Переживём

Знакомство с соседями вышло двояким. Не в смысле «неоднозначным». Просто в тот самый день, когда Таня с Машей решили завалиться в квартиру напротив, в ней происходило пиршество по n-ной причине, вдаваться в которую никто не стал. Наливали всем без разбора — и званым, и незваным, и большим, и маленьким. Только шерстяных обделяли. Впрочем, Глянец и так остался дома. Нельзя было являться к людям с живой уликой — виновником неожиданно нахлынувшей дружелюбности. — Ой, здравствуйте. Мы, наверное, не вовремя, — промямлила Маша, увидев за распахнутой дверью пьяные танцы женщин под 40. — Извините. — Извиняться будете, когда что-нибудь сломаете или разобьёте. А сейчас, будьте добры, проходите. Только вас и ждём. — Вы, наверное, нас с кем-то… — Иди давай, — шикнула Таня ей на ухо, подталкивая под спину. — Или ты только на чужих свадьбах смелая? Влиться в тусовку получилось удивительно просто. Всего-то надо было обняться со всеми пропахшими спиртом людьми, и Таню с Машей уже стали принимать за своих. Даже принесли им забытые богом табуретки с балкона, чтобы не тесниться на диване впятером. — Подожди секунду, — сказала Таня, снимая надетую «для приличия» джинсовку. — Вот теперь садись. Только не ёрзай сильно, я её вчера погладила. — А ты? — Мне не холодно. У меня штаны тёплые. Жест милый, но не в такой компании. Кто-то из ярых противников трезвенности решил последовать Таниному примеру, восприняв его как призыв к освобождению от лишней одежды, и резким движением стянул с себя футболку. К счастью, то был мужчина. Поэтому голый пивной живот мало кого удивил. Так прошёл час, другой. Маша начала сомневаться, что готова доверить Глянца таким соседям. Её смущало даже не то, что эти люди способны веселиться посреди недели, будто никому из них завтра не нужно вставать на работу. Опасение навеивало несчётное количество крышек и пробок, валяющихся в пыли по углам явно не с сегодняшнего дня. Такое зрелище не то чтобы доставляло удовольствие, но уходить не хотелось. Тем более, в любой момент можно было просто перевести взгляд на Таню — это и приятно, и педагогично. А то она стала слишком часто соглашаться на «добавку». — Так, стоп, — попыталась сказать шёпотом, выхватывая у неё из рук пластиковый стакан с химозно-розовой жидкостью. — То, что продаётся в пакетированных бутылках, ничем хорошим не заканчивается. — Да ладно тебе, я крепкая. — А я — нет. Пожалей меня. Это ведь мне потом лечить тебя от похмелья целый день. — Ладно, уговорила. Таня впервые пропустила тост, провозглашаемый, судя по всему, хозяйкой, но та не обиделась. Только пожала плечами, присвоив её порцию сомнительного напитка себе. Алкоголь начал действовать. Голова стала тяжёлой, мысли — спутанными, а желание посадить Машу к себе на колени и заобнимать до смерти — непреодолимым. — Ну нет, — уже начала возражать Маша, чувствуя, как её подхватывают за талию. А потом оглянулась по сторонам и поняла, что на фоне других женщин, орущих друг другу в лицо песни из девяностых, их взаимодействие выглядит вполне безобидно. Поэтому смирилась, и даже поддержала эту идею. — Наконец-то. Твоя джинсовка ни черта не греет. — Ну а ты у нас великий партизан. Страдаешь, но молчишь. Заработаешь себе цистит — я с тобой нянчиться не буду. — Конечно. Я же не кот, подобранный на помойке… — Ты, кстати, тоже уже передумала? — Есть такое. — Но нам же не обязательно искать во всём пользу… Я бы не спешила уходить. Тут пока весело. «Пока» было ключевым словом. Потом стало страшно. Предложение сыграть в бутылочку ещё никогда не пугало так сильно, как в окружении этих малознакомых пьяниц. Тем более, когда всех отказавшихся поджидала сомнительная альтернатива: — Ну, товарищи… — стал придумывать правила кто-то из особо инициативных. — Всем незадействованным три штрафных рюмки. Залпом! «Ооо!» — загудело эхом по всей кухне. — Ооо, — повторила Таня лично Маше. — Ну что, Мария Генриховна, спиртное прямиком из пакета настигло и вас. Или вы предпочитаете сыграть? Я, если что, не ревную. Будет интересно посмотреть. — Ты за кого меня держишь?! — За беспринципную дебоширку. — Скажешь тоже… — Скажу. Например: «Пойдём в соседнюю комнату, м?». И ты пойдёшь. Даже не отрицай. — Фу… — Что «фу»? — Это отвратительно. Нам не по шестнадцать лет. У нас есть своя квартира и своя кровать. — Ну Ма-а-аш… — Тем более, судя по интонации, тебе уже и так очень хорошо. Не налегай. — Только если на тебя. — Перестань. — Ты душная. И тяжёлая. Слезай. — Какая?! — Да, душная. — А после этого слова?! — А я уже не помню… Вспоминать пришлось вместе. В чужой спальне. Правда, Таня и так всё помнила — просто не понимала, как подобное могло сорваться с её языка, и оттого не знала, как себя оправдать. Но Маше и не нужны были оправдания. Здравый смысл, несмотря на количество выпитого, только приумножился. Поэтому мысль о том, что даже десятикилограммовых детей сложно держать на себе, и дело тут вовсе не в худобе, победила все остальные. В «переговорную» Таню позвали по другой причине — Маше уж очень хотелось повторной провокации, на которую она не успела согласиться из собственной трусости. Однако признаться в этом было невозможно. Гордость не позволяла. Так что эту самую провокацию надо было собственноручно спровоцировать ещё раз, как бы сложно это ни звучало. В ход пошли несильно завуалированные манипуляции, но Таня повелась и на них. — То есть я некрасивая? — Что?! Ну такого я точно не говорила. — «Точно»? Значит, прошлые слова ты всё-таки признаёшь? — Маш, ты на меня давишь! — Конечно. Я же тяжёлая. — Да господи, я не это имею в виду. Давишь психологически. Психологически, понимаешь? — Мне тяжело это понять. — Ну хорошо, хорошо. Я ужасная партнёрша. Несу всякий бред, не думая о последствиях. И вообще веду себя как инфантильный ребёнок. Признаю. Ты довольна? — Нет. — И что мне теперь… умереть, чтобы ты меня простила? — Не надо умирать. Лучше сядь ко мне на колени. И я покажу, что ради любимого человека можно потерпеть, а не возмущаться. — «Любимого»? Ну слава богу, что любимого. А то я думала, что меня уже вычеркнули из всех списков, — последнее, что услышала Маша перед тем, как её повалили на кровать и улеглись сверху. Так случилось не потому, что определение слова «колени» у них расходилось. Просто все всё понимали, и не сопротивлялись естественному продолжению такого рода мероприятий. Но встать всё-таки пришлось. Чтобы сбегать до двери, подпереть её стулом, и вернуться обратно. — Маша… — М? — Ты, конечно, очень смелая, и все дела… но если хочешь трахаться — совсем не обязательно начинать с моего мозга. Ладно? Это я так, на будущее. — Ещё раз с меня посмеёшься, и никакого будущего у нас не будет. — Ой, ой, ой… Боюсь-боюсь. Страх действительно ощущался. Не из-за Машиных угроз, которые она стонала одну за другой, разумеется. Просто паркет за дверью начинал скрипеть всё отчётливее, будто отдуваясь и за себя, и за кровать одновременно. Кто-то явно шёл к ним. Но другой «кто-то» быстро отвлёк первого, крикнув что-то вроде «курть хочца», и оба они ушли в направлении балкона. — Тише, тише… ты хоть руки мыла? — Нет. Но вытирала ими разлитую водку со стола. Такая дезинфекция считается? Рот, кстати, тоже чистый… — Боже… что ты несёшь… что мы делаем… — Да как будто то же самое, что и каждый день, не? Или тебя смущает то, что территориально это на пару квадратных метров левее, чем обычно? Так забей. Представь, что весь дом — наши огромные апартаменты. Визуализируй. Таня оказалась права. В такой напряжённый момент только фантазия и спасала. Но окончательно забыться не удавалось — рука на шее то и дело возвращала Машу в реальность. Пришлось даже открыть глаза, но никаких изменений она не почувствовала — в них всё равно темнело. — Придушить и задушить — разные понятия. Я сейчас сознание потеряю. — А я — дар речи. Ты очень красивая. — Таня… я серьёзно. — Уж как-нибудь воздержись. — И вообще, мне тут некомфортно. Давай уже закончим побыстрее, и вернёмся к остальным. — Ну так заканчивай. От меня что требуется? — Ты хоть немного старайся. Я слышала, что алкоголь нарушает координацию, но не настолько же… Под «не настолько же» Маша имела в виду то, что Таня уже минут десять гладила её по бедру, к тому же с не самым приятным нажимом, будто делала ей спортивный массаж. Только с поцелуями проблем не возникало. Они у Тани всегда выходили смазанными — в этом и была их прелесть. Но на одних поцелуях далеко не уедешь. До оргазма уж точно. А время идёт — это им не собственная постель, где можно валяться часами. Машина рука, надавившая на голову Тани, тактично напомнила ей об этом. — А раньше тебе было стыдно за этот жест. — Раньше мне было стыдно за то, что я люблю тебя. И что теперь? — Ну, как скажешь… — хмыкнула, последний раз целуя её в шею. — Увидимся внизу. Процесс пошёл. Если это можно было назвать процессом. Но «самым неловким сексом в их жизни» — уж точно. Маша то и дело краснела, закрывая уши от пошлых шуток, а Таня продолжала болтать без умолку, в перерывах между смехом всё-таки заботясь о её удовольствии. В какой-то момент всё происходящее начало надоедать Маше. До зевков, конечно, не дошло, но она вдруг поняла, что не хочет иметь дело с последствиями. Под «последствиями» подразумевались спутанные мысли, дрожь в ногах и желание уснуть здесь и сейчас, каждый раз посещавшие её после близости. Взгляд начал бегать по комнате, заблаговременно выискивая что-то, способное помочь прийти в себя, но наткнулся не на графин с водой, расчёску или полотенце, а на фотографию. Стало ещё стыднее. Молодой человек лет тридцати — вероятно, сын хозяйки квартиры — смотрел на Машу в упор. По крайней мере, ей так казалось. В глазах уже не темнело. Зрение позволило выцепить силуэт отчётливее — выраженные скулы, густые, слегка нахмуренные брови, нос с небольшой горбинкой и расширенные зрачки. Те самые, которые Маша рассматривала в непозволительной близости целую жизнь назад. Но это осознание пришло к ней не сразу. Сначала в голове возникло имя «Юра» — ненавязчивое, но крайне ясное. Потом — бланк с фамилиями практикантов — «Мурочкин Ю.А.». И только затем — подавленные воспоминания, как свидетели её слабости.

***

24.01.2014

Стопка тетрадей полетела на пол. Туда же приземлился и Юрин галстук, лично завязанный Машей в начале дня. Куда пришлось пасть совести, никто не знал. Однако их это и не волновало. Губы распухли от поцелуев, но Машина ладонь, приставленная к чужой груди как последняя преграда, не давала повалить её на стол окончательно. — Подожди, подожди… я не могу так. — Хотите, я выключу свет? — Не в свете дело… — Людей нет. Все ушли. Мы здесь одни. — И не в людях… — В человеке? Одном? Он не узнает, клянусь. — Да нет же… — Неужели вы разлюбили меня за время моего отсутствия? У меня была сессия, я не мог… — Юра. Хватит догадок. Мне просто больно. Я не могу сейчас. — Больно физически или… — Да, физически. Пожалуйста, давай не будем это обсуждать. Просто… Маша не стала объяснять, что именно просто. Но рука, держащая оборону, наконец скользнула ниже — на живот. А потом ещё ниже — к ремню. И ещё. В механику никто не вдавался. Смотреть вниз тоже не решались. Так и целовались ещё минут двадцать, чтобы отвлечься от главного. И заговорили только когда понадобилось найти салфетки посреди всего этого бардака. Салфетки, кстати, не нашли. Зато нашли ещё одну причину задержаться завтра после уроков — отчёты об успеваемости. Отчитывались долго. Месяца три. Пока Юра не прошёл практику и не уехал покорять Москву очередного завуча.

***

— Ты можешь не орать? Тут стены картонные. — Что? Я вообще молчала. — «Молчи» не так, будто тебя убивают. — Короче, я всё. Давай одеваться. — Но ты же не… — Всё-ё, — повторила настойчивее. Повторяться в тот вечер пришлось ещё много раз. Особенно после возвращения за стол, когда Людмила Васильевна, затеявшая всё это торжество, начала рассказывать про любимого сыночку — гордость семьи. Маша слушала и переспрашивала так участливо, будто от этого зависела судьба всей школы, в которой она лично написала этому самому сыночке хорошую характеристику, надеясь, что он найдёт работу где-нибудь поблизости, и не оставит её без тайных свиданий. Но Юра оказался не самым добропорядочным, поэтому сразу после получения характеристики бросил всё, что связывало его с этим местом. И поменял номер телефона. Так ещё и посмел жениться на новой начальнице, если верить рассказам матери. Таня не понимала такого интереса к малознакомому человеку, и всячески намекала, что им пора домой, однако это не помогало. В гостях они просидели почти до полуночи. А о том, что хотели пристроить Глянца к соседям, и подавно забыли. Зато Маша многое вспомнила: как отказалась от помады на несколько месяцев, чтобы не оставлять улики; как впервые отдалась мужчине по собственному желанию; как носила с собой в сумочке пару презервативов на случай, если это самое желание окажется сильнее боли, оставленной другим мужчиной. Но самое главное — Маша вспомнила, что раньше чувствовала себя любимой женщиной только по графику: с понедельника по пятницу, строго в окошке между 18:00 и 19:30, пока охранник не начнёт обход. Зато сейчас её любят круглосуточно. Даже если у «любящей» начинает болеть голова и сохнет горло, как под конец застолья. В 23:41 чувство партнёрства и гордости за нынешние отношения наконец-то одержало победу над воспоминаниями о мимолётной интрижке. Минутой позже Таня с Машей распрощались с гостями и покинули этот праздный дом. Глянец за время их отсутствия даже ничего не сломал. Только раскидал по полу остатки корма в знак протеста.