Шепот песков

***

Он не понимал где находился. Солнце пекло голову. Глаза резало от яркого свет и везде забивались малюсенькие колкие частички, что оказывалась даже во рту, хотя его он не открывал. Рядом, в тени, бегали такие же дети как он сам. Под навесами сидели женщины, которые изредка поглядывали на него и остальных. Он не различал практически никого, все лица были для него одинаковыми, кроме одной. Она кормила его и укачивала по ночам, она держала его в дороге и вытряхивала горячее нечто из обуви, приговаривая странные слова, что он не мог разобрать. Она говорила с ним мягким голосом и смотрела добрым взглядом. Она безустанно повторяла, что он «Лололошка», а он сам мог сказать лишь «ло», особенно растянув последний звук и нахватавшись полный рот противных мелких частиц.

Она была его матерью

Его первым словом был «Песок»

***

Он был частью огромного, поистине уникального механизма. Караван двигался сквозь пески как фрегат сквозь воду, и именно ему довелось стать его частью. В его детских глазах это было чудом. Они проходили по маршрутам, неизвестным больше никому, им были не страшны ни штормы западных морей, ни зной пустыни, что отнимал жизни у большинства своих гостей. Они были не обычным караваном, они не просто перевозили товары, они жили дорогой, они были одной семьей, что постоянно находилась в движении. Они проводили дни в отдаленных от остального мира местах, набираясь сил и оттачивая навыки. Важнее Каравана не было ничего. Тот двигался, петлял в неизведанных местах, собирал легенды и рассказы, набирался мудрости. Он надолго останавливался лишь для торговли, только ради этого все его жители делали паузу, позволяли другим заглянуть в их мир. Здесь каждый был чем-то занят, у каждого было свое задание и своя цель.

Он быстро понял, что Караван не терпит бездельников

Ему не поручали много и это пугало. Даже матушка, что лишь гадала каждому, кто мог ей отплатить, на стоянках, была важной его частью. Он подносил чай гостям, наводил порядок в их с матушкой шатре и старался не мешать старшим. Но все же, большинство времени он проводил в беззаботной беготне между лавками и играх с другими детьми Каравана. Только вот он не мог понять кем был он сам. Зачем он был нужен этому восхитительному месту? На такие вопросы матушка лишь поднимала его к себе на колени и говорила, что он поймет когда вырастет.

И он понял

Они давали надежду. Караван торговал со всеми, каждому они выставляли разную цену. Они были ходячей сказкой, передвижной лавкой чудес. Пока там, в основных рядах прилавков велась торговля, они развлекали тех, кто мог купить их всех, и давали шанс выжить тем, кто сам был готов продаться. Матушка часто говорила небылицы, он понимал это, пару раз даже хотел проболтаться посетителям, но неизменно молчал. Он понимал, если они не спасут больных, то хоть помогут им скрасить последние дни. Лучше умирать с надеждой. Только матушка ругала его за такие выводы, лучше не умирать вообще. Но все переживания покидают его детскую голову, стоит вернутся тетушке Окетре. Она и другие, кому разрешено покидать Караван, учат детей грамоте. Он учится усердно, пусть ему никто не оставит лавку, пусть матушка и напоминает ему о необходимости дела, но он обещал тетушке вести себя хорошо, а она обещала возвращаться. Он обожал дни, когда в Караван приходили те, кого Глава отправлял за пределы их вечно движущегося мира. Тетушка рассказывает по-настоящему волшебные истории, они очаровывают его. Мир за пределами Каравана интересный, но выходить ему нельзя даже на редких стоянках в городах. Тетушка Окетра приоткрывала полог, что отделял его от неизведанного мира. Она показывала ему звёзды и учила как по ним вернуться домой. Она разрешала заплетать её темные волосы в неумелую косу и засыпать у себя на руках. Она была ему как очень взрослая и очень близкая сестра. Она же и впервые привела его к танцорам Каравана. Просто взяла его, еще совсем не взрослого, за руку и показала, где происходила главная магия. Шатры выступающих всегда оставались для него загадкой. В этой части Каравана музыка не смолкала, она лишь делилась на отдельные звуки инструментов. В воздухе витал запах масел и сажи, повсюду сновали девчонки портнихи, стояли в простеньких загонах верблюды и редкие лошади. С первого взгляда Ло полюбил это невообразимое сочетание, он точно понял, что вот оно — его место, его дело в их движущемся мире.

***

Они впервые за долгое время стоят недалеко от города, он лишь недавно разменял свой первый десяток лек и ему впервые разрешено выйти из Каравана с матерью. Он удивляется людям, что встречаются им на пути к городу, они были другими. Солнце пекло голову, а горячий песок засыпался в сандалии и матушка пообещала сводить его к реке в городе. Сегодня они были теми, кто сообщит городу о своем прибытии, Ло был рад, ему доверили что-то важное впервые за всю его жизнь. Пусть он и был учеником танцоров, пусть он и делал в этом деле успехи, но еще никогда прежде он не делал того, что повлияло бы на весь Караван. Город пугал его, неизведанная территория, со своими правилами и обычаями, которые чересчур отличались от того, к чему он привык. На улицах ему встречались лишь мужчины, с ними изредка можно было встретить фигуры, полностью укрытые тканью. Он не мог понять, где же женщины этого города, почему на улицах не бегают младшие дети, почему матери не смотрят за ними из тени шатров? Но матушка вела его за собой и становилось легче. На них оглядывались, им в спину кидали странные слова, но к ним не походили, город их ждал. Они прошлись по лавкам, матушка оповестила торговцев, забрала пару свертков с собой. Но не это его волновало. Когда солнце проходит свою высшую точку на небе и начинает клониться к горизонту, его накрывает звуком. Он никогда раньше не слышал такого, мелодия кажется издали знакомой, но неуловимой. И люди спешат, только услышав этот звук, они срываются с мест и стекаются общим потоком к странному зданию. Оно чересчур высокое и несуразное, на фоне городских построек, оно привлекает к себе взгляд, но вызывает в Ло лишь больше вопросов. Они покидают город не сильно после полудня, матушка все-таки отводит его к реке, но даже так, в Караване они оказываются еще до захода солнца. Пока они идут, он пытается узнать у матушки, что же они услышали сегодня в городе? Но та лишь качает головой, а вечером Глава завет его к себе в шатер. Ло стоит на ковре перед Главой и уже догадывается о чем пойдет разговор, он не глупый мальчик. Глава хвалит его за то, что смог найти себе место в Караване, благодарит за их с матушкой визит в город, но это не то. Когда его спрашивают про то, что он сегодня увидел, Ло понимает — вот оно, сейчас от него ждут лишь одной темы. И он рассказывает, рассказывает как удивился странному мелодичному звуку, как был смущен непонятным зданием, и как не увидел ни одной женщины или девочки в городе. С каждым словом его становиться все тише и тише, пока не смолкает совсем. А когда начинает говорить Глава, у него все сразу встает на свои места. Караван другой потому что не связан клятвами и обетами, потому что не ждет помощи свыше и потому что остается верен себе.

Караван не верит всевышнему.

Он понимает это сразу, и теперь меняется не только представление о людях за пределами их семьи, но и о тех, кто все это время был с ним рядом. Глава просит с него слишком малую цену, он отрекается от бога без сожалений. Теперь он понимает свое место. Он помогает с костюмами, следит за инструментами, учит простые движения и выступает в самых задних рядах, больше чтобы помочь артистам, нежели чем выступить. Он мало чем отличается от девчонок.

Но те не танцуют, на них не смотрят, их не видят гости.

Остальной народ страны Верит.

***

Проходит не так много времени, теперь он выступает на правах танцора, но все ещё далек от сольных номеров. Теперь время в дороге не тянется так долго, а стоянки не пролетают за секунду. Тетушка часто отлучается, а возвращается даже позже всего отряда. Это смущает, но по возвращении она рассказывает вдвое больше, а он не может не любить эти легенды. Теперь он не реагирует на них так бурно, теперь он вырос. Но не обращать на них внимание совсем — невозможно. Он все ещё представляет все, о чем рассказывает Окетра, он может чувствовать, как проходит все приключения вместе с ней. Она все ещё остаётся ему больше сестрой, чем тётушкой. Но она неустанно меняется. И он хотел, отчаянно хотел сомневаться, но в какой-то раз она возвращается другая. А потом он начинает носить ей сажу из шатров артистов. Тетушка умело смешивает её с маслами, чаем и ещё невесть с чем. Она так яростно втирает это в свои волосы, что он даже сначала не понимает в чем дело. Но когда, даже после всех попыток, они все ещё отдают синим, Ло начинает волноваться. Окетра уходит чаще, она может не возвращаться месяцами, и каждый раз её волос становится все хуже. Этот яркий, ни чем не перекрываемых синий, распространяется слишком быстро. В какой-то момент он понимает, что скрывать это становится невыносимо. Его тетушка меняется, молчит и говорит всем, что все в порядке. Она что-то знает, но упрямо не рассказывает ему. И он хотел обидеться, хотел чтобы она открыла ему свой секрет, но не мог. Он смиряется. Просто в какой-то момент понимает, что уже и не помнит её без синеватого блеска, что особенно виден на солнце. Он уже сам красит ей волосы, сам же и заплетает их в уже куда более приличные косы, и совсем не задаёт вопросов. Ему кажется, что все наконец таки приходит в норму. А потом Караван встречает его обеспокоенными взглядами. Он сначала не придает им особого значения, а зря. Они снова стоят у одного из городов, редкая участь для Каравана, но вот они. Лишь случайно проходя мимо шатра Главы, он прислушивается. Он верит своим ушам, он не хочет верить. Кто-то из тех, чьего состояния хватит, чтобы выкупить их всех, решает проявить власть. Он бежит не разбирая дороги, чуть не сносит пару дальних прилавков. В ушах все ещё стоит так резко брошенное «дорого».

Караван не отдает своих людей как вещи

Он мечтает чтобы это было так, готов отдать всё, но дорого. Проклятое слово врезается в мозг, он не может понять почему, не может осознать, что это реальность. Все проходило на один из тех кошмаров, что снились ему ещё в детстве. Это не может быть реальностью. Он видит тетушку, а она сама не своя. Она давит горечь, что все равно плещется в её глазах, и собирает свои немногочисленные вещи. Ни у кого из них, вещей не было много. Она просит его прощаться сейчас, не идти с ней до последнего, а Ло не может обещать. Впервые в жизни он не может сказать ни слова. Все происходит быстро, но для него время замедляется. Окетра стоит в своей новой, ужасно бесформенной, одежде, и глаза застилают слёзы. Он не видит лиц тех, кто приходит за ней. Какие-то слова срываются с губ, а он не может их разобрать. Он стоит и смотрит.

Смотрит и не может сделать ничего.

Он хочет сорваться, просто подбежать к ней и остановить время. Но матушка держит его крепко. Настолько, что рука начинает неметь. Но в какой-то момент он не справляется. Становится все равно на всех, кто окружает их. Он просто идёт, идёт на свою последнюю встречу с любимой тётушкой, и не может найти в себе силы на что-то громче шёпота. Она смотрит ему в глаза и он больше не может сдерживаться. Первая слеза противно сползает по щеке. К ней прибавляются и остальные. Он смотрит и смотрит, хочет запомнить её напоследок. Окетра обнимает его крепко, он лишь недавно сравнялся с ней в росте и теперь ему нужно согнуться чтобы ей было комфортно. Но сейчас, это все кажется такой мелочью. Черные пряди липнут к лицу, и он готов впервые молить Всевышнего, чтобы эта секунда не заканчивалась. Краска смывается с волос, смешивается с влагой на его лице и оставляет черные полосы. Он что-то говорит ей, просит не бросать, он умоляет её. Но решения Главы не оспаривают. Тетушка успокаивает его, говорит что-то про возвращение, пока темные полосы подсыхают на его щеках. Он не хочет её отпускать, но кто-то его оттаскивает. Слёзы снова срываются с глаз, прочерчивая себе новые дорожки, когда кто-то подходит к тетушке. Его держат крепко, теперь уже даже не матушка. Он пытает вырваться, но заломленные руки отзываются болью. Голос срывается на крик, когда темная ткань опускается на прекрасные синие волосы тётушки Окетры, скрывая её саму от всех. Новая волна слёз окончательно смывает полосы, что оставляла сажа с её волос.

Тетушка больше не часть Каравана

Старшие артисты говорят, что он танцевал пусто ещё не один месяц.

***

Он солирует в выступлениях и ставит номера тем, кто ещё не дорос. Вечерами он выпивает с некоторыми из торговцев, читает нотации нашкодившей детворе и держит некоторых из них в дороге. С его мнением считаются, его уважают, теперь он участвует в выборе маршрутов. Теперь он полноценное звено Каравана. Он не просто выступает наравне со всеми, он ведёт. Большинство номеров строятся на нём, на него хотят смотреть гости. Теперь он приносит достаточно дохода Каравану и его матушка наконец может быть спокойна. На самом деле, он может и уйти если пожелает, но вот идти ему некуда. Да и жизнь в странствиях нравится ему, он к ней привык. Это было так естественно, постоянно ехать верхом, разворачивать шатры и помогать с переноской товара. Танцевать на стоянках и идти рядом с колонной если погода это позволяет. Учить детей и совершенствоваться самому, гонять молодых фаеров подальше от шатров и прилавков, вести уроки в их подобии школы. Эти хлопоты делали его им. Он часто говорит матушке, что теперь ей не нужно заниматься её специфическим гаданием, но та лишь отмахивается от него, прямо как в те времена, когда он и до пояса ей не доставал. Она все так же хочет дарить людям надежду. И теперь ей уж совсем не важно, чем именно ей отплачивают её клиенты. Сегодня у них было поистине впечатляющее представление. Первая стоянка за несколько месяцев обещала быть прибыльной. На вечер погнали практически всех артистов Каравана, что могли быть полезны. У него не было желания оставаться после конца. Он выступил блестяще, лучше всех ожиданий. Он заслужил отдых. Только вот даже спустя десяток лет, перед глазами все ещё стоит одинокая фигура в бесформенной религиозной одежде. И он бы очень хотел чтобы фигура оказалась миражом, таким частым жарких пустынях. Но они снова стоят у города.

Того самого, где он отрекался от веры,

и того самого, где был готов уверовать.

Стоят настолько близко, что даже с их стоянки слышатся молитвы городской мечети. Он игнорирует их. Эти звуки не влекут его уже давно. Он приближается к шатру, а фигура все не уходит с глаз. Этого не существует. Ему кажется. Посторонних не пускают в лагерь. Только вот дети Каравана всегда оставались его частью. Даже если покинули его. У собственного шатра его ждала она. Ло в этом не сомневался, а такая знакомая синяя прядь, что лишь на мгновение показалась из-под ткани, что закрывала практически все лицо, лишь подтвердила это. И он снова вернулся в тот день. Только вот сейчас он был спокоен. В груди ныла давно забытая боль, но вот разум оставался чистым. У него не осталось сил на скорбь. Но он все ещё скучал, до безумия скучал. Сейчас он готов был быть грешником для всех пришедших, Караван отречен. Только вот тетушка отступает сама. Она не может себе позволить такого. Она была верным разведчиком Каравана много лет, она лучше других знает, насколько важна слаженность. Она была их ушами и глазами, она с отрядом плодила слухи о скором прибытии, и искала уникальные товары. Они были для Каравана всем. И терять весь отряд ради её свободы было дорого. Слишком дорого для них всех. Она это понимала прекрасно, она уходила. На песок между ними падает свёрток. Он поднимает его, а тетушка, подарив ему взгляд полный грусти, уходит. Это бьет по больному. Он столько не видел её, столько утешал себя, а сейчас они не могут сделать ничего. Они даже не касаются друг друга. Они стали чужими. Ло едва ли не врывается в их с матушкой шатер, он просто не может медлить. Руки быстро разворачивают невнятную тканевую обмотку, словно делалось все очень быстро. Первым взгляд пробегает по неизвестной карте, что лежала сверху. Пока он пытается оторвать взгляд от такой дорогой здесь бумаги, из карты выпадает отдельный лист, испещренный мелким почерком, таким знакомым и родным почерком тетушки. Именно по этим буквам он учил слова и буквы, именно эти наклоненные и самую малость резкие закорючки он узнает из тысячи.

Он читает письмо, и понимает — им конец.

Он смотрит в сверток, а в ответ на него глядит знакомая синяя коса.

***

Мой любимый мальчик, Знаешь, Ло, я ведь могу называть тебя так после всего, что произошло? Мне так не хочется писать это тебе, ведь если ты получишь это жалкое подобие письма, то значит я уже выбрала конец своего пути. Мне так хочется рассказать тебе что-нибудь как раньше, но время этого не позволяет. Я сожалею каждый день о том, что не открыла тебе правду. У меня нет времени на красивый рассказ сейчас, так что слушать будет не так уж и интересно. Главное сейчас то, что вам нужно уходить. Как можно скорее. Вас не оставят в покое, они думают, что вы — разгадка их тайны. Бегите. Собирайте товары и уходите, эта история не стоит стольких жизней. Они уже столько лет ищут эти артефакты, что потеряли рассудок. Я надеюсь, они ошибаются. Им нельзя верить, им нельзя доверять, про них лучше вообще не знать. Я была так глупа, что поверила им, не повторяй моих ошибок. Они помешались на этих поисках, за практически одиннадцать лет мы нашли едва ли половину из них. Я бы так хотела показать тебе эти творения. Красивые, но смертоносные. Я подозреваю, что мне дурманят голову, но я не могу проверить, нашли ли они оставшиеся артефакты. Я положу этому конец. Конец этой истории я заберу с собой. Моя душа уже расколота, но то, что я собираюсь сделать — сломает её окончательно. Мой дорогой, я надеюсь, ты сможешь меня понять. У меня было два ребенка, я отравила девочку своими же руками. Ей было не выжить в этом мире, особенно после моей выходки. Мальчик остался как наследник, я его ненавижу, ненавижу, но не могу не защищать. Я надеюсь, что хоть ему сохранят жизнь. Даже если я преуспею, мне не дадут жить, только не они. Я всей душой ненавижу ту религию, что мне навязали, но молюсь каждый день по всем правилам. Я молю лишь об одном — смерти. Я остаюсь дитем Каравана даже за его пределами, а мы должны быть свободными. Мы не должны стоять на месте, это ломает каждого из нас. Я надеюсь, моя исповедь не обидит тебя. Здесь я как в темнице, мне не дают ничего. Отдай карту Главе, он знает что с ней делать. Я очень надеюсь, что это не станет прощальным подарком, но судьба идет против меня. Девушка в черном говорит мне, что скоро встретит меня. Как давно я потеряла рассудок? Это не важно пока вы в опасности. Караван должен жить, что бы ни случилось, как тяжело бы ни было. Мне не справиться с ними одной, а втянуть в это еще больше людей — непозволительная роскошь. обещай, что покажешь. Я не вряд-ли смогу когда-нибудь это проверить, но выжить должен хоть кто-то из Каравана. Я не хочу прощаться, но пришло время. Мне жаль, так жаль что ты стал свидетелем той сцены, но так было нужно. Сверток — подарок, это все, что я имею, но пусть она напоминает обо мне. Не забывай меня, мой милый. Прости меня если сможешь, я не могу просить о большем. Помни — если любишь — дождешься. Я буду ждать тебя где-то там, куда не падает свет родного палящего солнца. Поприветствуй матушку за меня. Я горжусь тобой, ты вырос сыном, за которого можно гордиться. Твоя, когда-то честная с тобой тетушка.

***

Он спешил. Он не мог поверь в написанное, но он спешил. Ещё никогда он так не мчался к Главе. Глубокая ночь давно скрыла даже отголоски того представления, что открывало сегодня их приход. Тяжёлые, густые тени легли практически на все поверхности, даже луна скрылась где-то за грозовыми тучами. Природа, что раньше никогда их не подводила и была верной подругой, сейчас была против них. Он не видел практически ничего, передвигаясь практически по памяти. Он надеялся, что не совершил ошибку, когда отдал карту Главе. Он надеялся, что это окажется дурным сном, что скоро закончиться. Ноги утопали в песке, редкий ветерок играл с его волосами, а луна так и не показалась на небе. Ло надеялся, что они смогут уйти, он понимал, что сегодня они не снимутся, но уходить надо было. Тетушка не пишет просто так. И пару дней все действительно было тихо. Караван жил как ни в чем не бывало, а потом он понял — они не собиралась уходить раньше. В нем с каждым днём росло поганое напряжение, что мешало ему буквально во всем. Он даже начал верить, что это все было бредом.

Но он ошибся

Караван отстоял практически всю стоянку

Ло уже и забыл зачем пришел к Главе, но вместо привычного убранства шатра его встретило бездыханное тело. Их Глава, тот, кто вел всю это огромную семью за собой, лежал на земле, а по его походной одежде расползались багровые пятна. Песок под ним стал такого же страшного цвета, сполна напитавшись крови. Ло не хотел этого видеть. Он не хотел в это верить. Не хотел знать. Он бежал из шатра, спотыкался в абсолютной темноте и мечтал успеть. Перед глазами все ещё стояла картина расправы. Мертвое тело, вскрытая грудь и стеклянные глаза. Ему казалось, что даже кисти Главы были отделены от рук. Он не хотел об этом думать. Он не услышал ни одного звука пока бежал. Он боялся узнать почему. Его шатер пугал его в разы больше. Он не хотел увидеть матушку так же. Но времени сомневаться не было. Полог откинулся одним движением, вдруг, ему стало холодно.

Его ждали

Взгляд упал на матушку. Её лицо было прикрыто темным платком. Он все понял. Он опоздал. Они все опоздали. В его шатре, в том самом, где он произносил первые слова и учился ходить, стоял тот мужчина, что забрал Окетру, тот, кто стал её мужем. Ло хотел бы разозлиться, высказать тому все. Но он не мог сделать и шагу. В нем осталось лишь одно чувство — страх. В голове была лишь одна мысль — он хочет жить. Жить. Он не хотел умирать. Он ещё молод. Жизнь горела в нем, он не мог отдать её. В голове всплыли его собственные, совсем давние слова. Лучше умирать с надеждой. Ему было не выжить. Караван мертв. Он остановился, замер. А это их убивало. Он смотрел в глаза мужчине, смотрел и не мог оторваться. Он не мог сказать почему, но стало спокойно. Это спокойствие выводило из себя. Он не был готов сдаться. Но судьба была против них. Мужчина шептал что-то про власть, артефакты и почему-то огонь. Он подходил, а Ло не мог отойти. В этом не было смысла, но хотелось жить. Последним что он увидел, был странный меч, изогнутый на конце, и, почему-то, отдающий зелёным светом. А потом стало больно. Лишь на секунду, но до безумия больно. А его первой и последней молитвой стала мольба дать ему жизнь.

На последнюю ночь, Караван был стерт в пыль.

***

Она точно знала что делать. Пока жив был тот, кто стал её личным проклятьем, тот, кто украл у нее свободу, тот, кто погубил её жизнь, выбраться было невозможно. Караван не мог уйти. Но сейчас, сейчас она точно знала чего хочет. Это её решение будет хуже всего, что она делала в своей недолгой жизни. Раз она не сомневалась когда вела целый отряд за Грань, не сомневалась даже когда волосы синели с каждым днем, то и с этим она справиться. Это решение станет финальным аккордом в её судьбе. В этот раз Он вернулся позже обычного, но это не могло остановить её. Решение было давно принято, а наконечник расцарапал ей всю кожу. Стрела, выкраденная ещё пару лет назад, оставляла раны, которые не заживали. У нее было много времени проверить это. Но больше всего её удивляло, что она могла чувствовать гнев этой стрелы. Будучи разделенной с своим артефактом, она накапливала ярость каждый день. Сила бушевала в ярком оперении, пульсировала в древке, но все же, по-настоящему она бушевала в наконечнике. Искусно обработанный металл, ранее ей не встречавшийся, казалось, вибрировал от силы, распирающей его. Но это было Окетре лишь на руку. Её всегда раздражали религиозные одежды, но сейчас она отдавала им должное, эти бесформенные тряпки отлично скрывали под собой все, что могло плотно прилегать к телу. Она шла по коридорам оставляя за собой кровавый след. Никто не мог помешать ей в её мести. Охранники падали один за другим, они не успевали понять что произошло, они были недостаточно хороши. Окетра остановилась лишь перед покоями своего ненавистного мужа. Перед входом упали одежды, оставляя её в старом, привычном, костюме. В нем она прошла тысячи километров с Караваном, и ещё больше ради Каравана. Он оказался в покоях не один. Снова его окружали его дружки, с кем они пытались найти все странные артефакты. Раскинувшись на расшитых подушках, они пили что-то явно крепкое, в воздухе витал едкий дым дурмана. Но это было не важно. Она подошла к одному из них, к тому, кто постоянно позволял себе большего по отношению к ней. Стоя прямо за его спиной, она быстрым движением завела руку со смертельным оружием. Наконечник рассек горло мужчины как нос ладьи рассекает воду — тихо и оставляя за собой волны жидкости. Под твердой рукой Окетры он не успел даже закричать, лишь булькающий хрип раздался из вскрытого горла.

Глаза застелила жажда мести.

Второй мужчина, уже явно старше, пытался что-то сказать, но в его глазах плескался ужас. Животный страх захватил его, не давая сдвинутся с места пока Окетра подходила к нему. Тот пытался отползти, но быстрым движение она метнула стрелу ему в шею, та угодила ровно под кадык. Мужчина ослаб, скатившись вниз по подушке. Подойдя, она вытянула стрелу, та зашла глубоко, все ещё живое тело поднялось на пару сантиметров над полом, а потом рухнуло обратно с глухим звуком. Стрела выскользнула с влажным звуком, под телом начало расползаться бордовое пятно. Она тряхнула рукой, сбрасывая на пол капли горячей крови со стрелы, вытерла наконечник собственной одеждой и направилась дальше.

Мужа она оставила напоследок

Он пытался что-то предпринять, вызвать охрану, но все, кто умел обращаться с оружием в замке, были мертвы. Окетра не пощадила никого. Они были слабы, а она была частью разведки Каравана. Не всегда их отряд мирно закупал товары, иногда, приходилось прорезать себе путь к успеху. Тот, кто пленил её, тот от кого она понесла детей, тот, кто стал её концом, валялся у неё в ногах и молил о пощаде.

Её не пощадили.

Она опустилась на колени. Сколько раз она унижалась перед ним за эти годы, сколько раз с ненавистью смотрела на него снизу вверх. Сколько раз он смеялся над её положением. Но сейчас все было по-другому. Сейчас она смотрела ему в глаза, глаза полные страха, полные отчаянья. Она упивалась его ужасом, она радовалась его безысходности. Лишь на секунду её взгляд сместился со своей цели, она заметила маски. Те самые, которые поганым золотым блеском отдавали в полутьме покоев. Те самые маски, которые надели на неё, стоило ей переступить порог его дома. Ярость вспыхнула в ней с новой силой. Он молил о пощаде, но то был лишь глас вопиющего в пустыне, Караван не верил. И он это знал. Окетра прижала стрелу к горлу Ненавистного. Смотря ему прямо в глаза она медленно погружала её в податливую плоть. Он кричал, исходился в отчаянии, но она не остановилась. Никто не смог остановить его, когда он забрал её из Каравана. Ничто не могло остановить её от мести сейчас. Кровь текла из раны тонкими ручейками, что потом собирались в сплошной алый поток. Крик перешёл в хрип, что после стал почти не слышен за хлюпаньем. Кровь продолжала хлестать из разорванной плоти, пока Окетра продолжала смотреть ему в глаза. Она видела, как те закатываются, слышала, как стихают последние звуки смерти, видела, как жизнь уходит из тела, и она была рада. Месть была совершена. Она была свободна. Но план не был доволен до конца. Никто не позволит ей уйти. Никто не даст ей жизни. Все ещё теплый от чужой крови наконечник приставился к её собственному горлу. Она не сомневалась в собственном решении, она была готова к этому с рождения. Одинокая слеза скатилась по щеке, за ней следом, первая капля её собственной крови сорвалась из-под стрелы. Багряная капля закатилась вниз, под одежду, прочерчивая по телу влажную полосу. Она надавила сильнее. Она не боялась, она была воином. Она помогла своему Каравану теперь они смогут уйти, а боль она сможет перетерпеть. Она не позволяла вырваться ни одному звуку, она принимала свою участь. Кровь вытекала стремительно, собственное тело переставало её слушаться. Из последних сил она выдернула стрелу из шеи, заваливаясь назад, в самый центр круглой комнаты.

На наконечнике стрелы смешалась кровь палача и жертвы.

Окетра умерла с надеждой и блаженной улыбкой на лице.