Переживём

— Татьяна Викторовна, что у нас дальше по плану? С восьми до восьми мы были заняты детьми. А теперь? — А теперь мы сами будем вести себя как дети. Таня подходит к морю, вновь пиная воду ботинком, будто желая отомстить ей за то, что она всегда холодная и плавать на осенних волнах месяц назад было крайне неприятно. В её поле зрения попадает железная балка — конструкция, по странности и ненадёжности способная конкурировать с разваленной беседкой, от которой они отошли сразу после спонтанного видеоблога — когда наговорились вдоволь и решили, что ходить вдоль пляжа, рассуждая о том, что Сочи без полуголых туристов гораздо краше — лучшая идея. — Ты же не встанешь на эту… Маша подбегает к Тане и хватает её за локоть, пытаясь уберечь то ли от риска падения, то ли от ржавых гвоздей, торчащих в разные стороны, то ли от ребяческого склада ума, бороться с которым нужно явно иными способами. — …херню. — Я уже, давай за мной. — Я… — Отмазки по типу «я на каблуках» не работают. — Таня оборачивается, оценивая, насколько сподручно Маше держать её в таком положении. — Твои смешные тапки не жалко утопить. — Они твои. — У нас твоё-моё нет, — говорит со странным акцентом, будто пародирует их наполовину давнего знакомого, чьё имя они обусловились не произносить по дороге сюда. — Давай за мной! Таня, решив подать относительно смелый пример, выскальзывает из куртки, в рукав которой так старательно вцепилась Маша, и делает несколько самостоятельных шагов, но не уходит далеко на случай, если та захочет последовать за ней, оперевшись на крепкое плечо. — Ты на досуге прочитала Библию и теперь думаешь, что тоже можешь ходить по воде? — Лучше! Я видела видос, где мужик делал сальто прямо с пирса. — Ты совсем с ума сошла? Таня! Иди обратно. — Не могу. Давать заднюю не в моих принципах. — Перестань, ты меня до седых волос довести хочешь? — Довести да. Но не до седины, а вон до туда. — Она вытягивает руку, указывая на конец железяки, расположенный на расстоянии буйков и почему-то смещённый влево. — Пошли, трусишка. — Тань, хватит, это не смешно. Ты понимаешь, что можешь упасть в воду? А если пласт треснет и ты провалишься? Да тут каждый шаг может закончиться летальным исходом! Таня, так… Слово «нельзя» не успевает родиться на свет. Его перебивает: — Таня, поставь меня на место! Ты сумасшедшая? Если умирать — то хотя бы не одновременно и не так глупо. — Ты что, не знала, что я два года работала спасателем в аквапарке? — сочиняет на ходу, с каждым шагом оправдывая себя тем, что на третьем курсе у них был похожий этюд и она действительно была лучшей в удержании баланса и катании однокурсниц на руках. — Я спасла столько чужих жизней, что с двумя родными точно справлюсь. Маша не отвечает — её привычка активно жестикулировать, выражая возмущение, подсказывает вести себя тихо, не провоцируя свободного падения. — Давай договоримся: будешь ворчать, когда ты реально поседеешь — может, не без моей помощи, и станешь бабушкой хотя бы в одном смысле. Вот тогда я буду готова послушать всю твою паранойю про столбняк, мою надорванную спину и пауков, живущих в этой трубе… — Фантазёрка… — произносит почти не раскрывая губ, будто малейшее движение способно столкнуть их обеих в море. — А что, пауки правда могут жить под водой? — Конечно могут. Я на первом курсе медицинского делала про это доклад. — Это что за институт такой, где учат лечить всякую гадость? — А то что я почти стала хирургом тебя не смущает? — Смущает конечно. Ты же могла довести себя до переутомления с таким графиком… — В смысле? — Ну как… С утра — в театральный, изображать всяких зверушек, затем — сразу в аквапарк, спасать людей, после этого — быстрый перекус на ходу и лекция о том, почему врачам нельзя пить на рабочем месте… Да ты прямо героиня. — Ага… не веришь мне, значит. Ну, тогда бесплатный аттракцион закончен… — Таня возвращает её в недовольное вертикальное положение, только теперь в нескольких уверенных метрах от берега. — Милости прошу. Дальше — своими ножками. — Ты главное сама себе верить не начинай, а то потом на полном серьёзе будешь рассказывать, что играла в отчётном спектакле вместе с Марлен Дитрих. — Да. А потом лично вырезала ей аппендицит. — Она берёт Машу за руку, уже не настаивая на их продвижении — лишь старательно пытается удержать её тут. — У меня насыщенная жизнь, а ты что думала? — А я думала, что всегда хотела жить так же… Маша почти небрежно выпутывается из заботливо-слабой хватки, практически стряхивая чужие пальцы с собственного запястья, и устремляется вперёд достаточно решительно, чтобы убедить ржавые гвозди не путаться под ногами, но не достаточно, чтобы впечатлить Таню своей мимолётной смелостью. — И от кого ты сейчас убегаешь? — интересуется с тактичностью психолога, не спеша следовать за ней. — От Марлен Дитрих? От пауков? А может, от собственных мыслей? — Не иди за мной, — звучит как вызов. — Размечталась, — звучит как «я и не собиралась, но из упрямости сделаю это». Маша, расстроенная явно не настолько, чтобы ступать на чересчур подозрительный пласт трубы, останавливается у места, где криво спаянный шов особо удачно вписывается в границу воды, синеющей на этом уровне глубины. Таня, не окутывая своё приближение никакой интригой из-за скрипа, раздающегося под ногами, подходит вплотную и обнимает её со спины. — Это пародия на Титаник? — Ты что, плачешь? — Нет. — А плечи чё дёргаются? Потанцевать захотелось? — Ради бога… — Давай я буду твоим богом. Видишь, даже по воде ходить научилась. Теперь ради меня расскажи, что тебя так расстроило? — Самооценка у тебя что надо… — Зато ты улыбаешься. — Это потому что ты говоришь всякие глупости. — Хочешь я тебе расскажу все матерные анекдоты, которым меня научил дед? До конца жизни смеяться будешь. — Вот в этом и дело. — Да брось, вы даже не были знакомы. Или баба Маша — это и есть ты? А ну-ка… посмотри на меня. — Таня дёргает её за рукав пальто, не позволяя себе слишком резких движений. — Так-так-так… — начинает ещё до того, как Маша убирает прилипшие к лицу волосы и выныривает носом из воротника. — Веснушки такие же, и глаза зелёные… правда немного ярче, но зелёные. Даже нос похож… ну, когда он не мокрый и не красный. Прямо копия. — Что, твою бабушку правда так звали? — Да… почти. Ну, только не Мария, а Марфа. Или Марина… Да пофиг. Всё равно я её не любила. Она деда табуретом по голове ударила, и он навсегда остался дураком. — Что ты несёшь? — Не несу, а красочно описываю. Ты должна знать историю своей будущей семьи. — Что, прям должна? — Да. Поэтому я расскажу тебе её попозже, а пока забудь весь этот бред. А то ещё ляпнешь при папе, а мне оправдываться… — То есть твой дедушка не был дураком? — Нет. Он работал клоуном в цирке. — Таня подносит указательный палец к Машиным губам, избавляя себя от необходимости говорить «я сейчас обижусь» вслед за шуткой, родившейся в их головах одновременно. — Да, ха-ха-ха, очень иронично, посмеёмся над этим позже. Но до этого он был военным, поэтому выпытывать правду у меня в крови. — Ну беги на берег, набивай карманы камнями и возвращайся. Будешь кидать в меня булыжники, пока я не сознаюсь в бездарно прожитой молодости. — Вообще, я планировала вынуть шнурок из ботинка и угрожать тебе повешеньем, но так тоже можно… — Таня приподнимается на носках, будто пытается дотянуться до правды телом. — Так что там с молодостью? — Её больше нет. — Правда? А я боялась, что через пару часов ты оставишь меня одну, побежав на пары. Или первый курс можно прогуливать? — Ну хватит. — Ты права. Лучше обмотаться шерстяным платком, завести Глянцу пару подружек и связать пледы для всей школы в благодарность за достойную пенсию. — Неподходящее место для стендапа. Надо на набережной — там хоть денег подкинут. — Стендап? Это я могу. Только ты потом всю жизнь будешь краснеть за меня, вспоминая о том, как я шутила про трёх мужиков, которые… — Да жить-то не так долго осталось. Поэтому не страшно. — Маш… — Что? — Если ты сейчас скажешь, что у тебя какой-нибудь смертельный диагноз — я сброшу тебя в воду. — Чтобы добить? — Чтобы режиссёр нашей судьбы сжалился над нами и дал нам передышку. Такие клишированные сюжетные повороты мы не приветствуем. — Да расслабься ты, я просто грущу, никто не умирает и в ближайшее время не собирается. — Тогда что не так? — Не так. — А можно ответ поконкретнее? — Это не ответ. Это призыв задать вопрос как полагается. Таня, находясь в смятении от мыслей о влюблённом Глянце, предполагаемых похоронах и режиссёрах — то ли театральных, то ли тех, что свыше, не сразу понимает, что от неё хотят. И только после того, как на лице Маше появляется улыбка — сознательно вымученная, но отчётливо переносящая их к прошлому месяцу и тёмному небу, пародирует саму себя: — Какой твой самый большой секрет?