Переживём

— Если бы я была художником, то рисовала бы только тебя. Ты невероятно красивая. — Спасибо, конечно, но… — Маша обмахивается краем одеяла, проклиная батареи, жарящие слишком сильно, свою стеснительность, мешающую ей полностью раскрыться, и ватные ноги, не способные встать и дойти до одежды, отброшенной в угол. — Часто ли ты задумываешься о том, чтобы рисовать голых женщин? М? — Только когда они разговаривают таким сексуальным голосом с хрипотцой. Маша, восприняв комплимент как замечание в сторону своей уязвимости, прокашливается и тянется к стакану с водой, заботливо поставленному на тумбочку для случаев, когда философские разговоры о солнце на потолке и чувстве юмора заканчиваются закусанными губами и сдавленными стонами. — Дай мне. — Я… — она запинается, вытирая подбородок то ли от капель, пролившихся между жадными глотками, то ли от едва успевшего закончиться марафона. — Я всё выпила. Но в холодильнике есть ещё. Возьми, если хочешь. — Шутишь что ли? Я отсюда до вечера не вылезу. — Таня притягивает Машу к себе, путаясь в одеялах и стараясь не сломать то хрупкое доверие, позволяющее им лежать и разговаривать о чём-то отстранённом, будто полчаса назад они не расстроили кровать окончательно. — Ты, кстати, тоже. — Стой. — Она упрямо расставляет руки по бокам от Таниной головы, не давая повалить себя полностью. — Подожди. — Ну не убегай, пожалуйста… всё же так хорошо, чего ты смущаешься?  — Я не смущаюсь, просто хочу собрать волосы. Сама же будешь жаловаться, что они лезут тебе в рот. — А-а, ну раз у нас всё настолько серьёзно, что мы будем целоваться — тогда давай. Маша хватает подушку — слишком большую и неудобную для того, чтобы спать на ней, но для чего-то всё ещё валяющуюся на кровати, и прикрывается ею, не в состоянии драться с Таней за одеяло, придавленное всем, чем только можно. — Отвернись! В смысле… пожалуйста. — Как не отвернуться после волшебного слова… — Таня перекатывается на бок, задумываясь о том, кто из них больше перегибает — Маша, превращающаяся в комок зажатости сразу после оргазма, или она, способная часами ходить по квартире голая, просто потому что «ничего удобнее люди ещё не придумали». Из мыслительного потока её отвлекает шум, раздающийся в ванной и сопровождающийся недовольными возгласами. — Тебе помочь? — Когда уже эти дурацкие волосы отрастут?! — Отрастут? — удивлённо переспрашивает, молниеносно подскакивая и направляясь в сторону душа. — Ты что, больше не будешь стричься? — Ну… — Маша, успев укутаться в полотенце — может, и не своё, добродушно открывает ей дверь и впускает к себе. — Косу до поясницы отпустить не обещаю, но и такую длину я тоже не хочу. Таня перехватывает расчёску с той же ловкостью, с которой у неё стащили пульт, и помогает Маше расчесать волосы, спутавшиеся на затылке под натиском любви. — А что это ты так радуешься? — возмущается, разглядывая в зеркале опухшие губы и потёки слёз на щеках. — Мне что, не идёт эта причёска? — Идёт, конечно идёт, — заверяет с такой серьёзностью, будто даёт присягу. — Просто мне очень интересно посмотреть, как это будет выглядеть. — Ай! — Прости, прости. Я буду аккуратнее. Таня разделяет прядь на двое, словно расчёсывает куклу, выпавшие волосы которой никогда не вырастут. Маша расслабляется, разглядывая уже её лицо. — Ты такая сосредоточенная… Можно подумать, выполняешь какое-то секретное задание. — Это я ещё не начала плести тебе колоски… Там бы с меня семь потов сошло. — Ого, а ты умеешь? — Конечно, у Ленки же руки из жопы, она только на хвостики способна. А Ульяне тоже хочется быть красивой… Хотя бы когда тётя Таня в гостях. — Это здорово. Будешь… — Ну? Договаривай. — Забей. — Она проводит пальцами по затылку в поисках былого беспорядка, но обнаруживает только мастерски исправленную ситуацию. — Так ты уже всё? — Я давно всё. Мне просто нравится это делать. Расслабляет не хуже АСМР. — Это что? — Потом покажу. Таня кладёт расчёску на раковину, внимательно наблюдая за тем, как Маша пытается собрать у себя на голове что-то вроде хвоста, но это оборачивается очередными нервными вздохами и запутыванием волос. — Маш, ты себе мстишь за что-то? Зачем так тянуть? — Если такая умная — помоги. — Я за этим и пришла. Садись. — Куда? — Я бы пошутила, но ты же опять раскраснеешься. — Господи… — Она подходит к ванной и аккуратно опускается на бортик, опережая дальнейшие указания. — Как мне повернуться? — Никак. Только ноги подвинь в одну сторону, а то ты как будто оборону держишь. — Извини, не научена быть живым манекеном. — Я сказала подвинь, а не раздвинь, но так тоже можно. — Таня снова берёт расчёску, разбираясь со всем, что Маша успела испортить. — Кстати, ты знала, что если взять своего парикмахера за талию — процесс пойдёт гораздо легче? — Поверю на слово. — Посмотри наверх… Маш, не только глазами, я же тебя не крашу… Да, вот так. — А почему парикмахер такой ворчливый? — Потому что на нём ответственность вселенского масштаба. — Я не прошу тебя о голливудской укладке. Просто сделай мне хвост. — Лучше давай вот так… — Она отделяет передние пряди, забирая их наверх, и выпрямляет все неровности пальцами. — Тебе же главное, чтобы в лицо ничего не лезло? Пусть будет такой недопучок. Я с похожим на экскурсию ходила, помнишь? — Прости, Танечка, но всё, что я помню из экскурсии — это то, как придурочная Павлова сбежала, а ты ходила за ней по пятам. — Всё равно мне приятно, что я осталась у тебя в памяти, пусть и в образе отловщицы бешеных малолеток. Таня снимает резинку, украшающую её запястье с незапамятных времён, и ловко расправляет все заломы на ней, собираясь украсить причёску чем-то авторским. — Ой, давай лучше моей. Я не люблю пружинки. — Почему? — Они волосы вырывают. — Ты мне тоже. Я же не жалуюсь… Она оставляет свою инициативу, но обещанный и лично обозванный ею «недопучок» всё же делает — не без петухов, разумеется, но достаточно прилично, чтобы щеголять с ним по коридорам отеля. — Вот и всё. С вас рабство до конца жизни. — Что? — Руку дай. Маша протягивает вперёд левую, растопыривая пальцы так, будто ждёт сиюминутного предложения. Но Таня сдвигает их в естественное положение и продевает кисть сквозь резинку — ту самую, оставляющую вмятины на её запястье в течение нескольких лет. — Теперь твоя очередь. Ты же в теме? — Что? — повторяет, как завороженная. — Ты о чём? — Маш! Ну как ты живёшь? Ты же ничего не знаешь… Это… ну как тебе объяснить… — Тань! Ну как ты живёшь? Ты же не умеешь объяснять… — Ну, в общем, это мило. Если ты будешь носить эту резинку — значит, ты меня любишь. — А если ты сняла её — получается, разлюбила себя? — Как вы извращённо всё понимаете, Мария Генриховна… — Таня сводит её колени, по свойски усаживаясь на них. — Я к вам с романтикой, а вы мне — шуточки в ответ. — Хорошо, я больше не буду шутить. Теперь всё серьёзно — ты меня практически окольцевала. — Ну-у, всему своё время, не форсируй события. — Она целует её, на мгновение забываясь и убирая фантомные волосы с лица. — Это тебе мини-проверка на дисциплину. — Хорошо. Я не сниму её, даже если моя рука побелеет от удушения. — Удушения? Ты опять путаешь понятия? Или это потайные желания просятся наружу? — Может и просятся. Не попробуем — не узнаем. Она смотрит на неё чрезвычайно серьёзно, несколько раз кивая и замирая в ожидании. Таня хочет отшутиться, списать всё на первое попавшееся стечение обстоятельств, но в её поле зрения нет ничего интересного, способного вызывать всплеск фантазии. Только Маша, поражающая своей невинностью и невозмутимостью после сказанного. — Ну… это как-то… Да нет, Маш. — Таня медленно поднимается, отходя к раковине. — Ты же для меня как хрустальная статуэтка… Я не могу так с тобой. Маша прикрывает рот ладонью, сочтя свой смех слишком жестоким и коварным. Только сузившиеся до хитрого прищура глаза выдают всё злорадство и чувство маленькой победы. — Всегда мечтала поставить тебя в неловкое положение. — Так ты просто пошутила? — Конечно. Я же не какая-то…

***

—… фетишистка. — Что? Таня сильнее вжимает её в матрас, закидывая одну ногу себе на талию, хотя в этом нет никакой необходимости. Пальцы левой ладони уверенно давят на шею, заставляя Машу сильнее запрокидывать голову. — Я говорю, что ты фетишистка… И много у тебя таких скелетов в шкафу? — Примерно столько же, сколько твоих пальцев во мне… Они негласно меняются местами: теперь Маша сидит сверху, с ехидной улыбкой наблюдая за тем, как Тане впервые приходится изощраться, работая двумя руками одновременно: одной — внизу, без особых ухищрений, а второй — с опаской и лёгкой судорогой, возникающей из непривычности движений. — Тебе точно не больно? Маша молчит — только издаёт протяжный стон — скорее выдавленный, чем искренний, и подаётся вперёд, сильнее вжимаясь подбородком в ладонь. — Ещё… — Ну хватит… — Я сама решу. — Её рука — та самая — опружиненная или окольцованная, ложится поверх Таниной, не давая той струсить. — Уже почти… Она окончательно перехватывает инициативу, позволяя Тане просто лежать и наслаждаться тем, как быстро компенсируются все дни боязни прикоснуться друг к другу. — Не знаю, что изменилось в твоей голове, но сейчас я влюбилась в тебя заново. — Что, правда? — хрипит, уже не стесняясь севшего голоса, а, напротив, гордясь им. — Чем тебя ещё удивить? Таня поднимает одну бровь, совершенно не веря в то, что может получить второе табуированное согласие подряд. — Знаешь, я так удобно лежу… — Она обтирается лбом о напряжённое плечо, чувствуя, как мышцы начинают предательски ныть. — А ещё руки устали… — Давай. Только я не знаю, как… — Не двигайся. — Маша замирает и лишь недовольно выдыхает, когда Таня безвозвратно разжимает хватку, сползая вниз. — Только колени пошире поставь… Вот так. Садись. — Что, прям… — Ну, не теряй смелость. — Она одобрительно хлопает Машу по бедру, помогая ей опуститься. — Видишь, ничего страшного, а ты всё отказывалась. — Вау… — Я ещё ничего не сделала. — Таня берёт её за талию, будто пытается удержать не просто на себе, а в потоке этой неожиданно нахлынувшей решительности. — «Вау» только начинается… Язык касается болезненно-медленно — так медленно, что Маша, насильно вырвавшая себя из предоргазменного состояния, желая продлить удовольствие, стискивает зубы и непроизвольно подаётся бёдрами вперёд. — Ой, прости… — Не извиняйся, так тоже можно, — подбадривает, ёрзая под ней от нетерпения. — Если хочешь — вперёд. — Но это… — Нет, не унизительно. Выкинь эту глупость из головы. — Ладно. — Она опускается ещё ниже, впервые осознавая, что иногда сесть — значит в прямом смысле сесть, отбросив все лишние мысли. — Боже… Таня помогает ей, переставая играть в неприступную нежность. Руки поднимаются выше — с талии скользят прямиком на плечи, ложась сверху и давя так сильно, как только позволяет положение. Скулы сводит от напряжения, но эта новая боль, родившаяся совершенно непредвиденно, отличается от мышечной — она приятная и многообещающая. Маша двигается взад-вперед, позабыв о том, что должна стесняться, периодически винить себя за откровенность и отчитывать Таню за излишнюю раскрепощённость. Ей сейчас не до этого: всё в ней — сплошное внимание к мелочам — от рваного дыхания до наблюдения за тем, как Танина рука на мгновение опускается ниже, поднимая ладонь в воздух, но тут же передумывает. — А вот и зря, я не против. — Точно? — больше мычит, чем говорит, но они понимают друг друга. — Я же не прошу меня избивать, просто… Да! — Она вскрикивает в унисон со звонким звуком, раздающимся в номере. Всё тело дрожит, обмякает, и обессиленно ждёт, когда Таня поможет ему пошевелиться. — Иди ко мне. — Это было… — Это было. Самое главное, что всё случилось, понимаешь? — Мы как будто впервые… — В каком-то смысле, так оно и есть. — Да не в каком-то, а во многих… Они смеются, Таня тянется к одеялу — тому самому, честно выпрошенному Машей на ресепшене, но та останавливает её, практически жалобно прося: — Давай без него полежим? — Конечно, как скажешь… — Она туже затягивает лохматый пучок, превратившийся в торчащий в разные стороны хвост, отчего-то не желая распускать его с концами. — Только у меня к тебе встречная просьба. — Какая? — Не расколдовывайся, пожалуйста…