а не повтор. Они уже в спальне, как дошли — не помнят. Простыни сбиты, футболка Маши на полу, джинсы Тани где-то в коридоре. Свет не включали. Всё в полумраке, в дыхании, в теле. Таня сверху. Держит Машу за бедро, целует шею, опускается ниже. Движения чёткие, ровные, как будто давно запомненные. Та выгибается, губы прикушены, пальцы сжимают ткань простыни. Всё живое, горячее, настоящее. Ладонь Маши быстро смахивает что-то с щеки. Раз, другой. Таня поднимает голову. — Ты чего, плачешь? Тебе больно? Маша мотает головой, выдыхает: — Нет. Но... остановись, пожалуйста. Таня тут же отстраняется. Ложится рядом, обнимает, успокаивает, бережно гладит по волосам. — Что такое? Маша закрывает лицо руками. Губы дрожат. — Я просто… Я не могу поверить, что этого могло не быть. Понимаешь? Я ведь правда думала, что ты уйдёшь. Что всё. — Понимаю, — тихо говорит Таня. — Но я не ушла. Маша кивает, слезы снова подступают, говорит срывающимся голосом: — Мы могли расстаться. Час назад. И всё. И я бы осталась вот с этим… с ощущением, что всё испортила. — Тише, тише. Считай, что это другая вселенная. В той всё пошло к чертям. Здесь — нет. — А цветы? — Хочешь, выкинем? Хоть в окно. Забудем как страшный сон. — Нет. Букет прекрасный. Просто записка ужасная. Таня улыбается, целует её в висок. — Хорошо. Записку сожжём. Всё что угодно. Только не плачь, ладно? Маша кивает, выдыхает. — Тань, ты прости, что я так... Можно мы просто полежим? — Конечно, — шепчет Таня, прижимаясь лбом к её щеке. — Только… я тебе кое-что обещала. Маша чуть отстраняется, смотрит на неё с удивлением. — Что? — Ну, там. В лифте. Я сказала, что после этого ты перестанешь думать, что я вижу в тебе мать. Маша улыбается сквозь слёзы. — Показывай давай, заинтриговала уже. Таня тихо смеётся. — Для этого надо встать… ну, по крайней мере, мне. Она поднимается с кровати, руками прикрывает грудь и живот. Машин взгляд скользит за ней, в уголках губ — усталая, но тёплая улыбка. — Какие мы сегодня стеснительные, это что-то странное... — Сегодня всё по-другому, — отзывается Таня. — Новая вселенная, ты забыла? — Хочешь сказать, что больше не будешь ходить по дому в одних трусах? — Я подумаю. Она находит футболку, натягивает её почти наугад, идёт к столу, по пути нащупывает выключатель. Щёлк — свет бьёт в глаза, размывает тени, выхватывает из полумрака стол, стул, стопку тетрадей. Маша моргает, смотрит ей в спину. Сглатывает, пытается дышать ровно. Простыня — к телу, на плечи, закрыться, спрятаться. «А вдруг она заметит...» Таня уже близко. Склоняется, что-то поправляет. Останавливается. Медленно поворачивается обратно — смотрит прямо на Машу. «Ну всё, это конец» — Только обещай, — говорит неожиданно мягко, — что не будешь смеяться. «Пронесло» Маша поспешно кивает. — Не буду. Обещаю. Таня опирается ладонями о край стола, телом подаётся вперёд, поднимает взгляд в потолок, будто вытягивает из памяти что-то далёкое. — Знаешь… У меня в детстве была подруга. Я тогда жила у бабушки, в области. Мы с ней всё лето ходили на речку, ели варёную сгущёнку, дрались на одуванчиках, ну, полная романтика… А потом она уехала — без предупреждения, даже не попрощалась. Я жутко злилась. Не из-за того, что она меня бросила. Просто… было страшно, что мы забудем друг друга, как будто лета и не существовало. Таня улыбается, но взгляд остаётся где-то на потолке. — И вот тогда бабушка сказала мне: «Если хочешь что-то сохранить — запиши. Вещи теряются, люди уходят. А если запишешь — оно навсегда останется твоим». Пауза. Таня чуть качается на носках, потом смотрит на стол, пальцами поправляет что-то — может, ручку, может, просто жест. — С тех пор я… ну, записываю. Всё важное. Чтобы осталось. У Маши замирает дыхание. Она чувствует, как по спине пробегает тонкая дрожь — не от холода. От стыда. От страха. От ощущения, что сейчас её разоблачат. Таня быстро шарит по столу — как ребёнок, решивший срочно что-то показать. Находит. Выпрямляется, прижимает тетрадь к груди, словно это священная библия. Разворачивается и почти вприпрыжку возвращается к кровати. Маша сидит слишком выпрямленно. Простыня вздёрнута под подбородок. Пальцы белеют на ткани. Таня заваливается рядом — локоть в подушку, бедро к бедру, всё тепло и близко. Целует её в щёку — небрежно, по-домашнему. — Это мой личный дневник, — говорит торжественно, чуть хрипло от возбуждения. — Но от тебя у меня секретов нет. «А у меня теперь есть» Таня открывает первую страницу. Маша улыбается. Внешне. Губами. Но внутри — страх. Животный. Как будто сейчас ей озвучат смертный приговор. — Я тебе кое-что прочитаю, — продолжает Таня с энтузиазмом. «Пожалуйста, только не сегодняшнее. Только не то, что я уже читала. Пожалуйста» Маша кивает, чуть ближе прижимается, зарывается носом в Танину шею. Прячется. Иначе не выдержит. Таня устраивается поудобнее, кладёт тетрадку между ними, раскрывает. — Сейчас, сейчас… — бормочет, быстро листая. Пальцы чуть дрожат от нетерпения. — Я, если честно, даже не помню, где тут что. Маша смотрит на неё искоса, из-под ресниц. Таня вдруг замирает. — Ой. А тут я, видимо, плакала. — Она наклоняется ближе: слова на бумаге расплылись, чернила побежали. Смеётся неловко. — Хотя ничего грустного не написано. Странно. Маша видит всё. Особенно то, как пятно от слезы потемнело ближе к центру. Пятно от её слезы. А Таня смотрит и думает, что плакала она. Хочется сказать: «Нет, не странно. Это я. Я всё читала. Я всё знаю». И потом добавить: «Прости меня, пожалуйста. Прости, что залезла к тебе в душу». Но получается только молчать. Смотреть, как Таня листает дальше. И улыбаться. — А, вот. Смотри! Маша чуть приподнимает голову. Таня читает вслух: 13 ноября. Сегодня я впервые увидела, как Маша боится. Нет, не в каком-то большом смысле. Просто она пыталась прибить паука в ванной:) Я зашла, когда она уже стояла с тапком в руке. Говорила: «Ты только не прыгни на меня, ладно? Я тебя очень прошу». Потом вздохнула и добавила: «Нет, я так не могу». И я не выдержала — засмеялась. Она обернулась, вся раскрасневшаяся, волосы растрёпаны, щёки горящие, глаза испуганные. Посмотрела на меня, и вдруг — тоже засмеялась. Такой странной, немного детской, виноватой улыбкой. Как будто я поймала её за чем-то нелепым. А она и не скрывается. И тут я осознала: я люблю Машу не за силу. Не за взрослость. Не за то, как она говорит, не за то, как держится, не за то, что она «Мария Генриховна». А за это — за растрёпанные волосы, за смех, за то, как она признаёт свой страх, не делая из него трагедии. За то, как в ней живёт какая-то другая, тонкая Маша — будто младше меня, будто всё ещё учится, всё ещё ищет, всё ещё не знает, как правильно, но старается, как может. Она у меня самая лучшая. Таня замолкает. Тетрадь лежит раскрытая между ними, страницы чуть вздёрнуты в середине, как лодка. — Ну что, убедилась? — говорит она, чуть улыбаясь. В голосе — ни наигрыша, ни давления. — Никакая ты мне не мама. Тебя же саму нужно контролировать, чтобы ты ничего не натворила. Маша кивает. Спокойно, почти сразу. — Убедилась. Пауза. Она тянется ближе, целует Таню в шею, ладонью касается её локтя. — А теперь… можно мы это отложим? Таня сжимает губы, будто собирается возразить, но тут же сдувает с лица прядь и смеётся. — Ммм, давай чуть позже. Тут самое интересное начинается. Маша лишь сильнее прижимается, скользит губами к ключице. Голос мягкий, грудной, почти мурлыкающий: — А я тебе не интересна? Пауза. Таня прикусывает губу, но не отвечает. Только проводит пальцем по строчке, как будто очень сосредоточена. Маша не отступает. Оставляет поцелуй за ухом. Пальцы — под футболку, по животу, медленно, лениво. Шепчет: — Там, конечно, дневник… Но здесь — живое тело. Тепло. Запах. Поцелуи. Ну? Таня усмехается. Переводит взгляд на неё, нежный, чуть поддразнивающий. — Там как раз про это. И про тебя много всего. Я сейчас покажу… Маша отворачивается, смотрит в сторону. «Блять, впервые не сработало» Тянется к простыне, натягивает повыше — будто бы от холода, но на самом деле — чтобы спрятаться. Хотя бы на мгновение. — Вот, — говорит Таня, указывая пальцем в середину страницы. — Кажется, это как раз в тему. Про… Ну, сама посмотри. Маша чуть хмурится, наклоняется. Уголки губ натянуто вежливы — как будто хочет улыбнуться, но не может выбрать, как. Таня уже читает вслух: 6 ноября Сегодня мы с ней впервые обсуждали секс. Ну, не считая моего влюблённого бреда про апогей… тогда, в Сочи:) На этот раз мы говорили о том, что девушке с девушкой в этом плане проще, т.к. мы знаем, как устроено женское тело. Маша засмущалась, призналась, что стесняется спать со мной, потому что боится сделать что-то не так и разочаровать меня. Я благодарна ей за такую откровенность. Признаться в страхе — уже большой шаг. Маша, наверное, думает, что я опытная, потому знает, что у меня были отношения с девушками. Но, на самом деле, я боюсь не меньше, просто не показываю этого. Я хочу, чтобы ей было спокойно рядом со мной, поэтому стараюсь делать вид, что всё под контролем. А у самой ноги подкашиваются лишь от одной мысли о том, что когда-нибудь я смогу к ней прикоснуться. В голосе Тани звучит что-то новое — не лёгкость, не ирония, не привычная домашняя интонация, а тихое… почти благоговение. Словно произнесла исповедь, но всё ещё не верит, что это её слова. Маша молчит. Смотрит на угол простыни, на собственные пальцы, на застывший сгиб чужого плеча — куда угодно, лишь бы не ей в глаза. «Странно. Я не помню эту запись…» — Ну? — голос Тани заставляет вернуться в реальность. — Ты помнишь, что случилось на следующий день? Маша моргает. Пауза. Голос почти не дрожит: — Помню, конечно помню. Я тогда чуть не умерла от страха. Таня усмехается, приобнимает её за талию. — Я тоже. Но это было чудесно. Маша кивает, не глядя. Таня перелистывает дальше: — Вот оно… 7 ноября Мы впервые переспали. Я в жизни не видела тела красивее. Маша очень волновалась, сказала что не знает как это должно происходить между двумя женщинами. Я ей объяснила, успокоила её. Хотя сама пиздец боялась. Но всё прошло замечательно. Она очень нежная. — Я тут, конечно, не слишком красноречивая, — говорит Таня, закрывая ладонью угол страницы, словно защищает написанное. — Но, по-моему, это одно из самых ценных воспоминаний. Маша улыбается — быстро, рефлекторно: — Да, я им тоже очень дорожу. И сразу — укол под рёбра. «Ты врёшь. Ты уже читала это. Украдкой. Без спроса. И теперь делаешь вид, что впервые слышишь» Таня хмыкает: — Знаешь, я иногда сама перечитываю — и не верю, что это писала я. А потом вспоминаю — и всё в теле отзывается снова. Маша кивает. «Отзывается снова. Да. Вот и у меня сейчас — тоже» Наступает тишина. Долгая. Ужасно долгая. Таня уже не суетится. Не спрашивает. Не читает вслух. Просто смотрит куда-то вниз, в дневник, и время от времени медленно сжимает пальцы. Что-то в ней меняется — незаметно, как сдвиг тени. Неловкость? Нет, не совсем. Скорее… нерешительность. Потом она чуть глубже вдыхает. Поворачивает голову. Осторожно. Даже излишне. — Маш… — тихо, с запинкой. Маша вздрагивает, как будто её окликнули в полусне. Таня замолкает. Смотрит на неё, потом отводит взгляд. Щёлкает пальцами по краю страницы. Раз, два. Неуверенно. Потом снова: — Я вообще-то… Я не просто так дала тебе почитать. Я… Голос дрожит, как если бы она подбирала слова заранее — и все заранее оказывались неправильными. — Просто есть вещи, которые легче написать, чем произнести. Она снова утыкается в дневник. Пальцами выводит непонятные узоры на полях. Нервное. Потом резко встаёт. Так резко, что Маша вздрагивает. И отходит к письменному столу. — Подожди, — бросает Таня, хотя её никто не торопит. — Я, сейчас… тут… Она шарит рукой по ящикам, отодвигает книги, какие-то коробочки. Свет из настольной лампы мягкий, но жёлтый, и Таня морщится, присматриваясь. Рука натыкается на что-то, выдёргивает шнур, перекладывает вещи. — Это — говорит она, не поворачиваясь. — Это не только из-за мамы. То есть… да, я хотела, чтобы ты убедилась, но… Она на секунду замирает, стоя к Маше спиной. Потом продолжает, чуть тише: — Но это было не главное. Не всё. Я просто… я думала, что если скажу напрямую, ты не сможешь это принять. Или… или не захочешь. Или я сама скажу не так… Она запинается, перебирает что-то в ящике. Рывком выдёргивает коробочку, ставит её на край стола. Внутри — канцелярский мусор: резинки, скрепки, блестящий сломанный брелок. Она роется, шумит. Суетится. — Короче, я подумала, что лучше, если я просто… напишу. Не сразу. Не явно. Чтобы у меня была возможность передумать. Но я больше не хочу скрывать. Таня находит то, что искала — крошечный карманный фонарик. Она зажимает его в руке и ещё секунду стоит молча, дышит тяжело. Смотрит прямо на Машу, но глаза у неё — будто стеклянные. Не злые. Беззащитные. Ничего не говорит. Просто возвращается обратно и садится на край кровати. Не как обычно — не рядом, не поудобней, а почти на краешек. Так, что матрас еле прогибается под её весом. Маша вздрагивает, когда Таня вдруг наклоняется и быстро целует её — не страстно, не требовательно, просто резко, с каким-то внутренним отчаянием. — Если этот поцелуй будет прощальным, я пойму. Секунду назад Машу мутило от стыда, а теперь вдруг стало страшно. По-настоящему. — Таня… да что такое-то? — Подожди. Я… сейчас объясню. Только не перебивай. Маша сжимает челюсть. Кивает. — Этот фонарик, — Таня поднимает руку, и фиолетовое стекло линзы чуть светится в мягком свете комнаты, — ультрафиолетовый. Им проявляют чернила. Они… такие, что их видно только при свете. Их даже дети делают — сок лимона, стиральный порошок, уксус с пищевой содой… или покупают фломастеры, в которых уже есть этот состав. Я купила. — Что?… — Я там на последней странице написала... для тебя. Точнее, про тебя. Таня кладёт фонарик Маше в руку, не касаясь пальцев, и отводит взгляд. — Можешь читать. Сейчас. Или когда захочешь. Или не читать вообще. Но если ты прочтёшь… Я буду готова к любой реакции.