Глубина

Аль-Хайтаму кажется, что он заперт. Задыхается от нехватки воздуха в бесконечной временной петле, погребенный под своими мыслями и раздражающим, постоянным писком от электрических часов, подключенных к розетке. Темнота однокомнатной квартиры сгущалась и схлопывалась над ним, как будто его выкинуло в открытый космос, и он безмятежно парил в полной невесомости, пока тело безмолвно лопалось и расползалось по швам. Не было абсолютно никакой тишины. Были часы на рабочем столе, подключенные коротким шнуром к розетке, электрический писк которых давил на уши. Было собственное сердце, которое стучало спокойно, но оглушительно громко, и от силы его сокращений, казалось, тряслась кровать. Или тело, скованное кандалами мыслей — не разобрать. Был шум телевизора из соседней квартиры за картонной стеной, к которой он почти прилип ухом. Не из острой необходимости, а по требованию привычки, которую ему привили, как собаке, чтобы было, кому полицию вызвать. От темноты болят глаза, и трещины на потолке кажутся расщелинами. Бесконечными мрачными каньонами, крутыми обрывами, из которых сейчас вылезут чужие, чтобы обглодать его кости. Аль-Хайтам не знает, делают ли они так, ему не нравится Джеймс Кэмерон и его фильмы, но Кавех их любит. Он смотрит их на своем старом ноутбуке, перемотанном малярным скотчем, и обязательно свернувшись вокруг него в абсолютной темноте с белыми проводными наушниками, у которых лишь одно рабочее положение. Кавех, в отличие от него, любит темноту. Он всегда выключает основной свет, но включает все свои три гирлянды и настольную лампу. Он садится за работу ночью, когда окна в соседних домах черные, когда последние горстки подростков скрываются в своих домах, когда фонарные столбы уже через час выключат, и Аль-Хайтам всегда ругается с ним, чтобы он выключил свои идиотские гирлянды и эту отвратительную светодиодную ленту. Потому что засыпать под всю эту какофонию цветов невозможно, потому что это его квартира и потому что Кавех здесь на птичьих правах. Он только оскорбленно задыхается, шипит на него громким шепотом, который почти переходит на крик, а потом оставляет только настольную лампу. Аль-Хайтам не хочет включать ничего из этого даже сейчас. Он застрял где-то вне времени и пространства, повис в бесконечной пустоте, как будто кто-то запер его в стеклянном гробу и погрузил на дно океана. Пока его легкие схлопываются от давления, Аль-Хайтам наблюдает за мглой, в которую погружается, в которой тонет, в которой останется навсегда, если ничего не сделает. Но кто может тебя услышать, когда ты уже так далеко под водой, что лежишь среди ржавых затонувших кораблей и голых скелетов с редкими лоскутами кожи? Их лица перекошены от страха. Вероятно, пытались позвать на помощь. Аль-Хайтам не так глуп, как они, он не собирается мутить воду зря. Он хочет расслабиться. Сделать глубокий вдох, чтобы наполнить тело свежими воздухом и избавиться от дурмана, но боится. Он погребен под глубиной, где не видно даже слабых лучей света, что пробивались бы сквозь воду, и каждая унция воздуха — на вес золота. Тело Аль-Хайтама не двигается и бережет энергию, замедляется до состояния стазиса. О том, что он жив, говорят только слезящиеся из-за сухости глаза, потому что моргать сил нет тоже. — Поздновато для спячки. Или чем ты занят? Глаза Аль-Хайтама все еще не двигаются, но он видит сбоку высокую фигуру. Кавех. Он опускается рядом с ним на пол, садится по-турецки, задевает своими коленями ребра, и Аль-Хайтам непреднамеренно выдыхает более шумно, а вдыхает — чуть глубже рассчитанного. Теперь придется начинать заново. Кавех приносит с собой сладкий запах сирени, мокрой скошенной травы и дождя. Ему, вероятно, пришлось переступить через руку Аль-Хайтама, чтобы сидеть с этой стороны, но он не уверен. Аль-Хайтам не уверен даже в том, реален ли Кавех. С его необычно спокойным лицом и тихим, каким-то снисходительным, почти ласковым голосом. Он не торопит с ответом и, вроде как, не требует его совсем. Аль-Хайтам ожидает, что монолог его соседа продолжится, сольется по обычаю в какую-то болотную муть, в фоновый белый шум, который заглушит мысли, потому что обычно Кавех тот, кто разговаривает. Бессвязная болтовня, которую он привык игнорировать и фильтровать, внезапно оказывается необходимой, как то небольшое количество кислорода, что осталось в его гробу. Но ничего не происходит. Кавех не погружается вместе с ним в трясину, не оказывается погребенным заживо. Аль-Хайтам на пробу открывает рот, совсем осторожно, будто его только-только зарыли в яму. Стоит попытаться вдохнуть, как в образовавшемся вакууме твой пищевод превратится в насос, заполняющий внутренности грязью. Он что-то шепчет. Или шевелит губами. Что-то похожее на "думаю" или "думается лучше", но Кавеха, кажется, устраивает, и это странно. Локоны с его висков и верхней части головы убраны назад, стянуты на затылке в небольшую шишку, закрепленную карандашом, и Кавех вынимает его и кладет на стол, прежде чем разлечься рядом. Он ложится ниже, сгибает ноги в коленях, складывает руки на груди и смотрит наверх. От волос и рук Кавеха пахнет жжеными чайными листьями и табаком, мокрая ткань его худи на плече касается бока Аль-Хайтама. Звук чужого дыхания немного успокаивает. Как будто Кавех достал трубочку, окунул ее кончик в мыльную воду и надул пузырь: смотри, Аль-Хайтам, ты не под водой, твой гроб не стеклянный. Ты летишь прозрачном пузыре, который переливается в свете гирлянд, и ты сможешь дышать, если только проткнешь слабое натяжение. Аль-Хайтам хочет ему верить, но одного только молчания, разделенного на двоих, недостаточно. Может, когда-то было. Когда-то, когда Кавех не пропадал на часы-дни-недели. Аль-Хайтам не знает, где он ночует, чем занимается, с кем проводит время, и ему все равно. Кавех — гребаный бардак, хаос, случайно запертый в бутылке, и он своим безумством и невменяемостью затягивает Аль-Хайтама к себе. Туда, где Кавех крутится, как пропеллер, как заведенная машина, попавшая в торнадо. Аль-Хайтам не знает, где лучше: здесь, на глубине, где пустота пожирает звуки и последний кислород, или там, в вихре, где постоянно тошнит и происходит по сто событий в секунду. Иногда он удивляется Кавеху, потому что, правда, сколько выдержки надо иметь, чтобы постоянно терпеть это дерьмо на вентиляторе? Кавех, конечно, не может лежать так долго, потому что в его задницу вставлена не батарейка, а целый промышленный генератор. Ему, в отличие от Аль-Хайтама, жизненно необходимо куда-то девать энергию, не то взорвется — разлетится по стенам мыльными брызгами или резиновыми кусками, как лопнувший надувной шарик, который переполнило воздухом.  — Давай, — он поднимается и садится на колени с поднятым тазом. Аль-Хайтам не хотел поворачиваться, но его глаза сделали это рефлекторно, стоило только руке Кавеха опуститься к нему. Длинная, с тонкими пальцами, увешанная четырьмя кольцами и тремя браслетами, испещренная на предплечье круглыми зажившими шрамами от окурков. Кавех не курил сигареты, по крайней мере, не чаще одного раза в год — в честь отца. Это был третий за месяц. Из тех дней, когда они виделись. — Я принес китайской еды. Рука тянется к нему сквозь пласт воды, как электрический угорь, минует изгибающиеся водоросли, проникает сквозь барьер. Аль-Хайтам видит, как его мыльный пузырь прогибается от прикосновения; как от простого тычка по стеклу ползут трещины. Крупные, изломанные, даже отдаленно не похожие на паутину. Кавех мягко улыбается, умиротворенно и безмятежно, как будто за те девять дней, что они не виделись, он познал дзен. Аль-Хайтам не считал, просто так сложилось. Но каким бы спокойным ни был этот человек, в его глазах все еще бушует шторм. Сильный, сметающий все на своем пути, волнующий водную гладь. Рука двигается. Почему-то поднимается, как будто никогда не была приколота к полу длиннющими гвоздями, и отбивает руку в аккурат по старым шрамам, потому что ему не нужен ни Кавех, ни его помощь. Аль-Хайтам садится самостоятельно, но так медленно, как только может, потому что иначе можно разбить крышку и умереть, когда стекло под давлением сомнется, как консервная банка. Это невозможно, он это знает, но проверять не хочется. Кухня маленькая, узкая, между столом и гарнитуром расстояние всего чуть меньше метра, но им хватает. Кавех садится у голой стены, поднимает руки и собирает свои длинные волосы в шишку на затылке, используя один из своих цветастых браслетов, который больше всего похож на шнурок, истоптанный и подобранный с земли. Кавех говорит, что это Тигнари сплел когда-то давно. У Кавеха вообще из своих вещей только одежда, старый ноутбук и чертежи, все остальное, куда ни ткни — чужие подарки. Лапша пахнет соусом и специями, она все еще теплая, обжигает его пальцы, стоит прикоснуться. Аль-Хайтам чувствует, как его тактильные рецепторы беснуются, как мозг в панике обрабатывает новую, когда-то забытую информацию, и борется с желанием задышать чаще от паники. Кавех сжимает в руках палочки, открывает белую коробку и наматывает на бамбуковый прибор лапшу. От приятного запаха урчит в животе, и комната наполняется чем-то мягким, тяжелым, хорошим. Аль-Хайтам смотрит, как Кавех ест, и совсем не двигается. На губах и подбородке остаются блестящие разводы от соуса, лицо корчится в притворном, слишком ярком удовольствии, и Кавех издает такой мычащий звук, словно он ест впервые за неделю. — Знаешь, это жутко. Звонкое шипение приводит его в себя. Аль-Хайтам вздрагивает от резкого звука и растерянно смотрит на стеклянную бутылку пива в руках Кавеха, которую тот достал не пойми откуда. Он загруженно смотрит вниз, на дверцу холодильника, к которой прислонялся спиной, а затем снова на руки соседа. Кавех странно смеется, как-то прерывисто и совсем немного напуганно. Как будто что-то в нем закоротило, и электрический провод шипел, грозясь поджечь его. — То, как ты таращишься, я имею в виду. Прекращай, — Кавех пожимает плечами, поднимает бутылку и делает долгий глоток. Его лицо морщится, верхняя губа остается мокрой, и Аль-Хайтам помнит, что Кавех не любит пиво, но, почему-то, всегда пьет его. Давится, как еж, пытающийся сожрать кактус, и все равно прикладывается к нему с преданностью пятидесятилетнего мужика, чей рацион состоит из пива и чипсов. Его собственная лапша остыла, а бутылка, которую поставил перед ним Кавех, просто возникла из пустоты — Аль-Хайтам мог поклясться, что еще минуту назад ее тут не было. Может, Кавех действительно не был реальным. Просто странная галлюцинация, которую придумал погибающий мозг, чтобы заставить Аль-Хайтама встать и на эмоциях сделать хоть что-то, чтобы действительно не умереть. Последняя попытка остаться в живых, продиктованная чистым инстинктом выжить, как у дикого животного, которого загнали в угол. Потому что они не виделись девять дней, и Кавех почти собрал вещи, и он приносил гребаный бардак абсолютно каждый раз, когда появлялся в жизни Аль-Хайтама, неважно, мысленно или реально. — Эй, эй! — мир переворачивается, как-то резко скачет и падает вниз, его локти начинают болеть — эта острая, тянущая боль отдает, кажется, прямо в мозг. Легкие сжимаются до размеров бейсбольного мяча, альвеолы схлопываются, но Аль-Хайтам не обращает на это внимания. Он знал, что ему не хватит воздуха, если начнет двигаться. — Аль-Хайтам, черт, смотри на меня! Посмотри на меня сейчас же! Он не знает, почему Кавех постоянно кричит, но это раздражает. Он из тех людей, кто не затыкается ни на секунду, кто вечно попадает в огромные проблемы из-за длинного языка. Аль-Хайтаму кажется это глупым. Особенно сейчас, потому что Кавех — абсолютный болван. Разве он не знает, что кричать в пустоте бессмысленно? Что здесь, будучи погребенным в бесконечном ничто, нельзя открывать рот и часто, быстро дышать, иначе ты действительно разлетишься на молекулы. Аль-Хайтам вот знает, и поэтому не дышит. Чтобы сохранить свою жизнь еще хотя бы на пару долгих секунд, прежде чем вода проникнет внутрь и разорвет его изнутри. Кавех держит его своими тонкими руками за ребра, его ладони прячутся в подмышках, а локти упираются в стол, потому что Аль-Хайтам, почему-то, чуть не достиг пола. Лицо Кавеха искривлено от страха, как у тех скелетов, что остались на дне, застряли в ржавом металле и были обглоданы рыбами. Бутылка с пивом опрокинута, светло-желтая жидкость разлилась по столу и стекла на пол, бессовестно громко капая. Аль-Хайтам морщится. Свежий запах дождя из окна и слабый, мягкий аромат сирени, принесенный Кавехом с улицы, теперь отравлялся вонью солода и хмеля, и это было неприятно. На какое-то мгновение показалось, будто он мог дышать чаще, но сейчас, вдыхая испорченный воздух, его начинало тошнить. Кавех поднимается и с силой подтягивает Аль-Хайтама за собой, заставляя упереться ладонями в край стола, чтобы не упасть. Он не помнит, чтобы у его соседа было столько силы, потому что он никогда не ходил в зал, предпочитая этому клубы. Аль-Хайтам помнит, что они не виделись девять дней, а за пять до этого — чуть меньше недели, но он уверен, что за такое короткое время невозможно стать сильнее. Он смотрит вниз, на стол между ними, и Кавех встряхивает его, как тряпичную куклу. Голова болтается, будто прикреплена к шее швами студента-прогульщика, мир прокручивается сквозь мясорубку и сминает картинку, когда темно-синяя глубина внезапно прорезается. Кавех освобождает только одну руку, бросает два кухонных полотенца со своего стула на поверхность стола и неряшливо стирает с него жидкость, отправляя их на пол. — Аль-Хайтам, черт возьми! — он слышит чужой приглушенный голос, похожий на жестяную банку с лязгающими в ней гвоздями. В его ушах мокрая вата, горло забито скользкими водорослями, а Кавех продолжает попытки кричать под водой, как будто кто-то может его услышать. Он сгребает в руку ткань серого худи на груди Аль-Хайтама и рывком подтягивает к себе, как грязного мокрого щенка, испортившего обувь. — На меня смотри! — Кавех рявкает на него со злобой агрессивного питбуля, чью кость попытались отобрать. Вторая рука грубо хватается за нижнюю челюсть, поднимая его голову и настраивая ее так, чтобы их взгляды точно пересекались. Аль-Хайтам чувствует себя дичью, в чью шею вцепились мертвой хваткой, чтобы побыстрее сдох. — Я в порядке, — он отвечает автоматически, даже не задумываясь о том, что происходит. О том, что он выпал из большей части последних шести часов; что он все еще думает, будто Кавех — его галлюцинация; что он на самом деле не тонет. — Я в порядке, — Аль-Хайтам повторяет это на всякий случай. Чтобы удостовериться, что жалкий хрип, эхом достигший ушей — действительно его голос, такой скрипучий и прерывистый, как у дельфинов. Кавех убирает руку с его челюсти, сильнее сжимает другую ладонь на ткани его одежды. — Что ты заладил, как попугай! — Кавех орет ему в лицо, его бледные щеки покрываются пунцовыми пятнами, глаза зло сверкают в тусклом кухонном свете. — Хватит талдычить мне эту заученную чушь. Она не станет правдой, если ты будешь постоянно ее повторять. Ты сам в нее не веришь! — крик сменяется шипением уязвленной змеи, и его сосед так зол на него за что-то, что капельки слюны попадают на щеки Аль-Хайтама. Болотная муть и зыбучие пески, в которых они погрязли, внезапно начинают пожирать их обоих. Аль-Хайтам чувствует хлюпанье тухлой воды под ногами, чувствует, как бездонная дрянь, стоило ему дернуться, только активнее начала хвататься за ноги, и он запоминает это чувство. Бить руками по вонючей воде и гнилым растениям бесполезно, но Аль-Хайтам все равно хмурится. — Я в порядке, — снова повторяет он, но получается все также неуверенно. Кавех выглядит разочарованным и разозленным одновременно, его недоверие похоже на оголенный провод, опущенный в лужу — Аль-Хайтам чувствует, как электричество вот-вот прошибет его насквозь, заставит выгнуться дугой и пережить страшнейшие судороги и паралич. Кавех молчит, и это ранит намного сильнее, чем если бы он сказал что-то обидное. — Все замечательно, — озлобленный и недовольный звук, чем-то похожий на рычание, заставляет Кавеха расслабить руки и немного отстраниться. Люди не умеют рычать, но Аль-Хайтам никогда не считал себя нормальным человеком. Эмоции на лице Кавеха сменяются медленно, но с завидным упорством. Озадаченность и беспокойство плавно перетекают во что-то стыдливое и неуверенное, когда он неловко поднимает руку, закидывает ее за голову и чешет затылок. На губах, все еще влажных от пива и слюны, появляется слабая улыбка. Аль-Хайтам понимает, что Кавех действовал из лучших побуждений. Что он, вероятно, пытался вытащить его из этого стеклянного гроба на поверхность, но раскрошить при этом тонкие прозрачные стены подводными минами — максимально идиотская идея. Кавех, опять же, представлял собой гребаный бардак, и он хотел сделать из Аль-Хайтама такое же месиво из слов, звуков и чувств, как он сам. Чтобы избавиться от планов и порядка и вышвырнуть в раскрытое окно ежедневники и календари, а затем просто закружиться в вихре того самого дерьма. Кавех был абсолютным хаосом, и он пытался заразить этим Аль-Хайтама. — Если ты так говоришь, — он виновато улыбается, протягивает руки и поправляет мятую ткань на его груди. Аль-Хайтам снова зависает, погруженный в бесконечное ничто и нигде, с одной только единственной картинкой перед глазами. Как будто болоту все же удалось сожрать его и похоронить в своей мутной воде под толщей мха, чтобы потомки нашли его, мумифицированного, тысячи лет спустя. Аль-Хайтам, как тот же грязный щенок, тянется к этой беспорядочной заботе, как к протянутой руке с куском колбасы, вплетает пальцы во влажные светлые волосы на затылке и рывком тянет Кавеха на себя, словно он тотчас сбежит, если не успеть. На самом деле, Аль-Хайтам целовался только один раз. Это был Сайно, которому он проспорил и который хотел вызвать ревность, и это было четыре года назад. Тогда он думал, что ему будет мерзко, потому что так говорила бабушка, но, на самом деле, это было никак. По сравнению с Сайно, надежным, как горный массив, и буйным, как песчаная буря, легкий и воздушный Кавех был чем-то, из-за чего язык прилипал к небу от волнения. У Кавеха были мягкие волосы, тонкие руки и куча холодных колец. Кавех отскакивает раньше, чем он успевает хотя бы прикоснуться к его губам. С такой силой, что стул мерзко скрипит по полу и ударяется об край стола. Аль-Хайтам так и остается на месте, застывший, как каменное изваяние, превратившийся в лед среди бескрайних просторов космоса. У Кавеха жизнь — сплошная русская рулетка, куча архитектурных чертежей и ни гроша за душой. — Аль-Хайтам… Он просто первозданный хаос, который отравляет своим присутствием все живое, все скучное, все, что работает исправно.  — Послушай, ты же… — Кавех говорит аккуратно. Он звучит до того растерянно, словно внезапно успокоил беснующееся внутри торнадо. Он издает еще три "я", так и не заканчивая предложение, но ему удается с каждым разом звучать более уверенно. Аль-Хайтам опускает руку осторожно и медленно, двигаясь только в те моменты, когда Кавех отводит пытливый взгляд, как мелкий грызун, прячущийся от совы. Словно Кавех набросится на него, учуяв движение, замахнется посильнее и сломает ему челюсть за это. — Я не гей, — Кавех говорит об этом таким тоном, будто его ужалил огромный шершень. В его голосе нет отвращения, но есть стойкое недовольство, есть разочарование, немного злости.  Зачем зачем зачем зачем — Я знаю, — Аль-Хайтам говорит это раньше, чем Кавех повторит. Раньше, чем в абсолютно пустой голове появятся мысли. Он смотрит на свою еду, по-прежнему нетронутую и даже не открытую, смотрит на третью коробку, которую они всегда берут и делят напополам, чтобы у каждого по полторы порции. Смотрит куда угодно, как будто где-то есть шпаргалка, готовый ответ, подсказка или хотя бы намек на то, как выбраться из этой ситуации. — Я думал, что будет… не так. Слова выдавливаются туго, как будто в тюбике из-под пасты совсем ничего не осталось. Кавех смотрит на него недоверчиво, удивленный тем, что это вообще возможно. Будто молчащий Аль-Хайтам, лишенный слов, это восьмое чудо света, не иначе.  — Так ты пытался… пошутить? — на неуверенном лице Кавеха появляется улыбка. Слабая, как слабое дуновение ветра в разгар жары, но спокойная. Аль-Хайтам смотрит на мягкое выражение лица и не может произнести ни единого слова. Кавех смеется в ответ на слабые кивки, слишком привыкший к его прямоте, и с некоторым облегчением подбирает все три коробки с едой, чтобы отправить их в микроволновку. — Черт возьми, ты учишься шутить! Тигнари ни за что не поверит, — Кавех расслабленно садится обратно на стул, игнорирует вонь пропитанных пивом полотенец и закрывает глаза. Аль-Хайтам оглядывается, чтобы оценить беспорядок, который они устроили на кухне, чтобы не возвращаться взглядом к спокойному лицу Кавеха, чтобы не разглядывать его дольше, чем нужно. Он видит трещины и сколы в своей стеклянной коробке, сквозь которые просачивается вода, и пытается привести в порядок мысли. Под размеренный шум работающей микроволновки бардак в его голове пытается найти свою норму, покачиваясь, как скользкие темно-зеленые водоросли, практически лишенные света. Аль-Хайтам вздыхает и опускает взгляд на свои руки. Он почему-то надеется, что это все — не реальность.