Барсучок

Кто знает, как это началось. Джинни как-то пропустила момент, когда всё произошло. А может в следствии шока память просто заблокировала этот момент. Кто знает.  Как всегда это бывает в отношении Фреда и Джорджа, началось всё с шутки. Джинни Уизли пятнадцать лет, она на третьем курсе Пуффендуя. Ей нравится Гарри Поттер, но жёлтые рукава и воротнички совсем не идут к её рыжим волосам. Да и бобров она никогда не любила. Впрочем, львов она тоже видела разве что в цирке.  Но ей пятнадцать, в ней бушуют гормоны, она впервые критично смотрит на свою грудь, ей она кажется то слишком большой, то слишком маленькой.  Когда приходят те самые невеселые деньки, Джинни ест как ни в себя, злится на то, что кухня совсем рядом с факультетской спальней, и когда эльфы готовят на завтрак булочки с маком или корицей, её факультет знает об этом первый.  Она старается отвлечься от странных мыслей, направленных на Мальчика-Который-Выжил, тем более, что когда шляпа отправила её на другой факультет, она навсегда оказалась лишена возможности сблизиться. Ну, или Джинни так кажется. Свое распределение она помнит хорошо, хотя предпочла бы его как раз забыть.  «Уизли Джиневра», называет её имя из свитка профессор МакГонагал.  За столами начинают шептаться, что вряд ли еще одной из рода Уизли нужно распределение, и так понятно, куда её отправят.  Джинни одной ничего не понятно, и она молит Мерлина, чтобы все её подозрения оказались ложными. Она садится на стул, чувствуя себя невероятно несуразной с этими толстыми, как канаты Летучего Голландца, косами, заплетенными мамой. Она единственная дочка среди шести братьев. Седьмая. Она всегда себя чувствовала лишней, какой-то не такой, как остальная семья. Она пробовала найти успокоение у мамы, ведь та её любит, очень, но никогда не могла найти нужных слов.  Может это всё потому что она единственная девочка? Но Джинни сердцем чувствовала: дело куда глубже чем простое раздражение на бедность семьи и необходимость одеваться в обноски братьев. Дело куда сложнее, чем простое желание носить свои платья, а не маминой юности или детства.  И когда шляпу одевают Джинни на голову, ей кажется, что её опускают в ледяную купель.  «Еще одна Уизли», произносит Шляпа. «А Артур-то оказался отличным охотником… Ну ты и так знаешь куда пойдешь». Джинни почти выдыхает, когда вдруг Шляпа говорит: «Хотя нет, постой, постой»…  «Пуффендуй!» объявляет она громогласно на весь зал. И аплодисменты звучат чуть позже, чем следовало. Жёлтый факультет вообще присоединяется последним, хотя хлопает от души.  Но Джинни видит потрясенные взгляды братьев, Гермионы и, конечно, Гарри Поттера. И чувствует: теперь между ними стена. Громадная, непроходимая стена.  У нее подкашиваются ноги, и в начале она идет совсем не туда, а потом каким-то образом оказывается за столом Пуффендуя. Где не должна быть. Или должна? Джинни не знает.  Но теперь ей пятнадцать, она недурно играет в квиддич, потому что, играй она дурно, Пуффендуй не шел бы сейчас на втором месте в турнирной таблице. Они обыграли Когтевран, вывезли на числе забитых у Слизерина, хотя Малфой и поймал снитч. Им предстоит матч с Гриффиндором, и Джинни уже знает: она не сможет играть против Мальчика-Который-Выжил. Что хуже, она представляет как Мальчик-Который-Выжил наказывает её за проигрыш. В начале шлепает, а потом… Потом делает что-то еще, запретное, немного больное, но потом приятное и пугающее. И манящее.  Джинни ворочается, гонит прочь эти мысли, ходит на дополнительные занятия по гербологии к своему декану и заедает стресс на кухне.  Но ей ничего не помогает. Она не хочет ехать на каникулы домой, но ей приходится. Ведь в августе ей будет шестнадцать. И она едет, конечно. Она знает, что в августе, как и всегда, у них будет гостить Гарри Поттер, и она как всегда сделает какую-нибудь глупость. Он и так думает, что с ней что-то не так.  Перси и Билл уже давно не живут дома. Перси работает в министерстве под началом Рабастана Лейстренджа и не общается с отцом, потому что папа боится плохого влияния бывшего Пожирателя Смерти, а Перси делает карьеру. Билл живет во Франции и занимается драконами. Двое самых умных её братьев оба не рядом, не в силах ей помочь. Рон всего на год старше её, и его она не воспринимает как старшего. Но есть близнецы. Они, конечно, придурки, но Джинни подозревает, что где-то глубоко внутри у них найдутся и сердце, и мозги. Поэтому, она стучит ночью в комнату старших братьев, окончательно решив, что хоть кому-нибудь она должна открыться. Фред и Джордж не спят. Это нормально, они не спят никогда. Открывает ей Фред. Джинни точно знает, что это Фред, потому что родинки на щеках у братьев зеркальны. У Фреда слева, у Джорджа справа, а еще Джордж, как младший близнец на несколько миллиметров ниже Фреда и в целом едва уловимо субтильнее. Так всегда у однояйцевых близнецов: доминантный — тот, который родился первым, крупнее. Второй поменьше. Но это нужно уметь заметить. Джинни умеет. — Фред, — обращается она к брату, и тот почему-то не говорит, что он Джордж. — Я не могу уснуть. — Что такое, Барсучок? — обращаются они оба к ней ласково. Неласково это «Джинс».  — Я… У меня… — она невольно опускает глаза вниз, туда, где сконцентрированы её беды. — У меня живот странно тянет. И еще мокро… Там. Я должна кому-нибудь сказать. Она готова заплакать, но Фред обнимает её за плечо. Его взгляд становится как-то глубже и темнее: — Взрослеешь, Барсучок. Заходи, заходи. Давай. Мы с Джорджем уже все про это знаем, мы тебе поможем. Ты только не нервничай. Не бойся, поняла? Джинни кивает, но она боится. Боится, но как-то странно. Потому что ощущение тяжелой руки Фреда на плече, внезапная близость склонившегося к ней Джорджа, заставляет её предвкушать. Живот начинает тянуть еще более немилосердно, в внизу саднит так, что так и тянет коснуться. Старшие братья укладывают её в кровать. Шепчут на ухо всякие успокаивающие слова, вроде «не бойся, Барсучок», «это ничего, Барсучок», «мы все решим, Барсучок». Джордж мягко касается её губ. Целует, но не так, как раньше. В этом поцелуе чувствуется что-то, от чего грудь Джинни приподнимается. Джордж водит языком по её сомкнутым зубам, и, когда пальцы Фреда касаются влажной промежности сквозь пижаму, она раздвигает их. Язык Джорджа проникает внутрь. Невольно, младший из близнецов вжимает её в матрас, тогда как старший проникает рукой в штаны и массирует пальцем что-то, от чего Джинни дергается и стонет. В голове вспыхивает, что это неправильно или опасно. Но Фред уже стянул с нее штаны, и Джинни чувствует его язык прямо там. И задыхается в поцелуй. Джордж трогает её соски, задрав вверх кофту, а Фред проникает внутрь двумя пальцами и раскрывает их внутри веером.  Джинни вздрагивает, выгибается, когда пальцы входят на всю длину. Джордж что-то шепчет. Какую-то глупость. Её переворачивают на бок, так, что она упирается грудью в оголенную грудь брата, и от этого у нее по всему телу идут электрические разряды. Фред сзади водит чем-то по её половым губам, приставляет его к входу, и плавно, как на коньках, потому что там все мокро от соленой слизи, проникает внутрь.  Джинни ахает, ощущения совсем другие. Ей не больно, потому что возбуждение подавляет все сторонние чувства. Фред накрывает её грудь ладонями и начинает двигаться, в то время как Джордж массирует ей клитор.  На следующую каникулярную ночь они меняются. У близнецов все общее. Абсолютно всё.  Джинни больше не смотрит на Мальчика-Который-Выжил и его компанию. Она больше не общается с Луной Лавгуд, одногодкой с Когтеврана.  Теперь она заплетает свои волосы в морские канаты сама и слишком пристально смотрит на себя. Она ходит аккуратно, так, словно боится расплескать.  Близнецы все каникулы проводят с ней время. Они садятся по обе стороны от нее, обнимают, целуют в щеки. А её тошнит от еды и от них. Зато внизу все совсем успокоилось.  Она невероятно хочет в Хогвартс и как никогда рада, что учится с братьями на разных факультетах. В спальню Пуффендуя не проникнуть даже таким ловким гриффиндорцам, как Фред и Джордж.  Тошнота прошла, теперь она ест с аппетитом, только вот на тренировке не смогла подняться в воздух, голова кружилась и её отправили в больничное крыло. «Девочка моя, как же так? Зачем же так рано?» всплескивает руками мадам Помфри после осмотра.  Джинни привыкла говорить честно, и на вопрос, давно ли у нее были месячные, ответила: давно. Еще на каникулах прошли. А новые пока не приходили. Но ей шестнадцать, цикл еще гуляет. Но, по мадам Помфри видно, что это не так: «Девочка моя, ты беременна уже как четыре месяца. Я должна сообщить родителям. Кто твой молодой человек?» У Джинни слова застревают в горле, она лишь тупо мотает головой: не надо родителям. Нет, нет, нет. Никому ничего не надо говорить. Мадам Помфри, как Фред и Джордж тогда укладывает её на кровать. Она не разрешает пойти к себе и вызывает профессора Спраут, после чего оставляет Джинни с деканом. Джинни нравится профессор гербологии. Рядом с ней спокойно. Она даже думает, что если не получится сделаться профессионалом в квиддиче, то она не против остаться в Хогвартсе как лаборант профессора Спраут.  И Джинни решается. Уж если профессор не поймут, не согласится, что родителям говорить никак нельзя… и рассказывает.  Профессор слушает её внимательно, но спрашивает неожиданно не то, о чем следовало бы: — Что будете делать с дитем, мисс Уизли? Как назовете? Это так неожиданно, что Джинни молчит.  — Я… буду читать ему гербологию, — отвечает она зачем-то. Не потому что хочет подольститься, просто это чтиво успокаивает. А как назовет она сама еще знает. Но точно не простыми маггловскими именами, какими принято в их семье. Джинни нравятся нравившейся длинные имена чистокровных родов. Может какой нибудь Корнелиус-Фикус? Лоллий-Маркус? Но профессор гербологии не любит претенциозность ни в чем: ни в именах, ни в поведении. И она сейчас её единственная союзница, поэтому Джинни говорит, что не знает, как назовет ребенка, хотя она знает. Знает так же хорошо и ясно, как то, что в таких случаях пьют выкидывающее зелье.  Но у нее четвертый месяц. Она ушла за первый триместр и теперь это опасно уже для её здоровья.  Она договаривается с деканом, что они поставят в известность директора, что Джинни будет учиться, принимая по мере роста ребенка Скрывающее зелье. А когда придет время, по подсчетоам Спраут, должно прийтись на весну, разгар экзаменов, мадам Помфри примет роды. И он поступит в больницу святого Мунго под тем именем, какое ему даст Джинни, и там ему найдут приемную семью.  Точнее, её найдут заранее. Там она его встретит. Джинни согласилась, но история приемной семьи Гарри Поттера не выходила из её головы. Её ему ведь тоже нашел директор. Он знал, как с Гарри обращаются, но ничего не делал. Нет, Джинни не хотела такого своему ребенку. Своему больному ребенку, ведь кого можно родить от родных братьев?  *** Геллерт Гриндевальд ненавидит веснушки. Когда изобретут заклятие, убирающее их навсегда, он приставит этого мага к награде, какого бы происхождения тот ни был. Он, разумеется, будет немец, немцы практичны. Правда, у немцев не бывает веснушек. Но он ведь немец! А эти крапинки каждую весну и лето делают его похожим на какого-то англичанина.  Это просто ужасно. Геллерт Гриндевальд спит и видит поступить в военное училище. Родители уже записали его туда. Он знает: когда ему  исполнится шестнадцать, он вытянется и окрепнет, это сейчас ему надо дышать специальным зельем, чтобы не задыхаться. Но родители кому-то заплатили из медкомиссии и его зачислили таки в элитное училище. Он будет постигать боевую магию, основы стратегии, тактику, картографию, прорицания. Но сейчас ему все еще надо дышать зельем для ингаляций, а тут еще и веснушки снова вылезли.  Родители обещали, что они поедут шить ему его парадный мундир для школы, и Гриндевальд беспокоится, что ко времени поступления, он будет ему мал.  Но они от чего-то аппарируют в Англию при помощи международного портключа, и появляются в Косом Переулке. Здесь закупаются к школе обычные гражданские школьники! Геллерт страшно возмущенно, но выражает это нордически. Просто иначе он опять начнет задыхаться, а все время ходить с магоингалятором ему не нравится. Они останавливаются напротив одного заведения. Это ателье. Ателье Джинни Уизли, рядом с магазином шалостей близнецов Уизли. Говорят, эти Уизли скоро поглотят вообще все в Косом Переулке.  Родители почему то подталкивают его ко входу и говорят, что заглянут попозже. Зачем? Здесь все равно не сошьют ту форму, которая ему нужна.  Полный скепсиса, Геллерт, однако, открывает дверь в магазин. И видит молодую женщину. Лет тридцати, может меньше. Он еще плохо идентифицирует возраст. Но у нее карие глаза особого оттенка. Оттенка английского пятичасового чая, с молоком, обязательно.  Она стоит за стойкой, одетая в стильный шерстяной костюм тёмно-зеленого цвета, очень ей идущий. Почему-то особенно он запоминает ямочки в уголках губ, улыбка не дежурная, как к посетителю. Особая, как если бы он уронил и вдребезги разбил фамильную реликвию. Как если бы она потеряла что-то особенно дорогое.  — Здравствуй, Геллерт, — произносит она. — Я Джинни Уизли, хозяйка этого ателье. Ты так похож на меня. Это и не удивительно. Ты ведь мой сын.