Переживём

— Телефон отдай. — Игорь Яковлевич! — Таня встаёт на цыпочки, стул под ней шатается. — У меня в театральном весь первый курс был посвящён пластике, не забывайте. — Я Валерьевич — это во-первых. А во-вторых… — Он берёт её под колени, закидывает к себе на плечо. — Ты — не первая училка, устраивающая дебош в кабинете директора. Меня таким не удивишь. Таня сопротивляется — не из агрессии — ради приличия. Старая привычка доигрывать до конца даёт о себе знать. Она бьёт Игоря по спине его же телефоном. Затем чувствует, как ноги снова касаются пола. — Возвращаю, — говорит, лукаво улыбаясь и меняя кражу на коньяк. — Всё равно ведь не позвонишь... — С чего ты взяла? — Игорь обиженно вскидывает брови, расстроенный тем, что его провокация привела не к откровениям, а к боли в шее. — Я недостаточно убедителен в своих угрозах? — Ты недостаточно убедителен в своём выборе, — заявляет Таня с довольной улыбкой, предвкушая вопрос. — В смысле? — Если ты записал любимого мужчину как «жена», причём без сердечка — значит, всё ещё сомневаешься. — Что?.. Как это вообще связано с темой нашего разговора? — Никак. — Она машет полупустой бутылкой в воздухе. — Во мне сейчас говорит эта прелесть. Не ищи здесь смысла. — Между прочим... — Игорь снимает пиджак, встряхивает его, аккуратно вешает на спинку стула. — Нам этот коньяк подарили на годовщину. А ты всё выпила. — Ну, не всё. — Таня протирает горлышко рукавом толстовки, смотрит с вызовом. — Передаю алкоэстафету тебе. Она садится на край стола. Массирует виски в надежде вернуть фокус зрения. — Годовщина — это хорошо... — Смиряется с тем, что перед глазами всё плывёт. Смеётся с того, что Игоря теперь два. — И чё, сколько вы уже? — Восьмой год. — Ого... «Побольше, чем некоторым актёрам», — передразнивает, зачем-то пиная ножку стула. — Извините, что цитирую без разрешения. — Извиняю, — хрипит Игорь, с трудом выдыхая после трёх глотков, выпитых залпом. — Только ты забыла ключевое слово: «твоим». Твоим актёрам, Таня. — Он назидательно кивает, не желая оставлять пространства для споров. — Ключевое слово здесь — у-воль-не-ни-е. Понимаешь? От того, что мы пошутили — моя жизненная позиция не изменилась. — Твоей жизненной позиции и дня нет. Она же совсем новорождённая! — Да, ты прав. Теперь у меня новый ребёнок — упрямство. — У-у, закусывать надо, моя хорошая. — Игорь хлопает её по плечу, обнимает одной рукой. — Ты же плохенькая совсем. — Увы, не угощают… — Это не беда. — Он развязывает болтающийся на груди галстук, бросает в сторону, даже не глядя. — Пошли к Маше. — Что?.. — Что слышала. — Игорь идёт к двери, поторапливает: — Быстрее давай. И бутылку захвати.

***

— Тебе посветить фонариком? — Я сама. — Ты «сама» уже десять минут. Зачем вообще было закрывать её кабинет? Вряд ли так много желающих... Звук резко распахнувшейся двери, ударившейся о стенку, перебивает возмущения Игоря. — Даже ветер над тобой сжалился... Они входят внутрь, практически вися друг на друге: жест, казалось бы, достаточно интимный, но в их случае — необходимый. Нога у Тани предательски затекла: то ли в тот момент, когда она ловила баланс на стуле, удерживая в заложниках чужой телефон. То ли в ту самую секунду, когда прозвучало «пошли к Маше», ставшее призывом к панике для всего тела. — Почему именно сюда? — спрашивает, пытаясь сделать глоток прямо из чужих рук, но встречая сопротивление. — Хватит с тебя. — Может, хоть расскажешь, что мы тут делаем? — Добываем еду. — Игорь отводит Таню к креслу, тянется к выключателю. — Не надо! — Почему? — Ты часто видел воров, включающих свет во время грабежа? — Мы не воры. Мы свои. Маша ведь твоя девушка — всё законно. — Ну, не то чтобы всё... — Таня закидывает ноги на стол. — И вообще, лазаешь по её шкафам ты. — Потому что ты не знаешь, где искать. — А ты что, знаешь? — Обижаешь, — говорит Игорь куда-то в вешалку, сиротливо висящую без дела. — А вот и оно… Он садится на корточки, гремит чем-то. После этого раздаётся звук падения: Таня хочет посмотреть, но не может из-за неудобного ракурса и темноты. Только делает молчаливый вывод, что некая конструкция, до этого безупречно стоявшая, теперь безжалостно разрушена. — Конфеты с коньяком, между прочим, — докладывает, заметая следы преступления. — Ирония судьбы — не иначе. — Откуда ты знал, что они там? — Я тебя умоляю... — Он уже рвёт упаковку зубами, выкидывает плёнку мимо мусорки. — Чистой воды логика. — Объясни. — Маша — самый красивый завуч в школе. Только без ревности, ладно? Очевидно, что ей дарят больше всего подарков: и цветов, и конфет. Если с вениками всё понятно — они просто стоят на подоконнике и ждут своей смерти, то со сладостями дело обстоит гораздо интереснее. Она у тебя любит сидеть на диетах, поэтому бросает всё, что ей надарили, в учительской. Там уж точно найдутся те, кому плевать на фигуру. Но, как и у любой женщины, у неё должны быть секреты. Поэтому одну коробку она оставляет себе. Почему именно в шкафу с одеждой? Так это же элементарно — простая уловка для самой себя: хочешь влезть в платье — не ешь. Ужасно, конечно — я такое не поддерживаю. Но что поделать… её не переубедить. — Ахуеть. — Хочешь, добью тебя своей логикой? — Попробуй. — В том, где именно лежат конфеты — тоже есть смысл. Они внизу. Ты же слышала, как что-то упало? Так вот то были книги, стоявшие поверх коробки. Сначала — духовная пища, потом — физическая. — И почему ты работаешь директором, а не сыщиком?.. — Потому что для того, чтобы быть сыщиком — недостаточно уметь нести всякую чушь с серьёзным лицом. — Ты меня наебал, да? — А ты не матерись в кабинете завуча. Это священное место. Не то что у меня… — В этом священном месте… — Таня вовремя одёргивает себя, смеётся в кулак. — Так если ты не догадался — откуда ты знаешь? — Если я во всех подробностях начну рассказывать тебе про то, как она тайком ела в школе, чтобы муж не видел — ты начнёшь проклинать его и говорить о том, как ненавидишь мужчин. А оно мне надо? — Я не ненавижу мужчин. Я просто не люблю людей. Вне зависимости от пола. — Ух ты, как мы заговорили… — Игорь достаёт самую большую конфету из коробки, протягивает ей. — Это в связи с чем такое? — Потому что… — Таня откусывает, пытается жевать и отвечать одновременно. — Потому что все вокруг неблагодарные. Что мужья, что зрители, что дети… — Так-так-так. — Он садится рядом, предвкушая интересный разговор. — Вот и подошли откровения… — Это началось не с меня. Ты видел, какой одушевлённой я вернулась после Сочи. — Вы обе. — Да, но я не про Машу сейчас. Ты же знаешь, как нас раскритиковали там? — Наслышан. — И меня это даже не задело, представляешь? Я подумала: да плевать, пусть говорят, что я не вписываюсь в какие-то стандарты и так далее. Буду делать назло. — И что дальше? — И что дальше… Я придумала новый спектакль. Даже с Машей ссорилась из-за того, что писала ночами, отказываясь от еды и воды. — Это у вас семейное… — И знаешь что? Дети просто сказали: «мы ничего не поняли». — Тань, вот именно — они дети. В их возрасте ещё по мультяшкам фанатеют, а не осмысляют всего Шекспира… — Речь про старших. Я в пятнадцать лет уже смотрела артхаусные фильмы и знала наизусть всего Целана. А они что? Я дала им почитать сценарий, оставив место для размышлений. Причём тема была остросоциальная, я долго не решалась на это. А в итоге: «чё?», «а объясните, что это значит?» — Ну давай я почитаю и объясню им, если тебе не хочется. Не создавай себе проблем. — Шутишь что ли? Самое унизительное для автора — раскладывать всё по полочкам. И не важно, кто это делает — сам автор или его добрый товарищ. Один хер — зрители ничего не поняли… — Это не значит, что ты не состоялась как писатель. Это значит, что люди не способны осмыслить твою творческую идею. Это же круто, в конце концов! Сама говоришь, что смотрела артхаус с пятнадцати лет — получается, должна понимать, что есть такое искусство, которое не для всех. — «Искусство не для всех» выступает на специальных показах и находит понимающую публику. — Ты тоже найдёшь. — Где? В старом актовом зале, построенном на месте столовки? — Тань! Ну хочешь… — Игорь мычит, щёлкает пальцами в воздухе. — Я куплю тебе качественное оборудование, сделаю ремонт из своего кармана! Только не уходи. — Вот видишь, — разочарованно хмыкает Таня, — всё у тебя сводится к деньгам. Разве здесь есть место для творческой мысли? — По-моему, кто-то очень устал. Я не беру на себя роль психолога, мне же запретили… Но я, — он акцентирует внимание на этих словах, — чисто по-человечески могу предположить, что любой, переживший столько всего за месяц — может просто сойти с ума. Так что ты ещё легко отделалась со своим выгоранием. — Игорь, сам же помнишь — тебе запретили быть психологом. Не ставь мне диагнозы. — А как назвать молодую девушку, в одночасье отказывающуюся от того, чем жила, кроме как выгоревшей? — Прозревшей. — Танечка, может, ты в секте? — Игорь, пожалуйста… — Таня закатывает глаза, отворачивается. — И так тошно. — Потому что закусывать надо! — Это не от алкоголя. — А от чего? — От невысказанных слов. — А давай… — Если ты предложишь мне какую-нибудь психологическую практику — я уйду. — Давай мы чисто по-дружески, в рамках дружеского эксперимента, попробуем одну… совершенно дружескую практику? — Ты же не отстанешь, да? — Конечно не отстану. Ты всё ещё моя подчинённая, а я обязан следить за состоянием своих коллег. Тем более, находящихся на рабочем месте. Пусть и не совсем в рабочем состоянии… — Ну говори уже. — Представь, что я — тот самый зритель-дилетант, который сидит в первом ряду, щёлкает семечки и говорит, что нихера не понимает в этом вашем искусстве. Выскажи мне всё в лицо. — А физическую силу применять можно? — Боюсь, я не обучался сценическому бою в театральном, поэтому не смогу достойно ответить. — А ты что, способен замахнуться на девушку? — Ты — не девушка, — без предупреждения начинает Игорь. — Ты — отстойный режиссёр, спектакль которого я не понял, и требую вернуть деньги за билет. — Если бы мне платили за это… — вяло отвечает Таня, не спеша вступать в игру. — Так и знал, что всё у вас в театре сводится к деньгам, — уверенно продолжает Игорь. — Нет у тебя души. И творчество твоё — второсортное. — Но такие как ты не достойны даже украденного у конкурентов спектакля! — наконец выдаёт Таня. — Я так и знал! — Он вскакивает, подходит ближе, вглядываясь ей в лицо. — Скажи честно — воруешь идеи? А может вообще… — Игорь щурится, склоняется над ней. — Точно! Как я раньше не догадался... Может ты вообще скачиваешь готовые сценарии из Интернета, меняешь имена, пару реплик — и всё: смотрите на меня, я такая талантливая, придумала всё сама! — Вот поэтому я и ненавижу таких мудаков, как ты! — Таня встаёт, даже не шатаясь. Алкоголь в организме капитулирует перед накопившейся агрессией. — Вы умеете только потреблять и поливать авторов говном, когда ваше величество что-то не устраивает. Вам плевать на то, что я жертвую едой, сном, отношениями с любимым человеком, чтобы написать то, что вы посмотрите мельком, скажете: «ну такое себе», и побежите на какого-нибудь Колобка. Потому что это — единственное, что вы можете осмыслить! — Лучше я заплачу свои триста рублей за проверенного Колобка, которого ставил психически здоровый автор, не одержимый своей писаниной! — Игорь хватает бутылку, опустошает её до конца, уже почти кричит: — А то у тебя, наверное, и с нервами не всё в порядке, раз ты так возвышаешь эту херню из головы! Зачем мне показывать такое своим детям?! — Самое страшное, — Таня переходит на пугающе контрастный шёпот, — не то, что ты и тебе подобные существуют. Самое страшное — то, что ваши дети ничем не будут отличаться от вас и вырастут… — Какими?! — перебивает Игорь, подходя вплотную. — Адекватными? — Ебаными потребителями, — отвечает, не прерывая зрительного контакта ни на секунду, — которым без разницы, кто и что им показывает. Они сначала придут на мою постановку, не смогут досидеть даже до середины, а потом с радостью побегут смотреть что-нибудь попроще и потрешовее, потому что их приучили к жажде зрелищ. Прямо как глупых собачек, которых только помани косточкой — и они тут же сожрут её, не став разбираться: ядовитая ли она, краденая ли, а может вообще — их кормят браконьеры, желающие нажиться на дурачках. Но самое отвратительное, что эти браконьеры — в прошлом такие же отчаявшиеся авторы, как и я, вынужденные писать на заказ, чтобы прокормить свою семью и понимающие весь ужас своего положения. Но это не оправдывает их. Уж лучше я буду недоедать несколько месяцев, чтобы обеспечить комфортные условия жизни для своей девушки, чем пойду писать какие-то клишированные помои на радость избалованной публике. А такие как вы — вечно будут чем-то недовольны. Поэтому я лучше умру, чем буду ориентироваться на вас! — Так, всё. — Игорь отступает, замечая, что Таня вот-вот заплачет. — Ещё смертей нам тут не хватало. — Он убирает прилипшие ко рту волосы, которые она даже не замечала, гладит её по голове. — Тихо-тихо, ты молодец. Тебе станет легче. — Вы вечно будете чем-то недовольны… — повторяет, уже захлёбываясь в слезах. — Вам то мало, то много, то недостаточно оригинально, то слишком сложно… А я больше не хочу ориентироваться на критику людей, которые при первой возможности отвернутся от меня и побегут смотреть что-нибудь «поинтереснее», так и не поняв, что самое интересное — презирать таких диванных критиков и высмеивать их в своих спектаклях! — Ты гений, спору нет. — Игорь обнимает её, по-отцовски прижимает к себе. — Я убедился в этом ещё раз. Клянусь, что буду беречь твой талант и открою на него глаза всей школе. Ты ещё раз доказала свою ценность. — Я устала что-то доказывать, — стонет прямо ему в плечо. — Игорь, мне не надо, чтобы людям насильно открывали глаза. Я хочу, чтобы они сами всё поняли и добровольно пришли ко мне на спектакль. Но я не хочу прибедняться, говоря, что готова работать ради трёх зрителей, действительно ценящих искусство. Слишком большие жертвы для такой маленькой аудитории, понимаешь? — И что? — Он ослабляет хватку, пытается дать ей отдышаться. — Ты не вернёшься в искусство, пока не соберёшь Олимпийский? — Мне не нужен Олимпийский. Но актовый зал, полный понимающих глаз, я заслужила. — И… — Игорь окончательно отстраняется, смотрит в недоумении. — Что ты будешь делать, пока человечество в процессе осмысления? — Двигай Маргариту. — Тань… — У этой истории не будет счастливого конца. Устраивай меня училкой английского. Я всё сказала.