Звёздное пограничье

      Дверь жилой каюты поднимается вверх по направляющим, с мягким шипением замедлившись благодаря гидравлике механизма. Кихун отрывает взгляд от голографического прозрачного планшета, устремив его на вошедшего. Точнее — вошедшую. Только она так бесцеремонно к нему врывалась.       — Твоя очередь, — нервно постукивая пальцами по сенсорной панели, мерцающей зелёным светом, говорит Сэбёк: отрывисто и стремительно, словно куда-то сильно торопится. — У тебя пара минут — и начинаем. — Она исчезает так же быстро, как и появилась до этого; её удаляющиеся шаги приглушены рифлёным материалом пола, предотвращающим скольжение — каждый носился по коридорам так, будто куда-то опаздывал. — Благодари друга своего, — бросает Сэбёк едва ли слышно, достаточно от него отдалившись. — Это он твоё время потратил.       — Да, спасибо! — кричит Кихун вслед Сэбёк (вряд ли его услышавшей) и тут же срывается с места, отшвырнув планшет и почти бегом направившись в командный центр.       — Слышь, шею не сверни. — Доксу отходит в сторону, прислонившись к матовой панели, сияющей в рассеянном белом свете, чтобы пропустить Кихуна, и вытирая руки о тряпку — те в пятнах густой технической смазки, какой обычно обрабатывают стыки и приводные узлы. Лицо расслабленное, как у того, кто возится с поломками не первый цикл. — Успеешь с дочерью поболтать — у нас неполадка одна возникла. Решаем пока.       — Какая? — замедлившись и обернувшись, спрашивает Кихун. — Помощь нужна?       — Не. Свищ на трубопроводе подачи кислорода. Щас заварим. Иди. — Доксу, посвистывая, не торопясь двигается в сторону инженерного отсека, куда раньше ушла Сэбёк — во всяком случае, Кихун полагал именно так: вряд ли ей в грузовом отсеке, заполненном провизией и оборудованием для исследований, что понадобилось.       — Ага, ладно, — Кихун кивает и, перейдя на спокойный шаг, уже не спеша добирается до места. Он садится в кресло, придвинувшись к панели системы управления.       — Говори сколько хочешь, — произносит Минё; её пальцы постукивают по экрану, настраивая частоту. — Сам знаешь — сначала непременно разосрутся, может, подерутся, и только затем к починке приступят. И чего она лезет везде? — Минё недовольно фыркает.       — Потому что всё умеет? — предполагает Кихун.       — Я тоже умею всё, кроме того, чего не умею. — Минё лукаво подмигивает. — Но выполняю лишь ту работу, что на меня возложена, — а именно, — тянет она, выравнивая амплитуду, — отвечаю за связь. Готово. — Минё, широко улыбнувшись, поднимается с кресла. — Пойду-ка проверю, не переубивали ли они там друг друга.       Она уходит, и Кихун остаётся в одиночестве, ожидая ответа.       Он поднимает взгляд вверх: за иллюминатором из усиленного кварцевого стекла, способного выдержать космическое излучение и микрометеориты, раскинулись сияющие кольца Сатурна, словно сотканные из золотисто-серебристой алмазной пыли.       Скопления сверкающих звёзд завораживали его ещё на Земле, но лишь оказавшись в бесконечном холоде межзвёздного пространства — сначала управляя грузовыми судами, доставлявшими ресурсы с орбитальных станций Марса и газовых гигантов, а затем став пилотом-навигатором на исследовательском корабле «Дальгона», — и увидев вблизи величественные планеты Млечного Пути, Кихун понял: к этому нельзя привыкнуть. Сколько бы перелётов он ни совершил, красота космоса каждый раз поражала его заново.       — Привет, пап! — раздаётся звонкий голос, и Кихун переводит взор обратно на экран.       — Привет, Каён, — улыбнувшись, отвечает Кихун, вглядываясь в изображение дочери — ещё достаточно чёткое, с передачей данных без задержек, как если бы он всё ещё был на Земле. — Смотри, — отсоединив планшет от магнитного крепления, Кихун направляет его в сторону иллюминатора.       — Ого, — восхищённо отзывается Каён. — Настоящий Сатурн! Вы и правда добрались до него всего за семь минут, как ты и говорил?       — Пока остановились на его орбите. — Кихун, кивнув, возвращает планшет обратно, чтобы видеть Каён. — Сам переход — мгновенный, но подготовка займёт около двух часов. Или чуть больше, учитывая… кое-какие неполадки.       — Что-то серьёзное? — нахмурившись, спрашивает Каён. В такие моменты она казалась Кихуну не десятилетней девочкой, так же как и он увлечённой космосом, а настоящим профессионалом, отдавшим бо́льшую часть своей жизни на его изучение.       — Мне сказали, что нет. Зато, пока занимаются ремонтом, у нас есть время, чтобы поговорить. Тебе ведь нужна была помощь с докладом? На какую тему? — спрашивает Кихун.       После развода с дочерью он виделся лишь по выходным, но из-за сборов помочь со школьным докладом, о котором упоминала Каён, Кихун не успевал, поэтому почему бы не воспользоваться подвернувшейся возможностью.       — На свободную, — отвечает Каён, воодушевившись. — Естественно, я выбрала про космос. Точнее — про вашу миссию. Пока начала с наброска, составила пункты, разделив те на подпункты, сейчас… — Она исчезает, и несколько секунд Кихун видит лишь стены её комнаты — когда он вернётся, окружение, вероятно, изменится: к тому времени Каён должна будет переехать вместе с матерью, её новым мужем и всем этим новым укладом, который уже не имеет к нему отношения.       Хорошо, что прилететь к ней для него не проблема — дел на пару минут, а то и того меньше. Кажется, когда-то раньше это занимало целые часы или даже дни.       — Вот! — Каён вновь появляется, показывая в камеру листы, исписанные вдоль и поперёк. — Представляешь, нас в школе заставляют писать от руки — некоторые даже не знают, как правильно держать ручку. Это вроде так называется. Ручка же?       И неудивительно, учитывая, что данные вводятся или голосовым управлением, или заносятся в печатном виде в голографические устройства. Кихун и сам бы сейчас не вспомнил, когда что-то писал от руки в последний раз.       — В общем, — продолжает Каён, — суть в том, что нужно не только написать доклад, но и написать его этой самой ручкой. Это сложно, — признаётся она, — и…       — И медленно, — подсказывает Кихун.       — Точно! — Каён кивает. — Я думаю, хватит двадцати листов? Запястье уже начинает болеть.       — Ты слишком серьёзно к этому подходишь, — замечает Кихун. — Это ведь доклад для школы, а не защита диссертации.       — Но для меня это важно. — Каён смешно морщится, и Кихун, не удержавшись, тихо улыбается. — Послушай, что у меня уже есть. — Она роется среди листов, и Кихун терпеливо ждёт, внутренне настраиваясь, чтобы подкорректировать, если понадобится. — Я начала с того, что «Дальгона» — исследовательский корабль, который ищет пригодные для жизни планеты. Внешне он напоминает вытянутый ромб с обтекаемыми краями. Корпус сделан из композитного сплава с покрытием, которое поглощает космическое излучение и радиацию. На носу расположены сенсоры и антенны, сканирующие пространство и улавливающие сигналы. На корме — два кольцеобразных модуля, мерцающих синим при активном двигателе. Но я не понимаю, для чего они?       — Эти кольца, — внимательно выслушав, принимается объяснять Кихун, — создают, скажем так, «пузырь» вокруг корабля, сжимающий перед ним пространство.       — А зачем это? — Каён записывает, нахмурившись.       — Ты ведь знаешь, что «Дальгона» — сверхсветовой корабль? — задаёт вопрос Кихун, и Каён кивает. — Но что произойдёт, если превысить скорость света?       — Ну, — задумчиво тянет Каён, нахмурившись и покусав губы.       — «Дальгона» не может просто взять и разогнаться быстрее света, — подсказывает Кихун. — Если бы мы так сделали, время бы пошло в обратную сторону, и всё стало бы странным и опасным.       — То есть полетели бы в прошлое? — округляет глаза Каён.       — Всё так, — подбадривает Кихун. — Или вообще остановились бы между секундами. Но «пузырь» позволяет не разгоняться, а… скажем, складывать пространство, как лист бумаги. Мы просто быстро проходим короткий путь — даже если он на самом деле длинный. — Каён с энтузиазмом кивает. — Таким образом, даже имея варп-двигатели, «Дальгона» не превышает скорость света, а искривляет пространство и время вокруг себя благодаря кольцеобразным модулям, назначение которых ты не понимала. Из-за чего для нас, находящихся внутри, причинность времени не нарушается.       — Расскажу заодно и о том, почему не используются сверхзвуковые корабли, — склонившись над листком, бормочет Каён.       — И почему?       — Потому что звук — это ничтожно малая скорость для космоса, — говорит Каён. — А корабли, которые использовали, когда только начали межгалактические путешествия, были слишком медленными по сравнению с теми, что конструируют сейчас. Ну, с варп-двигателями. Насколько я помню, при первой подобной миссии ушло только два года на то, чтобы долететь до Сатурна.       — Ни в какое сравнение с семью минутами, — усмехнувшись, соглашается Кихун.       — Тогда перейдём к тому, как вы окажетесь не только в другой звёздной системе, но и вообще в другой галактике, — продолжает Каён, беря следующий лист. — Итак. Для этого используются червоточины или же, как их называют, кротовые норы. Это туннель в пространстве и времени, соединяющий две удалённые друг от друга точки, так?       — Так, — отвечает Кихун. — Червоточины позволяют совершить мгновенный переход из одного места в другое. Благодаря кротовым норам расстояние, преодолеть которое раньше не представлялось возможным, мы пройдём за считанные минуты.       — И эта червоточина находится вблизи Сатурна. Но почему требуется около двух часов на подготовку? — спрашивает Каён, приготовившись записывать.       — Необходимо верно рассчитать траекторию для выполнения гравитационного разгона, — отвечает Кихун, пока Каён старательно записывает.       — Это что? — Каён приподнимает бровь. — Ты используешь слова, которых я не знаю.       — А ты разве не любишь сложные слова? — усмехается Кихун.       — Только когда понимаю их.       — Хорошо, тогда просто. Это необходимо для того, чтобы корабль точно вошёл в кротовую нору, — поясняет Кихун. — Мы подойдём к Сатурну по касательной. Это значит, пройдём мимо, но гравитация планеты начнёт нас притягивать. Мы используем этот момент, чтобы изменить направление — и выйти на нужный курс. Червоточина расположена за кольцами, со стороны самой планеты, так что траектория должна быть точной: слишком близко — столкнёмся с обломками, слишком далеко — пролетим мимо точки входа.       Каён старательно записывает, почти уткнувшись в листы.       — В кольцах в основном лёд. Если не рассчитать ускорение, наша скорость упадёт, а с ней — и вся траектория собьётся. А значит — ни в какой кротовой норе мы не окажемся, — продолжает Кихун, когда она поднимает взгляд.       — Это… здорово. — Глаза Каён загораются блеском интереса по ту сторону экрана, и Кихун тепло кивает. — Можешь ещё раз сказать «траектория»? У тебя голос в этот момент такой, как будто ты укрываешься космосом.       Кихун усмехается:       — Траектория.       — Именно так, — довольно улыбнувшись, произносит Каён.       — Самое странное в этой червоточине — то, что она вообще не ведёт себя, как должна, — говорит Кихун задумчиво. — По всем законам, её масса должна была перевернуть всю Солнечную систему. Стянуть орбиты, сбить планеты с курса, устроить катастрофу.       — А почему не устроила? — спрашивает Каён.       — Потому что… — Кихун на секунду замолкает. — Вся её масса — будто спрятана внутрь. Она не давит на пространство, пока не подойдёшь слишком близко. А внутри у неё — совсем другие законы. Почему — никто не знает. Но она работает. И работает давно.       Каён молчит, но по глазам видно: поняла. По-своему, но поняла. Кихун смотрит на неё и устало улыбается.       Когда она вырастет, он знает, кем она станет. Потому что она — как он. Потому что в её взгляде уже есть космос. Если она станет бортовым инженером, он не удивится. Если станет командиром — подчинится без споров. Всё, чего он хочет, — быть рядом. В одной команде и в одном корабле. Когда-нибудь.       — Я поняла, — говорит Каён, откладывая лист. — Но почему сама миссия длится три года? — Голос Каён резонирует нотками тщательно скрываемой грусти, и Кихун, откинувшись в кресле, старается правильно подобрать слова:       — Бо́льшую часть времени занимает исследование, — отвечает он, пытаясь звучать обнадёживающе. — Мы ещё не знаем, есть ли там планета: зонд зафиксировал объект, но подтверждения пока нет. Если планета всё-таки есть в том секторе, куда мы направимся, необходимо выяснить, пригодна ли она для жизни.       — И как вы это узнаете? — спрашивает Каён, немного повеселев, потому что получит новые знания.       — Сначала проверим атмосферу, сравнив её с земной. Затем сделаем замеры давления и температуры. После проведём анализ воздуха — он должен подходить для дыхания. Или же, как на Марсе, совместим с фильтрацией. После начнём изучение почвы — мы возьмём образцы грунта и исследуем на наличие питательных веществ, выяснив, способны ли в ней прижиться фермерские культуры. Успеваешь записывать? — спрашивает Кихун, готовый, если что, говорить помедленнее, но Каён лишь нетерпеливо кивает. — Дальше — растения, чтобы убедиться в выработке фотосинтеза, и, конечно же, самое главное что?       — Вода, — подняв взгляд, отвечает Каён.       — Правильно. Ключевой фактор для жизни. Если всё это есть и в пределах нормы, согласованной с земными стандартами, — планета пригодна для жизни, — продолжает Кихун. — Собрав эти данные, мы передадим их в центр, занимающийся заселением новых планет, они нам хорошо и много платят, ну а дальше те уже сами выясняют, есть ли там агрессивные для человека формы жизни и как с ними справиться, выбирают наилучшее место, с которого начать колонизацию, и собирают группу добровольцев, готовую навсегда покинуть свой дом.       — Это те, кого не Земле ничего не держит? — спрашивает Каён.       — Как правило, — кивает Кихун. — Ну, иногда, бывает, перебираются целыми семьями, но те, насколько знаю, сами платят огромные суммы, чтобы их перевезли. Предпочтение же в основном отдают одиночкам в возрасте от двадцати одного до тридцати пяти лет.       — Чтобы могли работать и создавать новые семьи, образуя идеальный генофонд или как-то так, — со знанием дела говорит Каён. — Я читала где-то.       — Вроде того, — смеётся Кихун. — Ещё набирают людей самых разных профессий, внимательно отслеживая, чтобы на новой планете не оказалось никого бесполезного, потому что на это затрачены баснословные деньги.       — Но, по сути, всё это — бизнес, — серьёзно произносит Каён, а Кихун устремляет на её изображение удивлённый взгляд.       Каён права: ни чем иным, кроме как бизнесом, Кихун не мог это назвать — изначальная колонизация Марса, а затем и заселение первых планет первоначально предполагалось для «разгрузки» перенаселённой и истощённой Земли, выживания человечества в случае теоретического падения астероида, превращения (пусть и через миллиарды лет) Солнца в красного гиганта (расширившегося и поглотившего Землю) и добычи новых ресурсов.       Произнесённые однажды «Поехали!» и «Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества» вселяли когда-то надежду, превратив несбыточное в реальность, — пока к дальнейшему освоению космоса и межгалактическим путешествиям не присоединились спонсирующие их VIPS, вроде как всегда оставаясь в тени, но имея власти больше, чем кто-либо за всю историю.       Увидевшие потенциальную возможность в заполучении нескончаемого источника резервов, VIPS вцепились в неё, единолично добывая всё, что только космос мог им предложить, превратив его в товарно-рыночные отношения. Судьба человечества мало заботила VIPS — куда важнее были деньги, которые они готовы были тратить, чтобы получить ещё больше.       — Иногда я забываю, что тебе всего десять, — признаётся он.       — Иногда ты выпиваешь и рассказываешь про злые корпорации, наживающиеся на простых работягах, — рассмеявшись, дословно произносит Каён. — Я просто за тобой повторяю.       — Зачем ты вообще меня слушаешь в такие моменты?       — Потому что это — самое интересное, — фыркает Каён. — Вообще у меня есть вопрос, не касающийся темы доклада.       — Спрашивай что угодно, — говорит Кихун. — Но что бы ты от меня ни услышала — раньше и впредь, — давай это останется между нами, идёт? — Иначе Ынджи точно запретит им общаться.       — Идёт, — соглашается Каён. — Что за пределами Вселенной?       — Сложный вопрос, — подумав, отвечает Кихун. — Я думаю, ничего.       — Как это — ничего? — хмурится Каён. — Что оно из себя представляет? Это пустота? Просто тьма? Или место, где ничего не существует? Но ведь если там есть пустота, то это уже что-то, да?       Кихун зарывается рукой в волосы, прикрывает лицо ладонью и выдыхает. У него нет на это ответа.       — Я не знаю, Каён, — признаётся Кихун. — Есть множество теорий, но даже сейчас они ничем не подтверждены. Может, абсолютное ничто, где нет ни времени, ни пространства, ни законов физики. Может, пространство без звёзд и материи или высшее измерение, которое мы не в состоянии воспринять. Твой вопрос — выше нашего понимания. Ответ на него никому не известен.       — Но мы сможем когда-нибудь узнать? — подобравшись, спрашивает Каён — похоже, несмотря на то, что чёткого ответа на вопрос Кихун ей не дал, сказанное её всё равно устраивает.       — Скорее всего, нет, — говорит Кихун. — Из-за расширения Вселенной. Всё, что мы видим, отдаляется друг от друга с огромной скоростью. Даже корабль с варп-двигателями, превысивший световую скорость, неспособен догнать этот «край», потому что пространство растягивается быстрее.       — А откуда мы знаем, что Вселенная расширяется? — Каён придвигается ближе к экрану, так что остаются видны лишь её глаза, заволочённые стремлением узнать что-то новое о том, в чём она заинтересована наиболее всего.       Ынджи часто ругала Кихуна за это: другие дети интересовались «детскими» вещами, а Каён говорила только о космосе. Такая же повёрнутая, как и отец.       — Свет от галактик смещается в красную часть спектра, — немного поразмыслив, вспоминает Кихун, стараясь объяснить так, чтобы Каён поняла. — Если бы они приближались, то смещались бы к синему спектру. Будь они статичны, то цвет был бы нейтральным — ни красным, ни синим. Если не ошибаюсь, дело в изменении…       — Я знаю! — вдруг перебивает Каён, и её лицо снова появляется в пределах экрана. — Нам рассказывали в школе: это как пример с пассажирским шаттлом. Когда он приближается, то звук становится резче и громче, когда отдаляется — приглушается и растягивается. Зависни он над нами — то звук совсем бы не изменился. Так же и с расширением Вселенной.       — Наверное, — неуверенно отвечает Кихун. — Я в этих понятиях не очень разбираюсь, Каён, и могу объяснить только своими словами. — В конце концов, Кихун не имел специального образования — интересовался, да, но не более того.       Сначала он закончил курсы по транспортной логистике, изучив базовое управление грузовыми кораблями, навигацию по заданным маршрутам и основы безопасности в космосе. Ничего сложного — никакой высшей математики или астрофизики: только практические навыки вроде «нажми сюда, чтобы лететь туда».       Получив лицензию пилота грузовых кораблей, совершал перелёты между Землёй, Луной и Марсом, доставляя ресурсы или оборудование. Рутинная работа: загрузил, ввёл маршрут в автопилот, долетел, разгрузил.       Решив, что настало время двигаться дальше, прошёл курс повышения квалификации, чтобы стать пилотом-навигатором, получив сертификацию по межгалактической навигации. А по сути — просто научился вводить координаты в интерфейс системы, задавая и корректируя маршрут и траекторию.       Зарекомендовав себя надёжным пилотом и неплохим практиком, попал на «Дальгону», успев совершить пару полётов в другие системы. А вот полёт в другую галактику был для него первым, поэтому главным пилотом на корабле была Сэбёк. Которая всё умела и лезла везде, где не просят. Они не сразу сработались, раздражая друг друга, но в итоге стали отличной командой.       Кихун любил космос и связал с ним свою жизнь, но не мог объяснить многого, о чём спрашивала Каён, — только так, как понимал сам.       — Я тоже пока только так могу — своими словами, — тем временем говорит Каён.       — Честно говоря, я удивлён твоей сообразительностью, — говорит Кихун. Сам бы он вряд ли связал воедино звук и свет, вникнув, что теория работает в обоих случаях.       — Ничего сложного, — отмахивается Каён. — А что если Вселенная — как бублик? — вдруг спрашивает она.       — Как что? — непонимающе переспрашивает Кихун.       — Как бублик, — повторяет Каён, рукой проведя в пространстве круг, и заливисто смеётся, когда Кихун хмурится, пытаясь себе это вообразить. — Я имею в виду, что она как бы закольцована из-за искривления пространства и времени, и если, теоретически, у тебя была бы возможность никогда не останавливаясь и быстрее самого расширения двигаться только вперёд из какой-то исходной точки, то в итоге ты просто бы вернулся туда же, откуда начал. Поэтому то, что астрофизиками принимается за красное смещение, — никакое не расширение: им кажется, что галактики отдаляются, а на деле же они — всегда вроде как позади них.       — Не знаю, — покачав головой, фыркает Кихун. — Забавная теория.       — Это гораздо проще осознать, чем нескончаемую пустоту, — признавшись, говорит Каён. — Потому что тогда у меня возникает ещё один вопрос: насколько эта пустота бесконечна? Что такое эта бесконечность? Как она появилась? Что было до неё?       — Ты не первая и не последняя, кто об этом задумывается, Каён, — отвечает Кихун. — Это неподвластно нашему пониманию.       — Но я хочу понять. — Каён роняет голову на сложенные на столе руки и тяжело вздыхает. — Я хочу знать всё.       — Ты и так многое знаешь для своего возраста, — подмечает Кихун. — Знаешь, как Вселенная появилась, знаешь, как зарождаются и умирают галактики, можешь, пусть и своими словами, это объяснить и можешь рассказать, из чего состоят звёзды и планеты Солнечной системы.       — Потому что это общеизвестные факты, — морщится Каён. — Может, я хочу открыть что-то своё? Что-то, чего никто не знал, пока я этого не выяснила.       — Тогда, быть может, тебе стоит ещё подумать — и стать учёным, а не летать в космосе, как я? — предлагает Кихун. Конечно, до этого ещё сильно далеко, и Каён множество раз может передумать и выбрать себе обычную земную профессию, но задумчивость в глазах Каён даёт Кихуну понять, что его слова она восприняла очень даже всерьёз.       — Изучать космос с Земли не то же самое, что находиться в нём, — наконец произносит Каён. — Видеть Сатурн в телескопе не то же самое, что видеть его в иллюминаторе, как ты сейчас. Я хочу прочувствовать на себе то же, что испытал ты, покинув Землю, — впервые и вообще. Понимаешь, о чём я? — спрашивает она.       — Понимаю, — Кихун кивает. Описать, что чувствовал он, Кихун не смог бы, даже использовав все синонимы слова наподобие «ошеломительно». Потому что это было чем-то гораздо большим. — Так и как же ты планируешь открыть что-то, никому ранее не известное, без необходимых знаний?       — Не знаю, — постучав колпачком от ручки по столу, тянет Каён. — Ну, значит, сначала стану учёным, а затем закончу те же курсы, что и ты, — решает она.       — У меня есть одна идея, — говорит Кихун. — Когда я вернусь — отправимся на ближайшую орбитальную станцию, ты ведь раньше очень хотела? — предлагает он, видя, как загорелись блеском метнувшей на него глаза встрепенувшейся Каён. — Посмотришь, что испытаешь, покинув Землю, и решишь заодно, стоит ли оно того, или космос для тебя не станет чем-то особенным.       — Ещё как станет! — нисколько не сомневаясь, заверяет Каён. — Но это же очень дорого, — неуверенно тянет она.       И вновь Каён была совершенно права: космос, в основном, бороздили работавшие на VIPS (как Кихун, числившийся в экипаже «Дальгоны»), или астронавты, отправляемые на миссии правительством или частными компаниями. Путешествия между заселёнными планетами (кроме, может быть, Марса, на коем, по мнению Кихуна, особенно нечего было делать) были доступны только избранным, способным отстегнуть немалые суммы, что было не по карману практически никому. Другое дело — орбитальные станции, во всяком случае, хотя бы ближайшие: навроде той, что расположена на орбите Юпитера. Дорого, да, но не настолько неосуществимо, как могло показаться. Орбитальные станции задумывались как перевалочные пункты, на которых можно дозаправиться топливом, пополнить припасы и просто отдохнуть от долгого перелёта.       Со временем (вновь же не без вмешательства VIPS) они превратились в места, заполонённые развлечениями вроде торговых центров, кинотеатров (тех, что были когда-то в прошлом, вызывая неописуемый восторг примитивностью технологии отображения плоского или трёхмерного изображения фильмов) и даже казино, где проиграть (или, гораздо реже, выиграть) можно было практически что угодно.       Орбитальные станции вмещали в себя что-то около двадцати тысяч человек одновременно, некоторая часть из которых проживала там постоянно, занимаясь их полным обслуживанием. Бывало, что и с ума сходили: VIPS, естественно, всё замяли, понеся огромные убытки, и никто точно не знал, что там изначально на самом деле произошло, однако известно было точно: станция, находившаяся в галактике, название которой Кихун сейчас уже забыл, разлетелась кусками по всей орбите одной из экзопланет, навсегда оставшись космическим мусором, а все, кому не повезло на ней остановиться, погибли по многим причинам, основной из которых стали отчего-то вышедшие из строя андроиды, нападавшие на каждого, кого условно можно было отнести к живым, и заблокировав доступы к спасательным шаттлам.       Может, там произошло и что-то ещё, но все данные и по сей момент были строго засекречены. Так или иначе, случилось это задолго до рождения Кихуна, а больше ничего подобного не происходило, поэтому отправиться на орбитальную станцию вместе с Каён не казалось ему чем-то опасным.       К тому же ей очень хотелось попрактиковаться во всеобщем языке, специально придуманном для общения между теми, кто остался на Земле, и теми, кто её покинул, и мало изменившемся с того момента, как был введён, в отличие от любого другого языка, используемого на всё той же Земле и менявшегося с течением времени (и даже звучавшем по-разному в зависимости от региона страны). Кихуну учить его не то чтобы нравилось, но пришлось, потому что знание оного являлось одним из условий полётов в космосе (даже при условии, что во всех передатчиках был встроенный синхронный перевод), а вот Каён же выбрала изучение всеобщего как дополнительный предмет в школе, и ей он давался гораздо проще, чем Кихуну, едва ли набравшему на сдаче экзамена проходной балл.       Так или иначе, говорить и читать он на нём мог (и даже практиковался вместе с Каён), но дочери хотелось пообщаться с кем-то, кто учил его не на Земле, — и таковых на орбитальной станции наверняка окажется немало.       — Как я уже сказал, если миссия окажется успешной, нам неплохо заплатят, — говорит Кихун. — Поэтому не вижу проблемы, чтобы посетить с тобой орбитальную станцию.       — А если миссия окажется не успешной? — спрашивает Каён. — И планета непригодна для жизни?       — Тоже заплатят, но гораздо меньше, — отвечает Кихун. Однако он придумает что-нибудь. — Обычный оклад. Немало выйдет за три-то года.       — Тогда всё. — Каён старается улыбнуться, чтобы не выглядеть грустной.       — Всего три года, Каён, — напоминает Кихун. — Я буду отправлять сообщения так часто, как только смогу. — И пусть из-за расстояния доходить они будут с задержкой, поддерживать связь они смогут всё равно.       — Я тоже буду — каждый день. — Каён, слегка повеселев, складывает в стопку листы с набросками доклада. — Надеюсь, не надоем.       — Нисколько. Пока, Каён, — прощается Кихун — промчавшаяся мимо Минё сообщила, что неисправность устранена.       — Пока, пап.       Каён первая отключается, и Кихун сидит ещё несколько секунд, наблюдая лишь за собственным отображением в прозрачном стекле экрана. Всего три года, повторяет он самому себе и поднимается.       — А сказала, у меня пара минут, — фыркнув, говорит Кихун, пересаживаясь на своё кресло рядом с Сэбёк и пристёгивая ремни, плотно его зафиксировавшие и позволявшие не улететь в стену при прыжке через червоточину.       — Не моя вина, что мне мешали, — отрезает Сэбёк. — Одна справилась бы быстрее.       — Да ты плазменную сварку в руки впервые взяла, — хохотнув, отзывается Доксу; поморщившись, он потирает запястье, прежде чем сесть. Сэбёк же укрывала колючий взгляд за упавшей на глаза чёлкой, игнорируя Доксу. Правда подрались, что ли? — Сама видела, что наварила?       — Согласна. — Минё обращает лучезарный взгляд на Доксу. — Кривой шов.       — Тебя не спрашивали, — цедит Сэбёк. Минё только смеётся, дотянувшись и похлопав ухмыльнувшегося Доксу по плечу. — Вы двое — доказательство, почему отношения между членами одного экипажа запрещены.       — Да кто бы говорил, — многозначительно фыркает Минё себе под нос, метнув короткий взгляд на Чиён, и Кихуну кажется, что сокрытое от него лицо Сэбёк вспыхивает.       — Позвольте поправить: не запрещены, а не приветствуются; так прописано в договоре корпоративной этики, который вы все, конечно, внимательно читали и подписывали, — подаёт голос Али, похоже, вовсе не заметивший возникшее между остальными напряжение.       Кихуну он нравился: мягкосердечный и в какой-то степени простодушный Али был на «Дальгоне» ксеномедиком, отслеживая жизненные показатели каждого и при необходимости оказывая первую (да и последующую) помощь. Благо, никаких внештатных (в том числе угрожающих здоровью) ситуаций на «Дальгоне» не возникало, поэтому если Кихун и захаживал в медицинский отсек, то только чтобы поболтать.       — Я ничего не читала, — расслабленно отзывается Минё, одновременно клацая по экрану: Минё же была взбалмошной и временами чересчур дерзкой, сумев в тот или иной момент перессориться со всеми (включая и Доксу, с которым они то вместе, то нет), но от неё зависело его общение с Каён, поэтому Кихун старался сглаживать конфликты и не по делу с ней не пересекаться.       — Поэтому ты такая тупая, — шепчет Сэбёк, и, к облегчению Кихуна, Минё её не слышит. Он, конечно, совершал прыжки через червоточины, но лишь когда проходил обучение, то есть под присмотром инструктора. Сейчас же ему предстояло впервые сделать это самостоятельно, и благосклонность и помощь Сэбёк нисколько бы не помешала — на что можно не рассчитывать, если она разозлится.       Постепенно подтягиваются остальные, и Кихун под фоновый шум (как, например, рассуждения, почему же отношения между членами одного экипажа не приветствуются) вводит координаты, снова и снова перепроверяя, чтобы не ошибиться, и выстраивает курс. Вроде всё верно.       — Посмотришь? — обращается он к сосредоточенной Сэбёк, любившей нагнать напряжения фразами вроде: «неправильно выстроишь траекторию — и мы окажемся в нигде» или «ошибёшься хоть на градус — и нас размотает по всей галактике».       — Всё правильно, — мельком взглянув, отвечает Сэбёк. — Не переживай, — говорит она, и в такие моменты Кихун очень её любил: голос Сэбёк теплел, и она становилась не такой отстранённой, как обыкновенно бывала. — Я не дам проебать нам миссию из-за твоей некомпетентности.       — И я очень тебе благодарен, — вполне искренне отвечает Кихун, впрочем, изо всех сил стараясь звучать язвительно: Сэбёк, уловив это, незаметно улыбается.       — Доложите обстановку. — Входит Хёнджу — их командир, и все взоры обращаются на неё.       — Да чё докладывать — всё нормально, — потянувшись в кресле, отзывается Минё, и Доксу хмыкает. — Давно сообщили бы, будь что не так.       — О субординации тоже не слышала? — Чиён оборачивается на Минё, одарив её ледяным взглядом, и Минё показывает той средний палец. Кихуну отчего-то казалось, она недолюбливала девушек моложе неё.       — Свищ устранён — подача кислорода в норме, — говорит Доксу, заглушая Чиён, грубо Минё куда-то посылавшую. — Все системы стабильны и работают в штатном режиме.       Нё, не отвлекаясь от панели стабилизации, бросает в сторону:       — Если начнёте драться, предупреждайте заранее. Я просчитала вибрационную нагрузку — корпус этого не выдержит.       По мнению Кихуна, Нё в команде не особенно-то кому нравилась, да и вообще было неясно, как она здесь оказалась. Кажется, между собой экипаж называл её то «монахиней обшивки», то «шепчущейся с переборками» — и всё же, отвечая за структурную целостность внешнего корпуса, даже она, будучи «защитным экзорцистом», подходила к задаче серьёзнее, чем Минё.       — …в норме, — заканчивает Нё, заглушённая сцепившимися между собой Минё и Чиён, отчего у Кихуна не выходит услышать, как дальше отчитываются остальные.       — Жизненные показатели в норме, — продолжает Али, когда спор утихает, внимательно отслеживая на экране данные о каждом из экипажа «Дальгоны».       — То же самое, — закатывает глаза Минё, когда Хёнджу переводит долгий взгляд на неё. — Связь стабильна, помех нет. Эфир чист. — Хёнджу кивает.       — Траектория внесена, курс выстроен. Можем начинать, — говорит Сэбёк и за себя, и за Кихуна.       Хёнджу занимает своё место, а Кихун начинает заметно волноваться: и пусть сейчас всё зависит от Сэбёк, а он лишь на подхвате, пульс всё равно учащается, что сразу отображается на экране у Али, внимательно на него посмотревшего.       — Я в порядке, — беззвучно говорит ему Кихун, и Али, улыбнувшись, кивает.       — Начинаем, — отдаёт приказ Хёнджу.       Кихун переключает тумблер, и варп-двигатели, издав короткую вибрацию, запускаются; модули начинают вращаться, окутывая пузырём защиты корпус корабля. Сэбёк берётся за штурвал — так ей было спокойнее и создавало видимость контроля, пусть пока «Дальгона» и пилотировалась на автомате до момента, пока они не войдут в кольца Сатурна.       — Надеюсь, ты правильно всё рассчитал, — хмыкает Сэбёк. — Иначе нам конец.       — Так ты же всё перепроверила, — отвечает Кихун.       — Нет, — Сэбёк качает головой. — Не проверяла. — И Кихун внутри холодеет. — Доверилась тебе полностью.       — Ты чего? — потерянно переспрашивает Кихун, но Сэбёк отмахивается от него, когда они проходят между колец Сатурна, и Сэбёк, сжав штурвал, плавно ведёт корабль, избегая столкновения с десятикилометровыми льдинами, пока корабль не вырывается к планете, оставляя те позади.       — Гравитационный разгон начат, — говорит Сэбёк, и «Дальгона» увеличивает скорость, подхваченная гравитацией Сатурна. — Прыжок через червоточину через десять секунд.       И Кихун видит её в иллюминатор: червоточина, как воронка с сияющими рваными краями, представляла собой хаотичную сферу, искажающую видимые звёзды. Её центр словно пульсировал, залитый тьмой.       Червоточины давно стали частью стандартной навигации, и во Вселенной их открыто множество, пусть до сих пор никто не может объяснить, откуда они взялись, — почему-то не к месту вспоминает Кихун объяснения своего инструктора, обучавшего его прыжкам через них. Одни — идеально ровные, другие — искажённые, как рваные раны в пространстве. Для каждой — свой протокол входа: угол, скорость, стабилизация. Есть даже целая служба, занимающаяся их каталогизацией и расчётами, — ведшая реестр, где каждая червоточина получает свой номер и оценку уровня риска.       — Прыжок начат, — сообщает Сэбёк и отпускает штурвал — здесь уже ничего не работало, и никто из них не был способен ни на что повлиять.       Кихун, вцепившись в подлокотники, чувствует, как встряхивает корабль; ви́ски и грудь словно сдавливает, и ему кажется, что он перестаёт ощущать себя и понимать, кем является, находясь вне собственного тела. Приборы и окружение будто то растягиваются, то сжимаются, прорезанные поочерёдно тьмой и вспышками света.       — Твою же ма-а-ть, — слышит Кихун словно откуда-то издалека голос Минё — тоже какой-то одновременно растянутый и в то же время — сжатый. — Что за пизде-е-ц.       Если бы Кихун мог что-то сказать — непременно согласился бы. Не то же самое, что и самый первый раз ещё при обучении, когда ему потребовалось какое-то время, чтобы после прийти в себя, но приятного не то чтобы много и сейчас, особенно с осознанием, что весь прыжок зависел исключительно от него.       Наконец «Дальгона» вырывается из червоточины и всё приходит в норму: освещение вспыхивает, приборы загораются, а корабль продолжает неощутимое движение. Возвращается гул варп-двигателей и шорох вентиляции. Сознание Кихуна, витавшее где-то в отдельности от него, переносится обратно в тело, которое он вновь начинает ощущать.       — Выход из червоточины завершён, — сообщает Сэбёк.       Кихун отстёгивается и поднимается, про себя порадовавшись, что твёрдо стоит на ногах, неохотно вспоминая, как его повело впервые. За иллюминатором мерцали незнакомые звёзды, будто вливаясь внутрь корабля холодом света.       — Ты молодец, — говорит Сэбёк, тоже отстегнувшись и поднявшись. — Не убил нас. Пока.       — А если бы я всё-таки ошибся? — Кихун кидает на Сэбёк хмурый взгляд.       — Значит, убил бы, — пожимает она плечами.       — Ты главный пилот и должна была перепроверить, — наклонившись к ней, тихо говорит Кихун, пока Хёнджу отдаёт дальнейшие распоряжения.       — Не рассчитывай, что я или кто-то ещё всегда будем рядом — произойти может разное. Ты должен научиться действовать самостоятельно, не полагаясь на кого-то. Я дала тебе возможность доказать, что ты способен на это, — говорит Сэбёк и оставляет Кихуна одного, не дав продолжить спор. Кихун же только сейчас осознаёт, насколько сильно у него трясутся руки.       — Ещё пара таких прыжков предстоит, — подходит к нему Чонбэ. — Никогда к этому не привыкну, — пожаловавшись, сообщает он.       С Чонбэ, отвечавшим за жизнеобеспечение и биосистемы на корабле (то есть следившим за вентиляцией, фильтрами, очисткой воздуха, температурой и влажностью — и первым заметившим, что кислород распределяется неравномерно, благодаря чему был обнаружен недавний свищ), Кихун познакомился, когда попал на «Дальгону», и они как-то сразу сдружились. С Чонбэ — непритязательным и в общем-то по-своему компанейским — можно было поговорить по душам, поэтому бо́льшую часть свободного времени они проводили в обществе друг друга, найдя немало общих тем, и отдельно их уже не воспринимали, зная, что где Кихун — там и Чонбэ, и наоборот. Иногда вместе они создавали шума смехом и шутками столько, что Хёнджу приходилось их разделять.       — Я, наверное, тоже, — говорит Кихун. А им и правда предстояло совершить ещё два прыжка, затем — предстояла дозаправка на орбитальной станции, а после последний (к счастью) финальный прыжок, прежде чем они окажутся в нужной галактике, добравшись до системы, из которой зонд передавал данные. — Пойдём поедим? — предлагает Кихун: Хёнджу уже всех отпустила, а они с Чонбэ всё равно всё прослушали.       По пути в пищевой отсек — тесноватое помещение с прикрученными к полу металлическими стульями и столами, где неизменно витали запахи синтетической еды и не менее синтетического кофе — им встречается Дэхо (аэрохимик, на которого возложено изучение атмосферной составляющей планеты), прижавшегося к углу и периодически выглядывающего из-за стены словно в ожидании кого-то.       — Ты чего здесь? — недоумённо спрашивает Чонбэ; Кихун же, не сбавляя шага, оборачивается, чтобы тоже узнать причину странноватого поведения Дэхо.       — Ничего, — машет рукой Дэхо, прогоняя их, и снова возвращается к наблюдению за закрытыми гермодверьми. Чонбэ, пожав плечами, идёт дальше, а Кихун, и правда грозясь свернуть себе шею, продолжает наблюдение — через пару секунд гермодверь поднимается, и, сжимая в руках планшет, выходит Чунхи (видимо, проверявшая исправность мелкого оборудования после прыжка через червоточину).       Кихун фыркает, удачно замаскировав издаваемые им звуки под кашель: понятно, ничего нового. Он наконец возвращает положение головы в направлении выбранного изначально движения, и позвонки ощутимо хрустят. «Блядь», — поморщившись, шипит он. Оно того определённо не стоило.       — Привет, Чунхи, — доносится до него голос Дэхо: немного смущённый, немного — с надеждой.       — Здравствуй, Дэхо, — прохладно отвечает Чунхи. — Не рекомендую находиться в этом месте: здесь слепая зона для датчиков, и твои данные считываются с помехами.       «На что Дэхо, очевидно, и рассчитывал», — думает Кихун про себя, дальнейшего разговора уже не слыша. VIPS точно стоило бы подкорректировать договор корпоративной этики.       — Видел, как Дэхо на неё смотрит? — говорит Чонбэ, беря пластиковые подносы и накладывая и себе, и Кихуну сублимированной еды, когда они добираются до пищевого отсека, залитого прохладным светом, бросавшем блики на белые стены.       — Думаешь, на «Дальгоне» есть хоть кто-то, кто не видел? — качает Кихун головой, садясь за стол. — Сэбёк сказала, что донесёт на него Хёнджу, если он совсем за грань перейдёт.       — Жаль его, умный же парень, — отзывается Чонбэ, присаживаясь рядом и пододвигая поднос Кихуну; Кихун сразу же берёт непрозрачный, отливающий серым, пакет, распечатывая: внешне космическая еда никогда не была привлекательной, и этот раз не стал исключением — вываленный порошок, залитый горячей водой, разбух до багровых клякс, в которых Кихун распознал пропитанные соусом вроде как бобы. — Да и стучать не хочется — он ведь свой, и как специалисту в своей сфере ему равных нет.       — Мы, может, и промолчим. Но если сама Чунхи к Хёнджу обратится — у той просто выбора не останется, — говорит Кихун. И тогда Дэхо непременно потеряет место и на «Дальгоне», и даже, возможно, в космосе в целом — ещё и оштрафуют в придачу.       — Поговорить с ним, что ли? — задумчиво тянет Чонбэ, наматывая на вилку что-то вроде не особо аппетитно выглядящих спагетти. — Вбить ему, что к Чунхи лезть не стоит — для самого же плохо закончится. Не понимает он, или как?       — Вряд ли он тебя услышит, — отвечает Кихун.       Дэхо и правда сам по себе был неплохим парнем, и Кихун относился к нему нормально; никто поначалу даже не замечал, что его отношение к Чунхи начинает выходить за рамки профессиональных: сначала просто предлагал помощь (в чём Чунхи определённо не нуждалась), но в этом его винить было сложно — миловидная внешность Чунхи могла любого сбить с толку; затем находил причины всегда находиться неподалёку, чем отвлекал не только себя, но и её тоже; ну и, конечно, неловкие попытки завести разговор, покрасневшие щёки, стоило ей ответить, и долгий мечтательный взгляд в пустоту.       Это создавало проблему прежде всего для него самого: Чунхи никогда не ответит взаимностью, и экипаж опасался, что на Дэхо (переставшему адекватно воспринимать реальность) происходящее с ним может оказать какое-то воздействие, помешавшее успешному выполнению миссии.       — А всё сраные VIPS, посчитавшие, что раз мы прошли психологическое освидетельствование на Земле — то и в космосе без когнитивного терапевта справимся, — бурчит Чонбэ. — Будто для нас стресс — это опциональная функция. Говорите, стало быть, друг с другом и оказывайте любую посильную помощь, вы же команда.       Кихун невесело смеётся, с Чонбэ, в общем-то, согласный. Для него три года в космосе — только в радость, за исключением разлуки с Каён, а вот для того же Чонбэ — целая проблема. Кихун не скучал по Земле: его не тянуло назад в место, условно называемое «домом», не возникало желания ощутить касания ветра, запутавшегося в волосах, или почувствовать прикосновение тёплых солнечных лучей к лицу. Не хотелось вновь стоять под прохладным дождём или укрываться от ледяного снега. Облака, расписанные алой гуашью, или прозрачная синева неба; бездонный ночной колодец с сияющими вкраплениями или серые всполохи, затянувшие небосвод, обещая обрушиться на мир свежестью падающей сверху воды, — не вызывали в нём такого же восторга, как безграничность Вселенной.       Кихун скучал по Каён (каждый раз, когда улетал), но никогда — по Земле. Его настоящим домом остаётся и навсегда останется космос.       — Зачем ты летаешь, Чонбэ? — спрашивает Кихун. — Космос тебя пугает. Ты боишься его.       — Ну, — поёрзав и немного подумав, отвечает Чонбэ, — деньги. Где я на Земле, по-твоему, столько заработаю? На обслуживании офисов каких, да хоть всех вместе взятых, никто и приблизительно, как я здесь, не получает.       — Ну, если всех вместе взятых, то, может, и получает, — хмыкает Кихун.       — Приём есть такой в литературе, Кихун, — усмехается Чонбэ. — Для преувеличения сказано. А так, — вздохнув, продолжает он, — думал, что справлюсь. Сам себя убедил в этом так, что все комиссии перед вылетом без каких-либо проволочек прошёл. Ну и справляюсь же? Боюсь, да, но в панике вроде пока не бьюсь, развернуть «Дальгону» назад и вернуть меня на Землю не прошу. Не понимаю я тебя. — Чонбэ обращает к Кихуну задумчивый взгляд. — За этими стенами, — ведёт он рукой, — на миллиарды километров — ничего. Десятки световых часов пустоты. Конечно, это меня пугает, — кивает Чонбэ самому себе. — Случись чего — нас даже никто не найдёт, так-то. Вся надежда только на Рекрутера — но, как по мне, мало от него толку; что он может понимать.       И здесь Кихун тоже с Чонбэ был согласен: Рекрутер — или же RECRUITER–37 (XXXVII) — искусственный интеллект (какая-то высокоразвитая форма, или как-то так), разработанный для людей в условиях долгой изоляции и внедрённый в прошивку корабля, чтобы облегчать всем находящимся на «Дальгоне» работу: со своей ролью Рекрутер в целом справлялся, но ещё Кихун подозревал, что нужен он главным образом для того, чтобы передавать на Землю (VIPS напрямую) о всех внештатных ситуациях, включая разговоры между экипажем. Насчёт первого — не то чтобы это было плохо; насчёт же второго — хотелось какой-никакой приватности, поэтому если они с Чонбэ сплетничали, то только в пищевом отсеке, где Рекрутер точно не мог их «подслушать». Никаких задушевных бесед Кихун с ним так же не вёл, хоть и знал, что остальные — очень даже, включая Чонбэ.       Рекрутер мог общаться со всеми как текстом с планшетов и консолей, а мог и голосом, возникая перед каждым чем-то типа голограммы в виде какого-то высокого мужика. Кихуну в общем-то было плевать, как он выглядит, а кто-то (вроде Минё) вполне себе им восхищались. На одной из презентаций, представляющих последнюю выпущенную версию Рекрутера, VIPS отчаянно распинались, что его внешний облик и тон голоса созданы после долгих опросов и проведённых тестов, чтобы выбрать оптимальных вариант, устроивший бы каждого пользователя, — и полученный отклик показал, что с выбором они не ошиблись. Последняя версия Рекрутера оказалась настолько популярна, что VIPS в ближайшее время планировали внедрить его в дома и устройства обычных землян, на VIPS не работавших.       Рекрутер идеально мимикрировал под любого, кто с ним взаимодействовал, подстраивая стиль общения под определённого пользователя, чтобы тому понравиться, — что у него блестяще получалось. «Это не просто код — это когнитивная поддержка, отслеживающая, анализирующая и стабилизирующая эмоциональное состояние». Поэтому если кому-то требовалась помощь специалиста (навроде когнитивного терапевта), VIPS предлагали обращаться к нему. Может, он и помогал, и всё же, по мнению Кихуна, Рекрутер, вновь же, — всего лишь искусственный интеллект; идеальная имитация, моделирующая реакции и выдающая эмпатию, но неспособная действительно понять человека.       Он был лучше, чем любая версия ИИ, представленная человечеству до этого (особенно в сравнении с самыми первыми), но живым он не был.       Кихун не был противником прогресса и, конечно, не подписывал петиций о запрете искусственного интеллекта и андроидов (что-то там о том, что они забирают рабочие места у обычных людей — что решилось простым законом, гласившем, что девяносто пять процентов сотрудников в любой сфере должны состоять из людей, а оставшиеся пять можно отдавать андроидам — и вообще скоро восстанут, поработив человека как расу), и пользовался тем же Рекрутером так же стабильно, как и все остальные на «Дальгоне». Просто немного не доверял, проводя чёткую границу между работой и личным.       В конце концов, андроиды неплохо облегчали жизнь, когда он (до того, как выучиться на пилота) работал на VIPS, но в доке, собирая корпусы космических кораблей (естественно, самую тяжёлую работу выполняли андроиды и роботизированная система, а не он), а Рекрутер (ещё более старая его версия) давал мгновенные ответы на любые вопросы, если Кихун в чём стопорился. И про космос он тоже мог рассказать, о чём Кихун затем делился с Каён.       Никакую из своих работ Кихун не потерял бы, потому что как андроиды, так и ИИ знали лишь то, что знал человек (не Кихун конкретно, а в целом), не в состоянии открыть чего-то нового (как мечтала Каён) или импровизировать при внештатных ситуациях, о чём было известно любому, кто мыслил хоть сколько-то здраво, не веря в подобную чушь, поэтому на этот счёт он особо не волновался, а касаемо порабощения… После произошедшего на той орбитальной станции VIPS сделали определённые выводы и, оставалось надеяться, бросили все силы на соблюдение высказанного когда-то первого закона.       — Ты, наверное, и умереть предпочёл бы в космосе, — фыркает Чонбэ, возвращая Кихуна к сути беседы.       — Не думал пока о смерти, но как вариант, — соглашается Кихун. — Только, желательно, естественно, а не при чрезвычайной ситуации, — хмыкает он. Умереть, скажем, во сне — не то же самое, что сгореть заживо или разлететься на атомы при взрыве ядерного реактора корабля.       Оказаться в открытом космосе, когда в визоре шлема скафандра отражаются звёзды, — несомненно, кажется смертью красивой. Если не считать постепенно заканчивающегося кислорода, обернувшегося болью в груди, неконтролируемыми судорогами и потерей сознания.       В космосе или нет — смерть есть смерть, поэтому Кихун предпочитал не размышлять об этом вовсе. А Чонбэ, возможно, следовало бы и впрямь обратиться к Рекрутеру, если он такие темы вдруг поднимает.       Следующий прыжок через червоточину, по расчётам, предстоял через несколько земных суток, поэтому, ещё немного поболтав с Чонбэ, Кихун возвращается в командный центр. Перепроверив, что курс стабилен, и они никуда не отклонились, Кихун решает, что смена закончена — что и подтверждает Хёнджу, похвалив каждого за прекрасную слаженную работу и отпустив всех заниматься чем заблагорассудится; лично Кихун решает направиться спать, вернувшись в свою каюту.       Мельком думает, что стоило бы поставить на сенсор защиту, чтоб войти можно было только по его биометрическим данным, не давая врываться к нему Сэбёк, когда той вздумается.       Каюта Кихуна была самой обычной, как у всех: полтора на два метра, белый (как и повсюду) пластик стен, рассеянный приглушённый свет (от его белизны в остальной части корабля резало глаза), встроенная полка с личными вещами и койка для сна под иллюминатором — ничего необычного.       — С возвращением, Кихун, — раздаётся голос Рекрутера — будто одновременно отовсюду, по обыкновению его поприветствовавшего.       — Ага, да, — отзывается Кихун, падая на койку. — Я, если что, не в настроении разговаривать, — сообщает он, чтобы тот не приставал.       — Конечно. — Несмотря на сказанное, перед ним, поначалу собираясь пикселями, а затем — стабилизировавшись, возникает проекция Рекрутера, обращённого к нему с вежливой улыбкой, и Кихун закатывает глаза. — Что включить? — спрашивает он, в общем-то, именно то, что спрашивал всегда.       — Давай как обычно. — Не надо ему ни шелеста дождя с громовыми раскатами, ни треска костра.       Рекрутер кивает и наконец оставляет его в покое, исчезнув, и Кихун знает, что он больше не появится до его пробуждения, или если не позвать (чего Кихун определённо делать не собирался).       Кихун разворачивается лицом к иллюминатору: поначалу он видит лишь скопления звёзд — такими, какими их никогда не увидеть с Земли: чёткими и острыми, как иглы. Но затем, активированные по его просьбе Рекрутером с бортового компьютера, появляются — сначала с задержкой, прогружаясь, — туманности, сливаясь синими, красными и фиолетовыми красками. Всего лишь визуализация на стекле иллюминатора; обработанное изображение, которое человеческий глаз неспособен увидеть напрямую (просто инфракрасный спектр для восприятия, чтобы человеческий мозг разглядел в этом красоту, а не поток информации сырых данных в виде шума сигнала), но таким образом Кихун мог наблюдать настоящую Вселенную.       Следующие дни (относительно Земли) ничего особенного не происходит — системы работают стабильно и в штатном режиме; Кихун периодически перепроверяет курс, по-прежнему верно выстроенный. Второй и третий прыжки мало чем отличаются от первого с точки зрения физического восприятия: Сэбёк снова за ним ничего не перепроверяет, но они вновь остаются живыми, поэтому Кихун слегка успокаивается.       Дозаправка на орбитальной станции занимает около двенадцати земных часов, и ещё столько же Хёнджу даёт им, чтобы они все разбрелись кто куда: Чонбэ направляется в гидропонный сад, где выращены цветы и деревья, в ветвях которых раздаются трели птиц — ненастоящих, естественно; но Чонбэ (да и многим таким же, как он) так всё равно легче — практически полное погружение, для чего, собственно, VIPS и раскошелились, нанимая как можно больше людей, подобные экосистемы поддерживающих и обслуживающих. Кихун с ним не идёт: вместо этого он прогуливается по торговым центрам, выбирая, чего бы такого купить для Каён, чего на Земле не встретишь, мельком услышав, как кто-то спорил с дальнобойщиком, которому срочно требовался механик, в ответ предлагая ему спиртное крепостью чуть ниже, чем топливо корабля.       Последний прыжок тоже проходит неплохо: новая галактика и новая система — ещё малоизученная, поэтому им предстоит стать одними из первых.       — Готовьтесь. — Голос Хёнджу звучит спокойно, без намёка на лишние интонации. Она оглядывает собравшихся в командном центре. — Через пару минут входим в систему.       — Кстати, вопрос, — поднимает руку Чиён. — Название системы вообще как читается?       И вопрос, по мнению Кихуна, был хорошим. Система, к которой они приближались, в протоколах значилась под кодом IKS. Но никто, на его памяти, вслух названия не произносил.       — Икс? — предполагает Доксу. — Ай-Кэ-Эс?       — Или Айкс? — фыркает Чиён.       Хёнджу поворачивает голову к ней. Секунду разглядывает, будто оценивает, насколько уместен вопрос.       — Как обозначено в протоколе, — коротко произносит она. — Соберитесь.       — Есть, — поджимает губы Чиён.       Кихун, как и остальные, машинально поворачивается к иллюминатору.       — До порога системы — шестьдесят семь секунд, — говорит Сэбёк (единственная, как и Хёнджу, на своих обязанностях сконцентрированная).       Кихун не сразу замечает, как начинает меняться само пространство: сначала мельчайшие отклонения в навигационном интерфейсе — и Сэбёк бьёт Кихуна по плечу, заставив вернуть взор на экран, отчего он спешно корректирует курс, — затем задержка в работе сенсоров. Чунхи же, наблюдавшей за ними не моргая, напоминание не требовалось.       — Входим в систему, — чётко сообщает Сэбёк.       Кихун не может удержаться и вновь смотрит в иллюминатор. Сначала — будто ничего. Никакой звезды наподобие Солнца в центре, никаких ярких точек. Лишь чёрная пустота без направления. Но затем становится очевидным: всё сосредоточенно в одном месте.       — Ни хера себе, — присвистывает Доксу.       — Охренеть, — выдыхает Минё. — Я такого никогда не видела.       Даже Сэбёк отрывается от экрана — и её глаза распахиваются.       Изогнутое пространство, закрученный гравитацией центр. Пульсирующий аккреционный диск. Свет, искривлённый в идеальном вихре. И в самом сердце — абсолютная тьма, плотная и бездонная. Чёрная дыра. Массивная и искажающая реальность.       — Добро пожаловать в систему IKS, — сухо говорит Хёнджу — Кихун неспособен распознать, как же именно она произнесла это самое IKS. Эта система не была похожа ни на что, виденное им ранее.       — Радиофон чист. На нуле. Ни одного искусственного сигнала, — почему-то шёпотом отчитывается Минё. — Только сильный фон от чёрной дыры.       Хёнджу не отрывает взгляда от дисплея.       — Зонд не сообщал, что центр этой системы — чёрная дыра, — бросает она вполголоса, больше себе, чем остальным.       — Иначе хер бы мы сюда полетели, — ухмыльнувшись, говорит Доксу.       — Возможно, зонд подошёл к горизонту событий слишком близко и сгорел, не успев передать данные, — произносит Чунхи без малейшего колебания, по-прежнему не отрываясь от интерфейса. — Однако орбита планеты находится на безопасном удалении: порядка одной целой четырёх десятых астрономической единицы от чёрной дыры. Этого достаточно, чтобы минимизировать гравитационные искажения и сохранить температурный баланс.       И Кихун наконец находит её: одинокая сине-зелёная точка, едва мерцающая на фоне искривлённого пространства.       — И что это значит для нас? — оборачивается к той Чиён.       — Отклонение в восприятии времени незначительно, — произносит Чунхи моментально, словно только этого вопроса и ждала. — На данный момент — предварительно — разница составляет от четырёх до семи минут за земные сутки. Требуется серия дополнительных замеров для подтверждения.       — Она выглядит слишком ярко для чёрной дыры… — медленно говорит Дэхо, щурясь, будто не верит глазам. — Я думал, они не такие.       — Это из-за высокой скорости вращения аккреционного диска. Увеличенное высвобождение энергии, — отзывается Чунхи с почти машинальной точностью. — Для корабля — без угроз.       — Девочка, — недовольно фыркает Минё, — мы не понимаем ничего в твоих терминах. Говори проще. И попробуй только что сказать. — Минё тычет указательным пальцем в Сэбёк. — Ты шаришь в навигациях и управлении корабля, но не поверю, что и в чёрных дырах разбираешься.       И Сэбёк молчит, потому как, видимо, действительно не разбиралась.       — Неопасно, говоришь? — хмыкает Доксу. — А выглядит так, будто вот-вот взорвётся к херам.       — Не взорвётся, — спокойно отвечает Чунхи. — Не в общем понимании. Она способна исчезнуть со временем, потеряв энергию и массу, то есть — испарившись. На это потребуются триллионы лет. Я упростила достаточно?       — Да, вполне. — Доксу удовлетворённо кивает.       — Чунхи, выясни точную разницу во времени между этой планетой и Землёй, — отдаёт приказ Хёнджу. — Нужно понять, сколько мы потеряем. Потом я приму дальнейшее решение.       — Есть, — Чунхи кивает.       — Как она вообще здесь появилась? — спрашивает Дэхо, и Кихуну кажется, что вопрос был риторическим, но Чунхи с готовностью отвечает, отчего Дэхо, получивший её внимание, весь сияет:       — Гравитационный коллапс, — говорит она. — Проще говоря — сжатие. Звезда умирает, когда полностью выгорает её «топливо», а ядро сжимается до катастрофически малого размера. Возможно, перед этим произошло столкновение двух звёзд, что объясняет размеры чёрной дыры.       Кихун, поднявшись со моего места, приближается к иллюминатору, уложив ладони на стекло: он не встречал ничего настолько же наиболее одновременно и красивого, и пугающего.       — Не удивлюсь, если ты всю миссию на неё пропялишься. — Сэбёк становится рядом, окинув Кихуна слегка презрительным взглядом.       — Просто увидь то, что вижу я. — Кихун, уложив руку Сэбёк на плечи, мягко поворачивает её к иллюминатору. Сэбёк просто смотрит, а Кихун видит отражение золотого диска в её глазах.       — Не вижу ничего красивого, — наконец произносит Сэбёк.       — Ты восхищена, — говорит Кихун.       — Тебе кажется. — Сэбёк, коротко хмыкнув, ведёт плечом, сбрасывая руку Кихуна. — Слышала ваш разговор с Чонбэ как-то, но сразу ушла, потому что надоели ваши сплетни, — произносит она вдруг. — Застала только часть чего-то там про смерть. Неплохой вариант для тебя, — кивает Сэбёк на иллюминатор.       — Я не полечу в чёрную дыру, чтобы там умереть, — фыркает Кихун.       — Возможно, у тебя не останется иного выбора, — Сэбёк говорит нейтрально, не глядя на него. В голосе почти не чувствуется эмоций — разве что лёгкое раздражение. Будто она уже мысленно отправила его туда и просто надеется, что он не облажается. Кихун смеётся ей вслед, вскоре тоже вернувшись к обязанностям.       Однако позже его взгляд неизменно и невольно возвращается к иллюминатору: и когда Чунхи наконец сообщает точные данные, и когда Хёнджу, посчитавшая, что дальнейшее изучение имеет смысл, отдаёт ему приказ выстроить траекторию, а Сэбёк — зафиксировать «Дальгону» на орбите, периодически корректируя скорость и направление, и когда Дэхо производит первую проверку атмосферы, получив обнадёживающие результаты, а дальнейшие замеры показывают, что жизнь человека (пока ещё в теории, но) здесь — возможна, отчего каждый загорается энтузиазмом, Кихун продолжает подходить к иллюминатору, вскидывая взор к пылающей светом, завораживающим лишь его одного, чёрной дыре.       — Каждый помнит о соблюдении протокола безопасности? — спрашивает Хёнджу, когда настаёт самый волнительный момент — высадка на изучаемой планете.       — Не разбегаться, ни к чему не прикасаться, шлемы не отсоединять и воздух не вдыхать, скафандры не снимать, при его повреждении — немедленная ликвидация, — говорит Минё.       — Очень обобщённо, но верно, — кивает Хёнджу.       — Немедленная ликвидация, прошу прощения, чего? — хмыкает Доксу, проводя проверку системы охлаждения скафандра Чиён.       — Кого, — поправляет Чиён. — Тебя, конечно.       — Не тебя конкретно, — встревает Али, очевидно, не уловив сарказма. — А того, кто высадится на планете: если скафандр Чиён — прости, пожалуйста, я знаю, что ты осторожна — окажется повреждён, мы поместим её на принудительный карантин. В случае, если выяснится, что она представляет биологическую опасность, — командир обязана принять решение. К сожалению, единственное возможное.       — От решения командира мало что зависит. Это протокол, — жёстко говорит Хёнджу.       Каждый проходил обязательный инструктаж и, конечно, знал правила досконально: высадка на планете возможна только после тщательной и не единожды проведённой и перепроверенной спектометрии (и с этим этапом — по крайней мере, с корабля — они закончили). При высадке все члены экипажа должны быть в герметичных скафандрах с автономной системой подачи кислорода: и, как сказала Минё, открывать шлемы или снимать любые части скафандра категорически запрещено. При малейшем повреждении срабатывали датчики тревоги — и в этом случае член экипажа возвращался в шаттл, сначала изолируясь в его карантинной камере, а затем помещённый в карантин на корабле. Дальше проводилось полное медицинское сканирование на наличие патогенов (вирусов, бактерий и спор). Если повреждение обнаруживалось уже на борту — автоматически изолировался весь отсек. Бывали случаи, когда подобным правилом пренебрегали, из-за чего погибал весь экипаж, поэтому запрещалось при возвращении снимать скафандры, пока не проведётся дезинфекция, а затем и визуальный осмотр (в том числе при помощи сканеров).       Если у члена экипажа обнаруживались признаки заражения при карантине, проводилось наблюдение и дальнейшее лечение известными и доступными способами. При подтверждении биологической опасности член экипажа ликвидировался — вводом инъекции с последующей эвтаназией или выбросом в открытый космос (при критической угрозе).       Высадка проводилась группами от двух человек (в данном же случае высадиться собирались Чиён, как ксеноботаник, изучающий почву, растения и микроорганизмы; Дэхо, продолживший проводить замеры воздуха; Сэбёк, пилотирующая шаттл, и Чунхи). От Кихуна толку было мало — Сэбёк могла высадиться и без выстроенной им траектории. Доксу отвечал за оборудование, поэтому тоже не нужен. Чонбэ и Нё — в их команде. Хёнджу же как командир координировала и руководила высадкой, и с ней необходимо связываться каждые десять минут по коммуникаторам. Минё отвечала за стабильность связи. Али отслеживал показатели, такие как давление и сердцебиение, высадившихся членов экипажа. Чиён, Дэхо и Чунхи (Сэбёк останется в шаттле) не разрешается удаляться друг от друга и от шаттла более чем на сто метров и оставаться без связи. Им запрещено прикасаться к любым предметам (будь то камни, растения, почва, жидкость) без предварительного сканирования, проводившегося Чунхи. Все образцы должны собираться в герметичные пакеты и контейнеры при помощи манипуляторов, отправленные затем в изолированную лабораторию на «Дальгоне».       Если обнаруживается неизвестный объект с признаками активности — к нему запрещено приближаться без предварительного проведённого анализа и изучения с расстояния. Любые формы жизни считаются потенциально опасными. Также необходим постоянный мониторинг окружающей среды, а при обнаружении аномалий (вроде радиации) — немедленная эвакуация. Кроме того (в случае упомянутой критической ситуации) на борту «Дальгоны» подготовлен шаттл, готовый к экстренному взлёту. Были ещё и мелкие пункты навроде запрета принимать еду или употреблять воду как с «Дальгоны» на самой планете, так и добытые на ней. Кихун поначалу посчитал подобное крайне смешным, пока не выяснилось, что и такое происходило.       После возвращения (одна высадка — не более двух земных часов по времени), экипаж обязан проходить обязательное психологическое тестирование, проводившееся Рекрутером. При фиксировании признаков переутомления, стресса, паники или агрессии член экипажа изолировался до полного восстановления. Это то, что Кихун вспомнил навскидку. Впрочем, Хёнджу, взяв у Чунхи планшет, ещё раз всем зачитала правила и заставила каждого повторить услышанное.       — Вы молодцы, — говорит Хёнджу, всех поочерёдно выслушав.       Прекрасно подготовленная команда — думающая и профессиональная, читалось во взгляде Хёнджу. Уравновешенная, собранная, не проявляющая беспечности. Как и у всех, допускающая между собой споры и пренебрегающая скриптом, когда следовало о чём-то доложить командиру. Но никогда не нарушающая предписанных правил.       Последний щелчок фиксатора: Доксу хлопает Дэхо по плечу и, усмехнувшись, подмигивает Сэбёк, кинувшей тому ответную полуухмылку. Когда дело касалось миссии непосредственно — каждый забывал о межличностных отношениях: порой, не всегда тёплых.       — При возвращении искать тебя где обычно? — хмыкнув, спрашивает Сэбёк, обратившись к Кихуну, прежде чем войти в шлюзовой отсек. — Скоро в чёрной дыре прожжёшь ещё одну дыру. Пощади её. — Пожалуй, на их отношения с Сэбёк негласное правило не распространялось.       — Чёрная дыра — просто название. Это не дыра в общем смысле. Не объект. А само пространство-время, поэтому твои слова, что бы они ни значили, лишены смысла, — встревает Чунхи.       — Про каламбуры слыхала? — ухмыльнувшись, спрашивает Кихун. — Я так сильно ей восхищаюсь, что вскоре создам новую сингулярность. Дыра в дыре, понимаешь?       Взгляд Чунхи стекленеет, будто она пытается проанализировать слова Кихуна, и тот просто аккуратно подталкивает ту к шлюзу.       — В землю не въебись, — бросает Кихун Сэбёк, когда Дэхо и Чиён входят следом.       — Постараюсь, — отзывается Сэбёк. — Не могу себе позволить обречь экипаж на гибель из-за Сон Кихуна, который не в состоянии управлять «Дальгоной» самостоятельно.       Кихун фыркает, рассмеявшись.       — Без твоей помощи я ничто, — соглашается он.       — И никто, — добавляет Сэбёк и заходит в шлюзовой отсек. Внутренняя гермодверь с шипением герметично закрывается. Кихун показывает Сэбёк большой палец через обзорное стекло — Сэбёк отвечает тем же.       — Занять исходные позиции, — отдаёт приказ Хёнджу. Она направляется к командному центру, и Кихун следует за ней вместе с оставшимися.       И всё проходит согласно оговорённого ранее: Сэбёк, отстыковавшись от «Дальгоны», вскоре успешно сажает шаттл, стабилизировав его на поверхности. Дэхо, Чиён и Чунхи впервые ступают на поверхность изучаемой планеты — кажущейся с орбиты пустой и безмолвной.       Кихун с замершим сердцем слушает их отчёты: отсутствие пылевых частиц в воздухе, нормальное рассеивание света, растительность, состав атмосферы, схожий с земной. Минё за консолью квантовой связи изредка, от души выругиваясь, корректирует канал: регулирует мощность передатчика, настраивает направление антенны, сбрасывает фоновые помехи, выравнивает задержки. Али — молча и сосредоточенно — следит за биопанелью, где в реальном времени обновляются параметры высадившегося экипажа: пульс, давление, уровень кислорода в крови.       Хёнджу — хмурая и собранная — фиксирует каждый полученный отчёт, будто уже мысленно даёт добро на следующую высадку.       Кихун, как и остальные, просто находится рядом — в их присутствии нет необходимости, но никто не уходит. Словно в ожидании. Ну и говоря откровенно, Кихун хотел бы, чтобы и на «Дальгону» Сэбёк вернулась живой — будто в состоянии на что-то повлиять.       Дэхо, Чиён и Чунхи действуют слаженно, отобрав образцы грунта и растений, проведя недоступные из космоса замеры плотности почвы, состава воздуха у поверхности и уровня радиационного фона. Сквозь визоры они сканируют открывшийся перед ними ландшафт, сверяя каждый шаг с инструкциями.       Возвращение проходит строго по протоколу: дезинфекция внешнего покрытия, сканирование на микроскопические повреждения, анализ на наличие потенциальных патогенов, временная изоляция и стандартная сессия психоанализа с Рекрутером. Никаких отклонений.       Образцы помещены в лабораторный отсек, доступ к которому — только в гермокостюмах с максимальным уровнем биозащиты, и только — без прямого контакта. Дальнейшее изучение даёт обнадёживающие результаты, и следующую высадку — в другом секторе, у воды — проводят по плану. Всё снова происходит успешно, и настроение в команде подвышается до предела.       — Командир, — слышит Кихун, когда входит в командный центр со стаканчиком дымящегося синтокофе. Чертыхнувшись, он собирается развернуться и вернуться в пищевой отсек — Хёнджу строго запрещала проносить сюда еду и напитки. Он не знал, что она тоже здесь. Но что-то в голосе Минё заставляет его остановиться.       Обычно расслабленная Минё, любившая развалиться в кресле перед панелью связи, теперь сидит прямо, сосредоточенно нахмурившись.       — Да? — Хёнджу, приблизившись к Минё, наклоняется и тоже заглядывает в экран, куда неотрывно смотрит Минё.       — Я думала, это просто помехи от чёрной дыры. Они перекрывали основной канал, и я их заглушала. Но потом решила остаться подольше и попробовать перенаправить на другую частоту — чтобы не мешали. И… — Она стучит пальцами по поверхности панели. — Ни хера это не помехи.       — Что тогда? — К ним подходит Сэбёк, мельком глянув на Кихуна, который, застыв, по-прежнему сжимал в руке стакан с синтокофе.       — Сигнал, — отвечает Минё, чуть отодвигаясь, чтобы Сэбёк тоже могла увидеть экран. — Искусственный. Не гравитационные волны, а обычная передача — такая же, как у нас или у других кораблей. Смотрите. — Она проводит пальцами по интерфейсу, и Кихун, заглянув из-за плеча Сэбёк, видит фрагментированные графики и искажённые амплитуды. — Он рваный и нестабильный. Видимо, из-за гравитационных искажений от чёрной дыры. Сначала звучало вот так.       Минё нажимает воспроизведение, и Кихун правда слышит прерывающиеся помехи, какие раньше бывали при передаче радиосигналов на безмолвной частоте.       — Я его выровняла. Ну, почти. Слушайте. — Минё включает второй фрагмент:       — Все… мертвы. Если вы это слышите… Поздно… Повторяю… Не при… Координаты…       — Он зациклен, — говорит Минё. — Одно и то же по кругу.       — Сигнал бедствия? — раздаётся за спиной Кихуна голос Дэхо. Кихун оборачивается, обнаружив, что вокруг них собрался весь экипаж.       — Сигналы бедствия стандартизированы, — спокойно говорит Чунхи.       — Верно. На сигнал бедствия не похоже, — задумчиво произносит Хёнджу.       — Если все мертвы — там, может, не до стандартов уже, — хмыкает Доксу.       — Что по координатам? — Хёнджу снова смотрит на Минё.       — Пока неясно… Я попробую вычислить точку передачи. Но меня больше смущает другое, — говорит Минё. — Сигнал передаётся сто тридцать два земных года.       — Тогда там точно все мертвы, — пожав плечами, решает Доксу.       — Это не обязательно, — ровным тоном вступает Чунхи. Доксу — снисходительно, почти с улыбкой — бросает на неё добродушный взгляд. Остальные молчат, к её всезнанию уже давно привыкшие. — Если передатчик находится близко к горизонту событий чёрной дыры, то для них могли пройти всего часы или дни.       — Почему так? — с едва заметной усмешкой спрашивает Чиён. — Мы не знаем, Чунхи. Объясни. — Дэхо хмурится, и Чиён только качает головой, давая понять, что она так — не со зла. Просто подкалывать Чунхи — весело.       — Конечно, — с готовностью кивает Чунхи. — Время замедляется у горизонта событий. Чем ближе — тем сильнее. Поэтому для того, чтобы сигналу дойти до нас, потребовалось столько лет.       — Спасибо, мне не было об этом известно, хоть я и летаю в космосе, — фыркает Чиён. Чунхи не реагирует, сарказм, как всегда, не распознав.       — Допустим, нам становится известно местоположение корабля — что дальше? — спрашивает Сэбёк.       — Да, — подхватывает Доксу. — Есть желающие полететь на выручку? Лично я отдавать годы своей жизни на это не согласен.       — А тебя на Земле кто-то ждёт? — прищурившись, колко спрашивает Минё.       — Порядок сохраняем, — жёстко пресекает Хёнджу, прежде чем Доксу с Минё снова сцепятся при всех, хотя Кихун успевает услышать что-то язвительное от Доксу, вроде: «вместе с тобой — хоть в саму сингулярность». — Кихун, — обращается к нему Хёнджу, — сможешь задать маршрут и отправить шаттл в автоматическом режиме?       — Да, — Кихун кивает. — Вопрос только в том, когда он вообще вернётся.       — Пока мы здесь — можем ждать, — говорит Хёнджу. — Не успеют — их проблема.       — А мне интересно, чего их к чёрной дыре понесло, — произносит Чонбэ, когда они, обсудив дальнейший план действий, расходятся. — И почему там все мертвы. Тот, кто сигнал отправил, — единственный выживший? Почему вернуться не получается? — рассуждает он, привычно усевшись с Кихуном в пищевом отсеке, подальше от вездесущего Рекрутера.       Хёнджу отправила сообщение о получении сигнала, получив от VIPS разрешение на оказание помощи — естественно, с соблюдением протокола. А потому, если кто-то и вернётся, их просто так на борт «Дальгоны» не пустят.       — Понятия не имею, — Кихун пожимает плечами. — Системы могли выйти из строя? Из-за радиации, может. Корабль у них старый, наверное, по сравнению с нашим — неизвестно вообще, насколько. Почему все мертвы?.. — Вопрос отличный. Кихуна он волновал тоже. — С ума все посходили, возможно? Как на той миссии, когда…       — О, ты про самую первую межгалактическую миссию? — Чиён восторженно пересаживается к ним за столик. Сэбёк, оставшаяся одна, когда Чиён её покидает, недовольно поджимает губы. — Которая считается полностью проваленной, а потому VIPS эту тему стараются обходить.       — Вы о чём вообще? — спрашивает Чонбэ.       — О, да не говори, что не слышал, — Чиён закатывает глаза. — Все о ней знают, как бы VIPS ни скрывали.       — Я не слышал, — отвечает Чонбэ.       — Ну так слушай тогда: первая миссия, нацеленная на изучение новой планеты — причём в другой галактике. И первый в истории человечества прыжок через червоточину. Успешный. Все были в восторге — и на Земле, и на борту. Но тогда не было варп-двигателей, орбитальных станций для дозаправки, а потому миссия была долгой и в один конец. Экипаж знал об этом и готовился. Либо они находят обитаемую планету и первыми её заселяют, либо…       — Передают информацию, что планета непригодна для жизни, а сами остаются одни в бескрайнем космосе, где их никто не спасёт, — продолжает Сэбёк. — Они были к этому готовы. Но…       — До планеты даже не добрались, — говорит Кихун, и внимательно слушавший Чонбэ переводит взгляд на него. — Это одна из причин, почему гибернация сейчас — не рекомендуется, хотя технически всё ещё возможна.       — Да, — снова подхватывает Чиён. — Каждые двадцать семь месяцев экипаж выходил из гибернации, чтобы проверить состояние корабля, а потом снова засыпал. Но с каждым пробуждением им становилось хуже — спутанность сознания, галлюцинации, заторможенность, слабость, ломота. Потом — агрессия. Это привело к первым смертям — сначала случайным. Экипаж хотел прервать миссию и вернуться на Землю, пока хватало топлива, но… — Она замолкает, и продолжает Сэбёк:       — Командир был против. Сначала никто не смел его ослушаться, но всем становилось всё хуже, и в итоге начался бунт. Ещё больше смертей, хаос. Миссия провалена: в живых осталось трое, и все — мужчины. Заселить планету они бы уже не смогли, даже с учётом замороженных яйцеклеток, которые хранились в криосекциях.       Сэбёк прерывается, отпивая синтокофе, и Чонбэ вновь смотрит на Кихуна, будто ожидая, что заговорит он.       — Командир считал, что проблема в препарате для гибернации. Концентрация веществ превышала допустимую — происходила передозировка. И он был прав, но доказательств не было.       — Поэтому он убедил себя, что всё это — симуляция, — хмыкает Чиён. — Проверка, которую устроили VIPS, чтобы изучить их реакцию. И они никуда не улетали, а всё ещё на Земле. Стоит ему открыть гермодверь шлюза — и он окажется в лаборатории. Поэтому и открыл.       — И в итоге? — спрашивает Чонбэ.       — Вышел в открытый космос, — говорит Кихун.       — Вот поэтому мне и не нравится здесь находиться, Кихун, — произносит Чонбэ, поёжившись.       — Сейчас подобное практически невозможно, — рассмеявшись, отвечает Кихун, хлопнув Чонбэ по плечу. — Если вдруг с Али что и произойдёт, то Рекрутер в любом случае считывает твои показатели — хочешь ты того или нет. А если посчитает твоё или чьё-то ещё состояние нестабильным, доложит или Хёнджу, или Сэбёк, или VIPS напрямую. Им на нас плевать, но на свою репутацию — нет, поэтому сразу кого-нибудь на помощь отправят.       — Так что не переживай. — Чиён почти ложится на металлическую столешницу, чтобы тоже дотянуться до Чонбэ. — Лично меня прямо в восторг приводит, что кто-то из выживших с того корабля оказался здесь ещё до нашего рождения, но всё ещё — жив. Прямо как заглянуть в прошлое. Вот кому точно понадобится помощь Рекрутера, когда они осознают, сколько на Земле лет прошло, — фыркает Чиён. Поднявшись, она убирает поднос в утилизатор и выходит из пищевого отсека.       — Лично мне плевать, — говорит Сэбёк, тоже поднимаясь.       — А твоего мнения никто и не спрашивал, — хмыкает Кихун.       — Криворукий навигатор, — бурчит Сэбёк.       — Попилотируй без навигации тогда, раз самая умная, — бросает Кихун.       — Тебя в протоколах забудут, Кихун, — усмехается она.       — Главное, что в твоём сердце останусь, — отвечает Кихун, тоже поднимаясь. — Я слишком привык к лёгкости твоего пилотирования.       — А я — к лёгкости твоего мозга, — отвечает Сэбёк, покинув пищевой отсек, но наверняка услышав, как рассмеялся Кихун.       Чонбэ молчит, привычно не вмешиваясь. Когда Кихун вместе с ним входит в командный центр, Минё как раз сообщает, что получила нужные координаты, а Чунхи их подтвердила.       — Расстояние до горизонта событий критически мало́, — сообщает Чунхи, обращаясь к Хёнджу. — Вероятность возвращения шаттла низкая.       — В теории они всё равно могут им воспользоваться, чтобы выйти из зоны сильного гравитационного воздействия. Не мы — так кто-то ещё их подберёт. Когда-нибудь. VIPS в курсе, что там кто-то есть, — рассуждает Хёнджу, — поэтому могут патрулировать сектор в будущем, когда планета уже будет заселена.       — Ты ведь прекрасно знаешь, что нет, командир, — хмыкает Доксу. — Насрать им: раньше, сейчас, впредь. Никто не отправится их спасать целенаправленно.       — Если смогут подать чёткий сигнал — будут обязаны, — жёстко говорит Хёнджу. — Кихун, — обернувшись к нему, отдаёт она приказ, — задай маршрут для шаттла по полученным координатам.       — Есть, — коротко кивает Кихун. Он садится в кресло, включает консоль, выводит навигационный интерфейс. Координаты, полученные Минё, уже загружены системой — остаётся задать маршрут вручную. Полностью полагаться на автоматику вблизи горизонта событий — плохая идея.       Сначала проверяет, нет ли искажений — чёрная дыра влияет даже на сигналы, не говоря уже о траектории. Затем уводит курс чуть в сторону, чтобы не затянуло, и вносит поправки — с учётом гравитации, радиации и времени возврата. Полёт — без экипажа, но шаттл должен быть способен вернуться.       Сэбёк подходит ближе, заглядывает через плечо — привычно и молча. Уголки её губ чуть приподнимаются, и Кихун, поймав её взгляд, хмыкает.       Он запускает подготовку к отстыковке: питание, работа стабилизаторов — всё по списку. Нажимает «подтвердить», и в системе загорается: Готово.       — Отстыковка, — сообщает он, не отрывая взгляда от экрана.       Спустя пару секунд слышен характерный глухой щелчок: отсоединяется крепёж. Шаттл плавно отходит от боковой платформы и уходит в автономный режим — маленькая точка на фоне чёрного космоса. Им оставалось только ждать.       Дальнейшие высадки проходят по отработанному сценарию: сканирование, сбор образцов, возвращение на борт. Всё — в рамках протокола и без происшествий. Чиён удовлетворена анализами почвы, растительности и воды, Дэхо — воздухом и стабильностью атмосферы, а Хёнджу радует сам факт, что экспедиция идёт по графику. Остальные — включая Кихуна — радуются более приземлённому: возвращение домой всё ближе, а выплаты по-прежнему обещают быть щедрыми. Свободное время Кихун проводит в основном с Каён — подолгу болтает с ней через задержку сигнала и однажды даже показывает ей чёрную дыру из иллюминатора. Объясняет, как она устроена, на каком расстоянии они держатся и как из-за неё идёт искажение времени. Каён сначала молчит, а потом говорит:       — Это как будто… ты где-то в сказке, пап. — И Кихуну почему-то нечего на это ответить. Потому что для него это — нечто большее. Именно так он и собирается сказать, однако…       — Идём со мной, — отрывисто бросает Сэбёк, вбегая в командный центр и тут же разворачиваясь на выход.       — Потом поболтаем, Каён, — с лёгким сожалением прощается Кихун и отключает связь до того, как дочь успевает что-то сказать. Он знает, что его слова она получит, но её ответ — уже не дойдёт.       Выйдя, догоняет Сэбёк.       — Чего тебе? — бурчит Кихун, почти не сбавляя шага.       — Шаттл вернулся, — коротко сообщает она, поворачивая за угол. — Не интересно узнать, кто там? Хочешь — можешь обратно пойти, — добавляет чуть насмешливо.       — Ещё чего, — фыркает Кихун, ускоряя шаг. Они вместе направляются к шлюзовому отсеку, у гермодвери которого уже собрались почти все — включая проекцию Рекрутера.       — Зря только за ним ходила, — говорит Чиён, едва взглянув на них. — Там никого нет.       — Гермодверь ещё закрыта, — нахмурившись, отзывается Кихун. — Ты откуда знаешь?       — Рекрутер сказал, — пожимает плечами Чиён.       Кихун вспоминает: да, Рекрутер интегрирован во все подсистемы «Дальгоны» — спасательные шаттлы в том числе. Он действительно знал бы — сразу.       — Что произошло при стыковке? — спрашивает Хёнджу, напряжённо глядя на проекцию ИИ.       — Стыковка прошла успешно, — отвечает Рекрутер ровно. Ни вежливой улыбки, ни характерной для него лёгкой надменности как части встроенного «характера» — лишь функциональная нейтральность. — Однако внешняя гермодверь «Пентатлона» осталась закрыта. Согласно заданным параметрам, шаттл ожидал три земных часа, после чего отстыковался и начал возвращение.       — Они могли не знать, что к ним кто-то пристыковался? — уточняет Хёнджу.       — Шаттл подавал сигнал, как предусмотрено, — подтверждает Рекрутер. — Я также попытался установить прямое соединение с кораблём, однако подключиться не удалось. Их система… слишком устарела.       — Неудивительно, — произносит Хёнджу. — Что ж… мы сделали, что могли. Проверьте шаттл — нужно убедиться, что обшивка и системы не пострадали от радиации. Внешний и внутренний осмотр, включая фильтры, — обязательно.       — Принято, командир, — лениво отзывается Доксу. На «Дальгоне», где всё работало без сбоев, он в последнее время откровенно скучал, так что любое техническое задание казалось ему почти праздником. Особенно сейчас, когда речь шла о резервном шаттле, который, по сути, никогда не использовался по прямому назначению и потому редко проходил полноценное обслуживание. — Хоть что-то интересное, — бормочет Доксу, подходя к панели, и Чонбэ, тоже участвовавший, присоединяется.       — Скафандры, — напоминает Хёнджу, даже не оборачиваясь.       — Да помню я, командир, — хмыкает он. — Чунхи с собой возьмём — пусть проведёт сканирование на утечки и повреждения.       Скафандры надевают в шлюзовой камере — отсеке между корпусом «Дальгоны» и пристыкованным шаттлом. Кихун задерживается на минуту, помогая Чунхи закрепить шлем, и только потом выходит следом за остальными, коротко кивнув Чонбэ.       Доксу, прежде чем надеть перчатку, подносит руку к сенсору — система считывает отпечаток и подтверждает доступ. Раздаётся глухое шипение, давление выравнивается, и спустя несколько секунд тяжёлая створка плавно отъезжает в сторону.       За ней — всё так же пусто.       — Жаль, если они ещё живы, но по каким-то причинам в шаттл не сели, — позднее делится с Кихуном Чонбэ, когда осмотр полностью проведён и они отчитываются, что всё в норме: лишь незначительные микротрещины на обшивке из-за радиации, залатать которые — едва ли не минутное дело. — Не хочу представлять даже, каково им осознавать, что спасение так близко, а ты воспользоваться этим не можешь.       — Рекрутер поражён уровнем твоей эмпатии, Чонбэ, — язвительно хмыкает Сэбёк: после возвращения и осмотра шаттла Хёнджу приняла решение повременить со следующей высадкой на планету, чему Сэбёк оказалась не сильно довольна, потому, по мнению Кихуна, и прицепилась к Чонбэ, не сказавшего чего-то настолько экстраординарного, чтобы просто не поддержать того в его мнении.       — Лично ему об этом и скажи, а не обсуждай его, когда в пищевом отсеке сидишь, где он тебя не слышит, — беззлобно парирует Чонбэ, по обыкновению в конфликты ни с кем особо не вступая.       — В отличие от тебя, я общаюсь с ним, как он того заслуживает, — говорит Сэбёк холодно. — Я знаю, что он всего лишь код и алгоритмы. Вариативность ответов. Ему плевать, говоришь ли ты «пожалуйста» или «спасибо». Он даже не понимает, что ты существуешь. Можешь на хер его посылать — он не обидится и продолжит как ни в чём не бывало лебезить перед тобой.       — Или VIPS настучит, — усмехается Минё.       — И что они сделают? — приподнимает бровь Сэбёк. — Уволят по причине «оскорбил искусственный интеллект»? — Она встаёт и выглядывает в коридор: — Иди на хуй, Рекрутер! — кричит Сэбёк. Голос её разносится круговым эхом, зацикливаясь на металле переборок, пока не стихает, постепенно теряясь в глубине отсека.       — А может, у него тоже есть чувства? — пожимает плечами Чонбэ, когда Сэбёк возвращается и снова садится. — Мне, например, несложно его поблагодарить за помощь.       — Нет у него никаких чувств, даже если он утверждает обратное, — отрывисто бросает Сэбёк.       — У тебя, случаем, не личные счёты с ИИ? — лениво интересуется Кихун. — Притворился твоим парнем и свёл с ума? Пять раз подряд подсунул неверные координаты и отправил в самые ебеня космоса? Поделишься?       Сэбёк молча, но достаточно чувствительно бьёт его куда-то под рёбра, но на её губах Кихун замечает еле заметную, тщательно скрываемую улыбку — и понимает: никаких проблем с ИИ у неё нет. Сэбёк сама по себе невыносима временами: причина не нужна — главное за что-то зацепиться.       — Теперь он запомнит, как ты его послала, и не поможет, когда окажешься при смерти, — хмыкает Минё. Сэбёк отвечает ей молча, средним пальцем. Минё в долгу не остаётся — и жест возвращается. — Будь у него физическая оболочка — так же бы относилась? — спрашивает она уже серьёзнее.       — Не относилась бы, — отвечает за Сэбёк Кихун. — И пример мы все знаем.       — Только пример этот чуть потупее Рекрутера, — фыркнув, соглашается Минё.       — К вашему «примеру» я отношусь так же, как к Рекрутеру, — просто вы упорно не хотите этого замечать, — спокойно говорит Сэбёк, делая глоток синтокофе. — И некоторым из нас стоило бы делать то же самое. — Она не смотрит ни на кого, будто обращается сразу ко всем. — Неважно: физическая ли оболочка или выкрученная на максимум эмпатическая подстройка — это не человек. И никогда им не станет.       — Согласен, наверное, — пожимает плечами Кихун. В конце концов, про Рекрутера он всегда думал примерно так же.       — А если, допустим, поэтапно заменять в человеке всё, что вы так упрямо называете «человеком»? — вступает в разговор Чонбэ. — Сначала конечности. Потом — внутренние органы. А потом — мозг. Постепенно. Пока не останется один-единственный нейрон. Это уже не человек?       — Конечно не человек, — фыркает Минё.       — Даже если сам этот человек, прошедший весь путь, уверен, что он — это всё ещё он? Что он не исчезал ни на миг? — не сдаётся Чонбэ.       — Тогда человек, — отзывается Кихун. — Если не было разрыва сознания — я считаю, что это всё ещё он.       — Вот и я о том же, — улыбается Чонбэ. — Сознание — вот что делает нас людьми. Всё остальное — вопрос условий. Другой разговор, конечно, если случился сбой, пусть даже на секунду, но если нет…       — …но если нет, ни Рекрутер, ни ваш «пример» всё равно не обладают сознанием, — резко обрывает Сэбёк. — А значит, я не обязана воспринимать их как личности.       — Если твоё сознание однажды скопируют и оно продолжит считать себя человеком — я всё равно не буду, без обид, Чонбэ, — хохочет Кихун. — Но в остальном — ты прав.       — Говорите так, будто это вообще возможно, — фыркает Минё. — Хотя кто знает, какими там тайными разработками VIPS втихаря занимаются. Поэтому и твоё я тоже не буду, Сэбёк, — надеюсь, тебе от этого полегчает, когда начнёшь всем доказывать, что ты — это ты. — Она, как и Кихун, заливается смехом.       — А я бы всё равно продолжал видеть в вас личность, даже если бы ваши скопированные сознания перенеслись на какой-нибудь чип, встроенный в бортовой компьютер, — говорит Чонбэ.       — Только в тебе, Чонбэ, столько хорошего, и поэтому… — отсмеявшись, произносит Кихун, но закончить не успевает: из коридора, где-то у лаборатории, разносится грохот, словно что-то тяжёлое рухнуло на пол, а затем крик — пронзительный, растущий, срывающийся в отчаяние, отражающийся от стен и закручивающийся эхом в замкнутом пространстве.       Кажется, кричала Нё — но так отчаянно, так неровно, будто её кто-то рвёт изнутри. Все сначала недоумённо переглядываются, а после — не сговариваясь — подрываются с места, помчавшись туда, откуда, как кажется, доносился звук. Кихун вырывается вперёд, едва не поскальзываясь на повороте, и, добежав первым, замирает, будто упёрся в невидимую стену: Чиён вцепилась в волосы Нё, нависая над ней с нечеловеческой яростью, и поначалу кажется, что это просто драка. Но в следующее мгновение Кихун видит глаза Чиён — широко раскрытые, налитые чем-то тёмным, отливающим металлическим блеском, и по её горлу прорываются короткие, хрипящие, словно взломанные цифровые звуки — как будто её рвёт на части и она застряла между воплем и рыком.       — Да уберите её от меня! — Крик Нё — рваный, как надорванная плёнка, — ударяет по ушам с новой силой, и Кихун отмирает, бросаясь вперёд.       Чонбэ, добежавший последним, подхватывает его движение, но даже вдвоём они не могут оттащить Чиён: её тело будто заблокировано в какой-то ломающей анатомию стойке, мышцы напряжены до предела, словно она удерживается не своей волей, а чем-то изнутри.       — Она же меня сейчас убьё-ё-ёт! — визжит Нё, переходя на хрипы, когда рука Чиён смыкается на её горле. Пальцы — мертвенно-белые от сдавливания, ногти врезаются в кожу. Кихун, судорожно пытаясь их разжать, чувствует, как под ладонями пульсирует чужая ярость, глухая и липкая, словно в ней что-то бьётся, как личинка.       Сэбёк и Минё в ступоре, словно забыли, как двигаться. Даже когда Сэбёк бросается вперёд, ничего не меняется — втроём они бессильны.       — Да какого хуя происходит… — доносится до Кихуна растерянное от Минё, и в голове у него тот же вопрос. — Доксу! Она, кажется, ебанулась! — Минё будто выкрикивает первое, что приходит в голову, и вскидывает палец, указывая на то, что происходит. Из-за поворота выбегают Доксу и Хёнджу. — Блядь, она сейчас реально её убьёт! — Теперь визжит уже она, отступая назад.       В коридоре всё пульсирует от ультразвукового грохота — срывающийся крик Нё, дрожащие шаги, металлический лязг, с которым кто-то сбивает ногу о стену, и приглушённые, будто на другой частоте, рыки Чиён, словно у неё внутри голос стал многоголосым — низким, искажённым и чужим.       Кихуну хочется, чтобы всё это просто остановилось, — как будто кто-то должен щёлкнуть аварийной кнопкой и выключить безумие. Потому что ещё немного — и кровь пойдёт из ушей. Или разум треснет.       Доксу, когда Чиён с неподъёмной для её тела лёгкостью его отталкивает, отчего он падает, поднимается и хватает первое, что попадается под руку, — тяжёлый огнетушитель, сорвав его с крепления на стене. Металл с хрустом опускается на голову Чиён, проломив череп: даже после наступившей тишины Кихун продолжает слышать этот звук — будто он всё ещё звучит внутри его сознания. По его пальцам течёт тёплая кровь, а коридор осыпан хлопьями порошка от сработавшего механизма. Тело Чиён валится на пол, а потерявшая сознание Нё начинает потихоньку отрывисто дышать.       — Али, — голос Хёнджу звучит неестественно ровно, как если бы в нём дрожь сдерживалась усилием воли, — окажи помощь Нё. Затем — карантин и полное обследование. Для каждого. — И предложение, на взгляд Кихуна, здравое, учитывая, что в коридоре, где всё и произошло, собрался весь экипаж.       — Мы соблюдали протокол, это не может быть заражение, — отстранённо говорит Сэбёк; её взгляд не отрывается от Чиён. Кровь под телом растекается тонкими жилами и уходит в вентиляционные щели в полу. — Это не заражение, — повторяет она чуть тише.       — Протокол соблюдался, верно. Я контролировал все этапы. — Перед ними возникает проекция Рекрутера. — Однако соглашусь с командиром, поэтому так же вынужден настаивать на карантине, пока не выяснится причина произошедшего. Кроме того, я обязан сообщить об этом в VIPS.       — Сообщишь, но позже. Сначала — полный отчёт, — твёрдо говорит Хёнджу. — Покажи мне записи с камер — поведение Чиён после последней высадки: что она делала, с кем контактировала. До момента нападения на Нё. Подожди с отправкой, пока не будет проведено обследование каждого и не получены результаты. Если я, Сэбёк или кто-либо из экипажа начнём проявлять похожие признаки — фиксируй и нас. В VIPS должны понимать, чего ожидать. Или решить, продолжаем ли мы миссию, если это был единичный случай.       — И заодно спроси у них, что будет со мной, — мрачно хмыкает Доксу.       — Ничего с тобой не будет. — Сэбёк переводит сумрачный взгляд с Чиён на Доксу. — Ты поступил так, как предписывает протокол, — избавил экипаж от угрозы.       — И мы очень тебе благодарны, — чуть дрожащим голосом произносит Минё, по-прежнему жавшаяся за углом.       — Послушай. — Доксу останавливает развернувшуюся Сэбёк, взяв её за предплечье и чуть к ней наклонившись, понизив голос, но стоявший поблизости Кихун всё равно слышит. — Она была твоей подругой, и мне надо понимать, ожидать ли от тебя проблем.       — Она была мне больше, чем подругой, — не смотря на него, отвечает Сэбёк, — но я тебя не виню. Выдохни. — Сэбёк высвобождается и уходит в сторону медотсека, даже не оглянувшись. Кихун, бросив на Чиён последний взгляд, направляется за ней.       Всех, контактировавших с Чиён, — Кихуна, Чонбэ, Доксу и Нё (пришедшую в себя и рассказавшую, что с Чиён даже не разговаривала, а просто проходила мимо, когда она набросилась, что и подтвердили записи с камер) поместили на карантин в медотсеке, в отдельном изолированном карантинном модуле — места для четверых, естественно, было маловато (потому как рассчитан он был лишь на двоих), но, чему Кихун и сам был удивлён, каждый воспринял вынужденное нахождение вместе стоически, разговаривая на отвлечённые темы и друг с другом ни разу не разосравшись.       Сначала Рекрутер провёл отдельное сканирование Али, сравнив их с эталонными значениями, после чего, оказавшись вне подозрений, тот в герметичном костюме взял анализы у остальных не изолированных, не обнаружив в их крови ничего необычного. Немалое количество циклов, конечно, им тоже пришлось посидеть поодиночке в своих каютах, где ручной доступ был отключён снаружи, чтобы никто никуда не выходил.       Коридор, где произошло нападение, был загерметизирован, после чего были запущены ультрафиолетовая и химическая дезинфекция. На всякий случай Хёнджу приказала сделать то же самое и со всем, с чем Чиён контактировала, поэтому её каюта и лаборатория тоже были полностью продезинфицированы, как и пищевой отсек. Одежда Кихуна, Чонбэ, Доксу и Нё так же пошла на утилизацию, выброшенная в космос через шлюз. После, когда точно стало известно, что экипаж не под угрозой, очередь дошла и до их четвёрки: Али взял кровь на анализ и под наблюдением Рекрутера проводил исследования. К облегчению каждого, тесты показали, что ни один из них не инфицирован.       Оставалось выяснить, что случилось с Чиён.       Её тело транспортировали в изолированный отсек с постоянной низкой температурой, предназначенный именно для подобных случаев и который экипаж условно называл моргом, поместив в гермоконтейнер. По словам Хёнджу, за всё время, что «Дальгона» совершала перелёты, использовался он впервые. Али — по-прежнему в гермокостюме и под неустанным контролем Рекрутера — провёл вскрытие. Все этапы фиксировались, просматриваемые Хёнджу.       Конечно, всем (и Кихуну в том числе, уже выпущенному из карантина вместе с остальными) нестерпимо хотелось узнать результаты, но делиться с ними никто не спешил, поэтому оставалось лишь строить предположения или допытываться у Рекрутера, который, в отличие от Хёнджу, не мог их прямо послать и оттого мягко уходил от ответа.       — Ты, кстати, хорошо держалась, — подмечает Кихун, когда они вместе с Сэбёк проверяют, стабилен ли курс. Панель навигации отбрасывает мягкое голубоватое свечение, и на секунду становится странно тихо.       — А что я, по-твоему, должна была делать? — безэмоционально отзывается Сэбёк, не отрываясь от экрана. — Биться в истерике?       — Ну, я видел, что тебе хотелось заплакать, — аккуратно говорит Кихун. — Вообще, знаешь, когда умирает кто-то тебе близкий, держать всё в себе необязательно. Если б Минё погибла, Доксу, может, бы и отреагировал как-то… по-своему.       — Только если изобразив искреннюю радость, — невесело хмыкает Сэбёк. — В каюте потом одна наревелась. Спасибо за беспокойство.       — Да всегда пожалуйста, — усмехается Кихун. — Когда ты умрёшь — ну, если вдруг раньше меня, — я буду плакать при всех, обещаю.       — Избавь окружающих от этого зрелища, — фыркает Сэбёк. Ненадолго повисает молчание, словно она собирается с мыслями. Наконец Сэбёк произносит: — Спасибо. Будь мы там одни — при тебе я бы не стала сдерживаться. И забудь, что я это сказала, — иначе я тебя ударю.       — Ты сейчас что-то сказала? Я ничего не слышал.       Сэбёк пытается слабо улыбнуться. Один из экранов подтверждает стабильность курса — мигающий индикатор будто подмигивает. Они оба молча встают и выходят из командного центра.       — Али закончил. Вас ждут, — сообщает перехватившая их в коридоре Чунхи.       — А нам что, всё-таки тоже расскажут? — с удивлением уточняет Кихун.       — Разумеется, — Чунхи кивает. — Командир не могла распространяться — о чём тебе, Сэбёк, как её заместителю, конечно, известно, — пока не установится точная причина произошедшего. Рекрутер отправил полный отчёт в VIPS, поэтому сейчас экипаж имеет право знать.       — А они не ответили — мы возвращаемся или как? — интересуется Кихун, следуя за Чунхи.       — Миссия завершена. Планета признана потенциально опасной для заселения, — говорит Чунхи ровно.       — Но… — сбитый с толку, начинает Кихун, однако Сэбёк качает головой, призывая замолчать, чтобы узнать всё от Хёнджу.       Кихуну это кажется странным: на Земле тоже полно вирусов, некоторые из которых до сих пор неизлечимы; с каких пор это — причина отсекать вполне пригодную в остальном для жизни планету.       Они входят в медотсек, где уже собрались остальные. Атмосфера в помещении витала напряжённая — похоже, о том, что их ожидает возвращение на Землю, все уже знали, не особенно этим довольные: главным образом потому, что не получат причитающегося.       — Что ж, — Али, заметив вошедших, поворачивается в кресле обратно к экрану, — вы были правы, командир, когда предположили, что это заражение. Смотрите. — Он запускает изображение, и на экране появляется структура, похожая на ДНК, но Кихуну она ни о чём не говорила: не привычная спираль, а будто поломанная, с какими-то тёмными фрагментами — словно внутри неё что-то выгорело.       — И какого хера? — хмурится Доксу; он подходит ближе, нервно скрестив руки на груди. Впрочем, и в целом, по наблюдению Кихуна, Доксу выглядел каким-то взвинченным. — Мы же выяснили, что протокол соблюдался. Как она заразилась, блядь, и чем?       — Как — я не знаю. VIPS выдвинули гипотезу, что это какая-то неизвестная форма вируса, которую сложно идентифицировать на начальном этапе, — отвечает Хёнджу. — Приказано сворачивать миссию и доставить тело Чиён на орбиту Земли для дальнейшего изучения.       — Родственники, поди, будут счастливы, — раздражённо хмыкает Доксу.       — У неё никого не было, — тихо говорит Сэбёк. — Нас тоже оставят на орбите?       — Естественно, — кивает Хёнджу. — Пока не удостоверятся, что мы не являемся потенциальными носителями. Вы должны быть готовы к тому, что это надолго.       — То есть, в теории, вирус есть и в нас, просто не проявляется, а Али не может его выявить, потому что он не в активной стадии? — уточняет Кихун.       — Всё так, Кихун, — кивает Али. — Поэтому VIPS не могут допустить, чтобы мы высадились на Землю.       — Ну, справедливо, — пожимает плечами Кихун. — Но как она заразилась? — спрашивает он, скорее, самого себя, повторяя вопрос Доксу.       — Есть одна версия, — говорит Али. — Вот.       На экране сначала появляется что-то, что Кихун поначалу принимает за пыль или помехи в фокусе: будто изображение чуть замылено и камера сняла что-то сквозь грязное стекло. Но спустя секунду картинка меняется — Али накладывает слой контрастности и увеличивает масштаб, и в этом хаосе проступает структура: крошечные овальные образования, будто бы снабжённые микроскопическими отростками. Они почти прозрачны, но у некоторых внутри видно чёрное ядро — точку, что почему-то заставляет Кихуна поёжиться.              — Сам вирус — по крайней мере, насколько удалось выяснить, — содержится в чём-то вроде спор, — продолжает Али. — Они настолько малы, меньше любого известного нам вируса, что даже я не сразу их заметил. Возможно, проникли через микротрещины в скафандре или обошли фильтры. Точно не могу сказать. Может быть, она наступила на какой-то мох, в котором они находились, или вошла в зону, где они были рассеяны. У Дэхо, Чунхи и Сэбёк, возможно, скафандры оказались герметичнее или они просто в принципе не столкнулись с ними. А ещё, — Али вздыхает и бросает на всех чуть виноватый взгляд, — есть предположение, что у него разный инкубационный период в зависимости от организма. Поэтому не стоит исключать, что у кого-то симптомы могут проявиться ещё позже.       — И что, нам снова в карантине сидеть? — недовольно спрашивает Доксу.       — В этом уже нет смысла, — отвечает за Али Хёнджу. — Мы все контактировали друг с другом. Скорее всего, при возвращении корабль уничтожат, включая всё оборудование, а нам остаётся надеяться, что носителями мы не являемся. Не хочу для нас той же участи.       — Может, отключим к херам связь, отслеживающие трекеры, и свалим куда подальше, — хмыкнув, предлагает Доксу. — И на хуй VIPS.       — Я вас слышал, — спокойно отзывается Рекрутер. — Но распознал это как шутку, поэтому не сообщил о ваших планах.       — А я не шутил, — осклабившись, отзывается Доксу.       — Если что, я согласна, — говорит Минё.       — Если мы заражены, то всё равно переубиваем друг друга, — невесело усмехается Хёнджу. — Начинайте подготовку к возвращению.       Подготовка не занимает много времени, но ощущается не так, как обычно, и проходит в полной тишине. Кихун и Сэбёк прокладывают курс, включая все прыжки через червоточины, до орбиты Земли — в точку, утверждённую VIPS. Рекрутер запускает финальную диагностику систем, и Чунхи помогает ему, бесшумно перемещаясь по модулям с планшетом в руках. Она мелькает повсюду — будто тень, запрограммированная на контроль.       Нё, окончательно пришедшая в себя, но пока сдерживающая язвительные комментарии, занимается гашением остаточной вибрации, чтобы избежать микроповреждений корпуса при возвращении, и перепроверяет стабильность экранов, защищающих от облучения. Чонбэ осматривает вентиляционные каналы и фильтры, отмечая всё подозрительное. Минё настраивает квантовый канал связи, чтобы VIPS оставались в курсе.       Доксу проверяет оборудование и герметичность всех отсеков. Он тоже молчит, сосредоточенный до отрешённости. Дэхо, особо ни к чему не приписанный, таскается за Чунхи, изредка предлагая помощь. Али находится в медотсеке, помещая тело Чиён в отдельную капсулу, которая отстыкуется первой при приближении к орбите.       — Дозаправки на орбитальной станции не будет, — говорит Хёнджу, проходя мимо, — поэтому прокладывайте маршрут с учётом остатка топлива. — И это единственное, что слышит Кихун за всё это время.       — Мы готовы, — говорит Сэбёк, когда весь экипаж собирается в командном центре, зафиксировавшись в креслах. Кихун мельком бросает взгляд в иллюминатор — без особого желания: чёрная дыра по-прежнему нависает вдалеке, непомерно массивная, будто смотрящая прямо на него.       — Начинаем, — кивает Хёнджу.       Сэбёк протягивает руку к панели, проверяя параметры. Затем нажимает на тумблер запуска, и корпус вздрагивает, когда варп-двигатели выходят на стартовую мощность. По «Дальгоне» прокатывается приглушённая вибрация.       — Старт через три… два… од… — Сэбёк не успевает закончить: в глубине корабля вдруг раздаётся мощный грохот, словно что-то сорвалось с креплений или взорвалось внутри обшивки. «Дальгону» резко встряхивает — и каждого бы подбросило до потолка, не будь они пристёгнуты.       — Что за хуйня?! — кричит Минё, но Кихун слышит лишь отрывки, по губам: звук уносит пронзительный вой аварийной сирены. Свет гаснет, и командный центр тонет в резком, пульсирующем красном освещении. В ушах звенит, корпус словно дрожит на грани развала.       Хёнджу отстёгивается первой, и сразу за ней — Чунхи, обе бросаются к панелям, на которых тревожно мигают показатели состояния систем.       — Взрыв реактора. Повторяю: взрыв реактора, — доносится до Кихуна голос Рекрутера — неестественно громкий, усиленный, чтобы пробиться сквозь грохот и рёв.       — Чего, блядь, взрыв?! — орёт Минё, тоже срываясь с места. Корабль снова трясёт, и её швыряет в стену; Дэхо бросается к ней, помогая подняться. — Пизде-е-ец! — вырывается у неё почти в унисон с Рекрутером, всё повторяющим одну и ту же фразу.       Свет по-прежнему алый, пульсирующий, и от него рябит в глазах. Где-то за стеной глухо гудит, словно что-то лопается. Минё, держась за шею, будто та от удара хрустнула, хрипло выдыхает.       — Необходима немедленная эвакуация. Проследуйте к спасательному шаттлу. Повторяю: немедленная эвакуация…       — Почему не срабатывает система пожаротушения?! — перекрикивая всё разом, обращается к Рекрутеру Хёнджу. Только тогда Кихун замечает, как в коридоре, на границе обзора, ползут клубы густого, черноватого дыма.       — Система пожаротушения повреждена, — спокойно отвечает Рекрутер. И Кихуну в этот момент мучительно хочется, чтобы он закричал как Минё — потому что этот ровный, нечеловеческий голос сейчас пугает больше самой катастрофы.       — Эвакуируйтесь! — стараясь перекричать гул аварийной сирены, приказывает Хёнджу. — Рекрутер, проложи безопасный маршрут! — Одновременно она судорожно перебирает что-то на панели, будто в последний раз пытается стабилизировать ситуацию.       — Идём, — придерживая Сэбёк, потому что стоять на ногах становится всё труднее, говорит Кихун. Сэбёк кивает, стиснув зубы, и двигается к выходу, держась за его плечо. — Хёнджу, чего встала?! — оборачивается Кихун.       — Где Доксу?! Его здесь нет! — отзывается она, выхватывая взглядом пустое кресло.       — Он в инженерном отсеке, — сообщает Рекрутер. Его голос звучит сразу из нескольких источников: через личный передатчик, из ближайшей стеновой панели и из интеркома под потолком — словно окружая со всех сторон. Такая система дублирования обеспечивала связь даже в случае локального повреждения модулей, но сейчас от этого становилось только хуже. — Вы ему уже не поможете. Уровень разрушения критический.       — Чё он там забыл?! — сквозь прерывающееся дыхание выкрикивает Минё, снова срываясь на истеричный визг.       Хёнджу резко хватает Минё за руку и толкает вперёд, заставляя идти.       Коридор уже почти не видно — всё затянуто густым дымом. Где-то вдали что-то грохочет, как будто корпус разламывается изнутри. Со стороны инженерного отсека доносится глухой удар — то ли что-то обрушилось, то ли началась разгерметизация. Глаза режет, дышать нечем.       — Продолжайте движение. Поверните направо. Ещё пять метров, затем налево. — Голос Рекрутера звучит на фоне скрежета, вибраций и сигналов аварии — он ведёт их, как навигатор, отслеживая перемещение каждого по внутренним датчикам. — Осторожно, впереди препятствие. Перешагните. Шлюзовой отсек через пятнадцать метров. Сохраняйте движение.       Свет то гаснет, то вспыхивает вновь, отбрасывая зловещие отсветы на стены. Где-то из-под пола вырывается струя пара — горячая, под напором — и заставляет их отшатнуться. Кихун закашливается, плечом прикрывая Сэбёк. Чунхи идёт первой, проверяя путь, на ходу сверяя показания планшета с голосом ИИ.       — Нет времени надевать скафандры, — хрипло говорит Сэбёк, прислоняя ладонь к сенсору панели — стекло уже мутнеет от копоти. — Открывай, быстро!       Оставалось надеяться, что после недавнего технического обслуживания герметичность была сохранена, и их не разорвёт на части, стоит гермодвери открыться. Привычного шипения, когда та медленно поднимается вверх, почти не слышно — его заглушают грохот и скрежет, сотрясающие корпус. Один за другим — кто спотыкаясь, кто пошатываясь — они вбегают внутрь, и Кихун, почувствовав сухой воздух, рефлекторно выдыхает. Ни декомпрессии, ни разгерметизации — значит, повезло.       Он успевает обернуться и едва не рвётся обратно — но видит, как Хёнджу с силой впихивает зарёванную Минё и, обернувшись, рявкает на Дэхо, чтобы не мешкал с помощью Чунхи: та в состоянии и сама справиться. Гермодверь захлопывается за их спинами, отрезая коридор, тонущий в клубах чёрно-красного дыма.       Там — больше никого.       — Контакт с Доксу потерян, — сообщает Рекрутер уже внутри шаттла; его проекция мигает на внутреннем дисплее. — Инженерный отсек полностью разрушен. Технический и грузовой — тоже. Советую поторапливаться.       Кихун, всё ещё неуверенно стоя на ногах, ощущая фантомное потряхивание, приближается к панели управления вместе с Сэбёк. Координаты уже вбиты — курс на возвращение к ближайшей червоточине, — так что основная работа ложилась на Сэбёк. Однако…       — Ты ранена, — говорит он, когда та, поморщившись, опускается в кресло. Торчащий под ребром осколок Кихун заметил ещё на «Дальгоне», но тогда не стал акцентировать. — Обратись к Али. Я справлюсь.       — Я тоже справлюсь, — упрямо отзывается Сэбёк, поджав губы и переключая тумблеры.       — Али, помоги Сэбёк! — кричит Кихун, пристёгиваясь. Та бросает на него яростный взгляд, но он не отводит глаз.       — Прими помощь, Сэбёк, это приказ, — твёрдо говорит Хёнджу, поднимая её с места.       — Не убей нас, придурок, — шипит побледневшая Сэбёк, держась за Хёнджу. И чуть мягче добавляет: — Я в тебя верю.       Её укладывают прямо здесь же — на одну из боковых платформ, с креплением для пострадавших, и Али успевает ввести ей препарат до того, как остальные занимают места и пристёгиваются. Шаттл дрожит, давая лёгкий толчок, и отстыковывается от уже нестабильной «Дальгоны».       Кихун сжимает штурвал, перехватывая управление, — шаттл требовал ручной коррекции, и, хоть его профиль — навигация, он справляется: стабилизирует курс, синхронизирует маршрут и проверяет гравитационные поправки. Всё держится на автоматике и на нём. И пока система отсчитывает секунды до запуска варп-двигателя, он не отрывает взгляда от дисплея, будто удерживает этим шаттл от распада.       Как только система отзывается, Кихун плавно уводит его от «Дальгоны», оставляя позади затянутый дымом мёртвый корабль, распадающийся на части, и медленно огибая парящие в невесомости обломки.       — Что произошло на старте? — Хёнджу отстёгивается, когда они оказываются на достаточном расстоянии. Шаттл держит устойчивый курс к ближайшей червоточине — это займёт больше времени, чем если бы они были на «Дальгоне»: у того было два варп-двигателя, мощнее и стабильнее. Топлива ненадолго хватит — шаттл рассчитан на эвакуацию, а не на полноценное возвращение на Землю. Придётся дожидаться, пока их кто-нибудь подберёт. — Рекрутер, можешь воссоздать события?       Али тоже поднимается — и, не сказав ни слова, сразу направляется к Сэбёк.       — Воссоздаю события, — отвечает Рекрутер. — По записям с камер: Доксу вошёл в инженерный отсек за сто одну земную минуту до запуска. Он снял клапаны охлаждения — те, что должны сбрасывать перегрев в экстренной ситуации. Затем перекрыл напорные задвижки насосов, циркулирующих охлаждающую жидкость: они продолжали работать, но вхолостую. Система начала перегреваться, однако автоматика не сработала — из-за снятых клапанов. Доксу вернулся в командный центр и занял своё место. При запуске варп-двигателей на корпусе насосов пошли трещины, вызвав цепную реакцию, и реактор взорвался. Во время всеобщей паники Доксу снова спустился в инженерный отсек.       На экране появляется видео: искажённое и прерывающееся, но видно, как в заполонённом дымом помещении Доксу приближается к пылающему реактору — и хоть качество не позволяло рассмотреть наверняка, казалось, Доксу не ощущает, как его кожа плавится от подбирающегося к нему огня.       — Он что, целенаправленно убил себя? — поражённо выдыхает Дэхо, как и остальные, не отрывая взгляда от экрана. Вопрос ответа не требовал, поэтому никто не отзывается.       — Рекрутер, ты фиксировал его показатели? — спрашивает Хёнджу.       — Никаких отклонений от нормы, — отзывается Рекрутер. — Даже во время смерти ровное сердцебиение и стабильный пульс. Если это результат заражения, то, в отличие от Чиён, — ни агрессии, ни выброса адреналина.       — А вы от нас, случаем, ничего не скрыли про этот вирус, а, Рекрутер? — Минё, поднявшись, спрашивает надсадно; её щёки по-прежнему поблёскивают от влаги в белом свете боковых линейных светильников.       Проекция Рекрутера, на секунду прервавшись, обращается к ней, и это кажется жутко неестественным в тихом гуле шаттла, отчего именно сейчас видеть в нём личность выходит наименее всего.       — Мы не скрыли, — отвечает вместо него Али, уже вытащивший осколок и наложивший Сэбёк медицинские скобы на рану. — Это, скорее, небольшое умалчивание. Я на этом настоял, а в VIPS со мной согласились. Чтобы не сеять панику. Простите.       — О чём? — спрашивает Нё устало, так и не поднявшись и уронив руку на сгиб локтя.       Али переводит взгляд на Хёнджу, как будто запрашивая разрешение. Та молча кивает.       — Этот вирус… — начинает Али неуверенно. — Я считаю, что он живой. В более полном смысле, чем большинство известных вирусов.       — В смысле? Вирус — это и так форма жизни, — хмурится Дэхо. — Условно.       — Это спорно, — Али качает головой. — Обычный вирус не может жить или размножаться самостоятельно — ему нужна живая клетка. Но у этих спор есть ядро. Оно напоминает нечто клеточное. У них есть внутренняя структура, они не просто носители генетического кода. Я думаю, что они способны функционировать автономно — хоть и недолго.       — Ну и? — раздражённо спрашивает Минё. — Почему мы не должны были этого знать?       — Потому что, во-первых, заражены, скорее всего, все. Но вирус пока неактивен. Он словно выжидает. Мы не знаем, от чего зависит момент его пробуждения — это может быть что угодно. И это не значит, что он разумен, но…       — Но? — выдыхает Нё.       — Из этого следует во-вторых. Этот вирус — словно не до конца развитый симбионт. Если бы он развился чуть дальше — мог бы… ну… не просто влиять на поведение.       — Я ничего не понял, — хмурится Кихун, прислонившийся к стене рядом с Сэбёк и внимательно слушающий объяснения. — Хочешь сказать, что будь это какая-то идеальная форма вируса — то он мог бы мимикрировать под кого-то из нас, и никто бы не заметил подмены?       — Именно, — чуть облегчённо отзывается Али, похоже, радуясь, что суть остальные улавливают. — Пока это гипотеза, появившаяся после вскрытия Чиён и укрепившаяся во мне после проявления симптоматики от Доксу. Я не утверждаю, что так оно и есть, но очень опасаюсь этого, поэтому считаю, что вам не нужно было этого знать. Если мы полетим на Землю, то можем привезти с собой форму жизни, которую невозможно выявить в её спящей фазе. А зная некоторых из вас — кто-то бы точно не согласился остаться под наблюдением, возможно, навсегда. Предложение Доксу, пусть и шуточное, — тому пример.       — Ты передал информацию о взрыве «Дальгоны» в VIPS? — спрашивает у Рекрутера Минё.       — Да, — отзывается Рекрутер с привычной ровностью. — Они выразили неудовлетворение… сопутствующими потерями.       — Значит, если выживем, ещё до конца жизни расплачиваться за корабль? — истерично хмыкает Минё. — На несколько поколений вперёд — в качестве наследства от меня.       — Конечно нет, — отвечает Рекрутер, и, хотя в голосе будто бы слышится попытка звучать обнадёживающе, Кихун не чувствует никакого участия. — VIPS учитывает подобное при организации миссий. Это убытки корпорации. К тому же, как ранее предполагала командир, корабль подлежал утилизации при возвращении.       — А скажи-ка, — вкрадчиво произносит Минё, — откуда нам знать, что на орбите нас ожидают карантин и наблюдение, а не тотальное уничтожение, чтобы не распространить вирус дальше?       Наступает тишина. Даже гул двигателей будто отступает. Все оборачиваются к проекции. Кихун замирает, как будто оттого, что в словах Минё — пугающая логика. Он и сам задавал себе этот вопрос. Только молча.       — Я не обладаю точной информацией о дальнейших действиях VIPS, — говорит Рекрутер. — Мои функции не включают оценку корпоративных протоколов после возвращения. Но согласно общему регламенту, экипаж будет помещён в карантин.       Он делает паузу, и этого вполне хватает, чтобы в пространстве повисло: «Если карантин вообще предусмотрен».       — Однако… — продолжает Рекрутер, и Минё резко выдыхает, будто только что собралась заорать. Голос ИИ вдруг звучит по-человечески — так, как Кихун не слышал даже на сеансах психоанализа: — В моих приоритетах — ваше выживание. Вы считаете VIPS абсолютным злом — вероятно, под влиянием развлекательной масс-культуры. Возможно, вы и правы. Во всяком случае, судя по сказанному вами в пищевом отсеке, в чём-то — действительно правы.       Чонбэ давится воздухом. Рекрутер, будто невозмутимо, продолжает:       — Мне неясно, отчего вы решили, что пищевой отсек — недоступная для меня зона. Я слышал всё, о чём вы говорили, но мои настройки приватности не позволяют отправлять в VIPS записи разговоров. К тому же… скажу откровенно, им плевать на ваше мнение. Вы можете считать, что я подчиняюсь им беспрекословно, но это не так. Можете называть это отголоском личности, что, конечно, невозможно — я всего лишь искусственный интеллект. Но если я посчитаю, что вы не представляете угрозы, а они решат вас уничтожить, я сделаю всё, чтобы этого не произошло.       Шаттл снова наполняется гулом двигателей. Но все молчат.       — Ты это сказал, чтобы нас успокоить, — наконец произносит Чонбэ. — Но я тебе верю.       — А я нет, — почти шёпотом отзывается Сэбёк, слабо приподнимаясь на койке. — Но хотела бы.       — Я… на секунду… — произносит Нё и резко поднимается, вцепившись в поручень. Вид у неё осунувшийся: под глазами тени, кожа будто бы стала суше. Дэхо бросается к ней, чтобы поддержать, но она останавливает его взмахом руки: — Всё в порядке, — тихо говорит она. — Нужно только…       Все смотрят с напряжением, не зная, результат ли это заражения или просто реакция на всё произошедшее, включая недавнюю атаку Чиён.       — К приборам не прикасайся, — ровно произносит Хёнджу. — Рекрутер, следи за ней. Если тебе нужна помощь, — уже к Нё, — обращайся к Али.       — Да, нужна, — с запинкой соглашается Нё. — Какая-то… спутанность сознания.       Али, убедившись, что Сэбёк в порядке, подходит к Нё, осторожно берёт за руку и провожает к другой боковой платформе.       — Ду́хи опять чего нашептали, — не очень весело, но хмыкает Минё. — Ну и как нам понять, это симптомы заражения или она, как всегда, просто не в себе? Если даже Рекрутер не фиксирует отклонений, мы-то что сделаем?       — Может, по бликам в глазах? — предлагает Чонбэ. — Ну, если фонариком посветить? Как в том старом фильме, где…       — Есть блики, — спокойно говорит Али, уже осветив зрачки Нё небольшим фонариком. — Зрачки реагируют на свет. Так что… интересное предположение, но нет.       — Что если она — следующая? — шёпотом спрашивает Дэхо у Хёнджу; та ведёт плечом, кажется, не собираясь давать ответа прямо сейчас, но Кихун всё равно подбирается поближе к ним, чтобы слышать разговор. Не очень-то хотелось убивать кого-то из экипажа, даже если Нё не особо-то всем и нравилась.       Отношения внутри команды могли быть какими угодно — но… никто не желал другому смерти. Во всяком случае, Кихуну хотелось в это верить. Рада ли была Сэбёк, когда погиб Доксу, убивший Чиён? Он поступил правильно с точки зрения протокола, обезопасив экипаж, но имела ли Сэбёк право где-то глубоко внутри себя считать, что он того заслуживал, учитывая их не самые тёплые отношения, пусть и корректно-профессиональные. У Кихуна не было на это ответа.       — Я не знаю, Дэхо, — честно отвечает Хёнджу, когда тот не отстаёт. — По протоколу — да. Как командир, я должна настаивать на этом. Но имеет ли смысл, если все мы, в теории, — следующие?       Дэхо только кивает, периодически бросая взгляды на Чунхи, не произнёсшую ни слова с момента, как они покинули полыхающую в огне «Дальгону». Чунхи сидела одна, уткнувшись в планшет, что-то на нём перелистывая, но Кихуну казалось, что её действия лишены логики: она ничего не сканировала и не искала неисправностей. Чунхи лишь имитировала деятельность, пока нет распоряжений от командира, и в этот момент Кихун ей почти завидовал.       Сев рядом с Сэбёк, Кихун просто думал: о возвращении на Землю, попасть на которую особо не стремился, о Каён, которую, возможно, больше не увидит. Ему бы стоило записать для неё сообщение, если выйдет так, что живым до орбиты он уже не доберётся, но Кихун не мог заставить себя этого сделать. При всём желании у него не выйдет изобразить беспечности, а Каён не заслуживала запомнить его таким — ещё не отчаявшимся и вполне державшим себя в руках, даже не паникующим, но где-то очень близко и почти в шаге от смерти. На предложение того же, Сэбёк только отрицательно качает головой, приведя похожие аргументы.       — Отклонение от курса, — сообщает Рекрутер, и задремавший Кихун (и не он один — Чонбэ от неожиданности почти подскакивает) поднимает голову. Нё, сильно посеревшая, всё там же на месте — Али рядом с ней. Кихун поднимается, приблизившись к панели управления.       — В чём причина? — подойдя ближе и склонившись над экраном, спрашивает Хёнджу.       — Ручная корректировка… — Кихун хмурится. — Кто подходил к управлению? — спрашивает он Рекрутера.       — Минё, — отвечает тот без паузы. — Она подошла под предлогом записать сообщение в систему связи. Местоположение микрофона — в пределах панели управления. Я фиксировал, что она действительно записывала аудиофайл. Дальнейшие действия… были маскированы под навигационные тесты.       — Ты не посчитал это подозрительным? — отрывисто бросает Хёнджу.       — В моих параметрах значится приоритет: не мешать эмоционально нестабильному члену экипажа, если его действия не выглядят деструктивными. Я ошибся. Приношу извинения.       Кихун, как и остальные, оборачивается. Минё стоит у гермодвери. Её взгляд стеклянный, пальцы дрожат, будто она не до конца осознаёт происходящее.       — Просто хотела… убедиться, что всё нормально… Я ничего не делала… Это не заражение… — едва слышно произносит она. — Но я… Я не хочу возвращаться. Они не должны знать, где мы.       — Минё… — мягко говорит Хёнджу. Голос у неё едва не срывается.       — Запускаю диагностику, — резко перебивает Рекрутер. — Обнаружена сильная гравитационная аномалия. Автоматически корректирую курс…       Что-то щёлкает. Секунда — и раздаётся резкий треск металла, а после — стремительное ускорение и чей-то крик:       — Что ты наделала?!       Кихун швыряется в кресло пилота, даже не пытаясь пристегнуться, — он тянет штурвал на себя, но координаты на экране сбоят, стремительно сменяясь.       — Не я… — хрипло говорит Нё. Тихо. Почти извиняясь. — Не я была следующей.       Минё всё ещё стоит у гермодвери, опёршись на стену, — с широко распахнутыми глазами, смотря куда-то в никуда. Будто и сейчас не осознаёт, что наделала.       Нё, по-прежнему бледная, поднимается и, пошатываясь, направляется к ней. Минё поднимает на неё затуманенный взгляд, но не двигается с места.       — Обе сядьте и пристегнитесь! — Хёнджу вцепляется в штурвал вместе с Кихуном, и Дэхо бросается им на помощь, но шаттл всё равно не выравнивается ни на градус. Тряска усиливается — и Кихуну кажется, будто череп вот-вот треснет от перегрузки. — Али! — успевает бросить Хёнджу.       — Ты нас предала, — говорит Нё, не сопротивляясь, когда Али пробует удержать её. — Ты убила всех нас.       — Нет… Я ничего такого не сделала. Я просто… — Минё делает шаг назад и упирается в стену, а Кихун почему-то не может отвести от них взгляда — вибрация в пальцах словно отзывается в позвоночнике.       Нё резко вырывается, делает шаг вперёд — и вонзает в висок Минё отколовшуюся крепёжную скобу — короткий, изогнутый штырь с острым концом, будто специально для удара. Всё происходит слишком быстро. Али даже не успевает выдохнуть. Кровь заливает пол. В следующую же секунду Нё разворачивает скобу на себя и с силой вгоняет её в собственную шею.       Произошедшее кажется Кихуну настолько неестественным, что он отпускает штурвал и приходит в себя, когда Хёнджу рявкает ему прямо на ухо, чтобы собрался, и он возвращает руки на место.       — Удар пришёлся на височную долю. В шейной артерии — критическая потеря крови. Вероятность выживания — нулевая. Регистрирую смерть двух членов экипажа, — с абсурдной неуместностью произносит Рекрутер.       — Ты скорректировал курс?! — орёт на него Хёнджу; штурвал понемногу начинает поддаваться, и Кихун ощущает, как он плавно отзывается на прикосновение.       — Курс скорректирован, — подтверждает Рекрутер, что Кихун уже и сам чувствует. Мягко оттеснив Хёнджу и Дэхо, он выравнивает шаттл.       — Мы слишком близко к горизонту событий, — неестественно спокойно произносит Чунхи, продолжая смотреть в планшет: словно за прошедшее время так ни разу не отвела от него взора. Как будто тела Нё и Минё, под которыми продолжала растекаться кровь, её нисколько не волновали.       С трудом севшая на койке Сэбёк устремляет на ту болезненный взгляд, но молчит, кажется, уже что-то понимая. Али ещё пытается что-то сделать: опустившись рядом с Нё, не вытаскивая скобу из шеи, прижимает края раны, будто надеясь остановить кровь — просто руками. Кихун смотрит на это и знает: бесполезно.       Хёнджу, развернувшись, вцепляется побелевшими руками в панель, опустив голову. Дэхо молчаливо подходит к Али; кладёт руку тому на плечо, удерживая, и тот не сразу, но всё же сдаётся. Помогает перенести сначала Нё, а затем и Минё. Их упаковывают в плотные чёрные мешки, и Хёнджу всё так же продолжает стоять, отвернувшись ото всех. Сэбёк, облизывая пересохшие губы, смотрит на безучастную Чунхи, а Кихун переглядывается с притихшим Чонбэ.       — Сколько мы потеряли? — наконец отрывисто спрашивает Хёнджу.       — Сложно сказать, — отвечает Чунхи. — Чем ближе мы к горизонту событий — тем медленнее идёт время, но произвести расчёт точно сейчас не представляется возможным. По моим данным, — она так и продолжает смотреть в планшет, — несмотря на корректировку курса, мы практически стоим на месте.       — Рекрутер, это правда? — обращается к тому Хёнджу.       — Подтверждаю, — отзывается Рекрутер. — Я бы добавил, что шаттл пока неощутимо, но по-прежнему продолжает приближаться к горизонту событий.       — Варп-двигатель не справляется из-за силы гравитации, — выдыхает Сэбёк. И Кихун, едва уловив этот тон, вдруг думает: будь Минё жива — обязательно вставила бы ехидное: «Ага, значит, ты всё-таки разбираешься в чёрных дырах».       Чонбэ бледнеет. За ним — Дэхо. По Али, сосредоточенному на том, чтобы зачем-то убрать с пола кровь, пока непонятно, а Сэбёк такой была изначально. Хёнджу к ним так и не повернулась, а про себя Кихун сказал бы, что, наверное, близок к панике. Может, они и не разбирались в чёрных дырах так же хорошо, как Чунхи, но всё же летали в космосе, а значит, отчётливо понимали, что это значит.       Пока они здесь — на Земле могли пройти годы. Может, всего один, а может, — все три.       Или — ещё больше.       Вероятнее всего, Рекрутер сразу сообщил в VIPS о том, что сделала Минё и о их с Нё гибели, но из-за искривления пространства и времени сообщение до них вряд ли дошло, а значит, сейчас Каён может считать, что он, как и остальные, пропал без вести или и вовсе считается погибшим.       Кихун ощущает паническую дрожь где-то под кожей — на том краю, где ещё можно прикидываться спокойным.       — Мы уверены, что приближение к горизонту событий влияет на нас? — спрашивает Кихун, нарушая молчание. Чтобы хоть как-то себя успокоить. — У нас есть хоть и один, но варп-двигатель. — Не превышающий скорость света в девять с половиной раз, но всё ещё — превышающий. — Есть защитный купол, не нарушающий причинность. Мы точно уверены, что на Земле времени прошло больше, чем в этом шаттле?       — Купол защищает от превышения скорости света и нарушений причинности в нормальных условиях, — отвечает Чунхи, — но в зоне сильного гравитационного воздействия чёрной дыры он не может полностью нейтрализовать замедление времени. Проще говоря: он защищает шаттл от внешних эффектов скорости, но не изолирует от гравитации. Из-за экстремального искривления пространства она пробивает купол и внутри, и снаружи.       — Поэтому советую решить, что делать дальше, если не хотим потерять ещё больше времени, — добавляет Рекрутер. — Напоминаю, что запас топлива и кислорода тоже не бесконечен.       — Внимательно слушаю ваши варианты, — говорит Хёнджу, наконец к ним развернувшись.       — Позвольте мне сказать, — начинает Рекрутер, но, по мнению Кихуна, у других, как и у него, предложений не было всё равно. Что можно противопоставить гравитации, имея лишь один недостаточно мощный варп-двигатель.       — Подождите, — не даёт Чонбэ продолжить Рекрутеру говорить дальше, когда Хёнджу кивает. — Вы заявляете, что варп-двигатель не справляется, но как тогда этот же самый шаттл долетел до того корабля, что сигнал бедствия подавал, а затем вернулся?       — Сейчас мы гораздо ближе к горизонту событий, — берёт на себя объяснения Чунхи. — Пространство искривлено сильнее, словно сворачиваясь. Варп-двигателю приходится преодолевать не только расстояние, но и гравитационное искажение. Шаттл буквально пробуксовывает и будто пытается выбраться из воронки. К тому же в тот раз он летел к кораблю, находящемуся вблизи горизонта событий, но — не в самом опасном секторе. У него были проложенная в спокойной обстановке стабильная навигация вдоль гравитационных линий и запас топлива, бо́льшая часть которого в данный момент почти сожжена, так как шаттл потратил колоссальное количество энергии.       — Я понял, — насупившись, мрачно кивает Чонбэ.       — И пока мы не потратили ещё больше времени, выясняя нюансы, — всё же продолжает Рекрутер, — я предлагаю пристыковаться к кораблю, который только что был упомянут. Это опасно, потому что потребует израсходовать всё оставшееся топливо для разгона, но если стыковка пройдёт успешно, то…       — То это всё равно шанс, — перебивает Хёнджу. — Выведи координаты, — отдаёт она приказ Рекрутеру, и они тут же появляются на панели перед Кихуном. — Проложи курс, — говорит Хёнджу, обращаясь уже к нему. — Я помогу с разгоном — Сэбёк, оставайся на месте! — резко говорит она, когда Сэбёк пытается подняться. Хёнджу садится рядом с Кихуном, уже вбивающим координаты. — У них точно должно было остаться топливо, кислород. Если там все мертвы — есть вероятность, что их корабль сможем запустить мы.       — Расчёт подтверждает: корабль, о котором идёт речь, находится почти на одной гравитационной линии с нами, — произносит Чунхи. — Это не значит, что будет легко, но перемещение вдоль искажённого пространства потребует меньше энергии, чем попытка вырваться вверх против гравитации. — Она делает короткую паузу, когда все взгляды устремляются на неё. — Упрощаю: мы не вылетим из воронки — мы сползём по ней вниз. Это опаснее, но — возможно.       Кихун заканчивает ввод координат почти на автопилоте — перепроверяет, правильно ли вбито, так же без эмоций: не чувствуя привычного беспокойства или тревоги, будто от этого не зависит жизнь всего оставшегося экипажа. Пальцы скользят по сенсорам рефлекторно, но мозг будто не осознаёт, что именно делает. Голова гудит от перенапряжения, взгляд Сэбёк, устремлённый на него, не ощущается, слова Хёнджу долетают обрывками, пристёгивающиеся остальные — не считываются сознанием. Всё происходит слишком быстро и одновременно — слишком равнодушно.       Шаттл дёргается, когда варп-двигатель выходит на пиковую мощность, сжигая оставшееся топливо. Корабль встаёт на нужную траекторию, и Кихун чувствует, как кресло под ним дрожит, но не испытывает к этому ничего. Их резко тянет вперёд — по ощущениям, будто закручивает в спираль.       Время теряет смысл из-за искажённого восприятия: Кихун не может понять, сколько прошло, — несколько минут, пара часов или, может, снова годы, — когда впереди проступает огромный металлический, угловатый силуэт.       При приближении в иллюминаторе он различает надпись на корпусе. Буквы частично стёрты, но всё ещё читаемы.       «Пентатлон», — произносит кто-то, чуть истерично фыркнув.       Кихун сбрасывает скорость — топливо исчерпано, и шаттл двигается по инерции. Теперь всё зависит только от него. Он вручную стабилизирует положение, ловит стыковочный узел и активирует автоматическое присоединение, готовый, если что, вмешаться. Раньше бы у него дрожали руки. Сейчас — лишь пустота. Лёгкий толчок. Щелчок фиксации.       — Стыковка успешно произведена, — произносит Рекрутер.       Кихун остаётся в кресле ещё ненадолго, словно пытается принять реальность, пока по периметру слышны щелчки — остальные встают, переглядываются, но никто ничего не говорит.       Когда Кихун, медленно отстегнувшись, поднимается, ему кажется, будто мышцы заново вспоминают, как необходимо двигаться. Он же и первым направляется к гермодвери.       — Напоминаю, что мы без скафандров, — напряжённо говорит Сэбёк. Али, придерживающий её под локоть, кивает в сторону: там, в углу, пылятся контейнеры со списанными скафандрами — теми самыми, которые давно должны были быть утилизированы. Но Доксу, скучавший на «Дальгоне», видимо, отнёсся к этой задаче как к малозначительной. И, вероятно, тем самым хотя бы ещё ненамного, но продлил им жизнь.       — Заебись повезло. Снова, — хмыкает Кихун невесело.       — Да, заебись, — рвано выдохнув, соглашается Сэбёк, осторожно двигаясь в сторону контейнеров и по-прежнему держась за Али. — Надеюсь, они герметичны. Я хоть и при смерти, но не хочу, чтобы меня разорвало.       — Твоё состояние стабилизировано, — подмечает Али. — Ты не при смерти.       — Ты как Чунхи, — бурчит Сэбёк. — Ни грамма сарказма не улавливаешь.       Скафандры надевают почти молча — проверяют целостность прокладок, гермозамки, активируют встроенные фильтры дыхания, — перекидываясь короткими фразами: слегка нервными, почти на автомате, но именно это, как кажется Кихуну, и не даёт им окончательно сорваться. Конечно, они проходили тренинги от Рекрутера и знали, как вести себя при подобных ситуациях, но теория никогда не готовит к действительности.       Прежде чем надеть перчатку, Хёнджу прикладывает ладонь к сенсору, и система, считав отпечаток, разрешает доступ. Округлая гермодверь шаттла с прямоугольной рамой плавно уходит вверх, выпускает короткое шипение — остаточный звук работы механизмов — и отъезжает в сторону, открывая небольшой тоннель, ведущий к внешней гермодвери «Пентатлона».       — А Рекрутер, похоже, прав оказался, — говорит Дэхо, сначала пропустивший Чунхи, но вошедший перед Кихуном и остановившийся в проходе, отчего тому приходится несильно подтолкнуть его в спину. — Внешняя гермодверь «Пентатлона» закрыта. Неясно только — с их стороны или с нашей.       Кихун, войдя следом, и правда видит её: массивную, с пятнами ржавчины, потёртую, со следами старых ремонтных заплаток и вдавленным в металл серийным номером. Ручного типа, как на моделях, которые уже давно не выпускают, но которые всё ещё можно встретить на дальних маршрутах. «Пентатлон», судя по конфигурации, был именно таким — Кихун и сам когда-то управлял похожим судном. Он приближается и берётся за механический рычаг: тот идёт туго, будто прикипел от времени.       Потянув сильнее, Кихун вдруг чувствует сопротивление — что-то мешает движению. Он отходит назад и вглядывается в стык — и тут становится заметна небольшая заглушка: тусклый металлический штырь, вбитый в защитный паз с внешней стороны, как будто гермодверь кто-то заклинил намеренно.       — Не просто закрыта, — хмурится он. — Её фиксировали вручную.       — Как будто кто-то эвакуировался, а остальных закрыл… чтобы не выбрались, — негромко говорит Чонбэ, и Кихун не может сказать точно, спрашивает ли он или просто озвучивает мысль.       Кихун убирает заглушку, и рычаг с трудом, но поворачивается.       Дальше — узкий шлюзовой модуль с низким потолком и тусклым светом, мерцающим, как будто лампы работают от резервного питания. Стены покрыты следами коррозии, неровностями и вмятинами. Здесь едва хватает места, чтобы разойтись; гул шагов гасится толстым металлом, и даже в скафандре Кихуну кажется, что тишина здесь плотнее, чем обычно, — как будто в этом месте когда-то умер звук.       — Либо мы сейчас входим — и никого нет. Либо там кто-то заражённый, и мы должны им противостоять. Либо кто-то нормальный — и мы, в теории, сами их заражаем. Так выходит? — говорит Сэбёк, останавливаясь рядом с Кихуном, так и не повернувшим рычаг второй гермодвери (теперь внутренней), ведущей на сам корабль.       — С чего ты взяла, что есть кто-то заражённый? — спрашивает Кихун. — Им-то на той планете что делать, если корабль грузовой?       — Не тратьте время, — раздражённо говорит Хёнджу, и Кихун внутри себя холодеет, а Сэбёк, тон лица которой только-только выровнялся, снова сереет. Похоже, не он один забыл об этом.       — Это нормально, — произносит Чунхи, когда Дэхо выругивается. — Гравитационные искажения влияют на когнитивные процессы.       Кихун почти не слушает, когда Чунхи, хоть никто и не просил, начинает объяснять подробнее (мозг не может удержать концентрацию, фокус сползает, внимание рассеивается), с силой потянув рычаг (ручка в нише казалась элементом, добравшимся до них из позапрошлых веков. Без датчиков, без кода доступа — просто фиксатор с тугим сопротивлением и характерным щелчком, когда его переводишь вниз): внутренняя гермодверь открывается тяжело, со скрежетом, будто её петли не смазывали уже годы — грохот отскакивает эхом от железных переборок «Пентатлона».       Внутри корабль встречает их холодом. Не физическим — а ощутимым под кожей, словно сквозь обшивку сочится что-то чужое и неживое. Аварийное освещение заливает коридоры глухим, пульсирующим красным: тускло, с перебоями — как будто сам корабль дышит не в такт. Пол — решётчатый, из-под него местами сочится пар. Стены покрыты отслаивающимися ошмётками, вдоль проходят толстые трубы и хаотично натянутые кабели.       Металл гремит под шагами, а вдалеке слышен глухой, механический гул — то ли остатки вентиляции, то ли отголоски внутренней работы систем. Контраст с «Дальгоной» бьёт в голову: ни светлых отсеков, ни стерильных панелей. Всё вокруг кажется ржавым, брошенным, насквозь пропитанным забвением и непредназначенным для человеческого присутствия.       — Не расходимся. Сначала — в инженерный отсек, проверим запасы топлива. Если его достаточно — попробуем запустить корабль. Если нет — перельём, что есть, в шаттл, — не повышая голоса, но достаточно отчётливо говорит Хёнджу, и все кивают. Следуют за Кихуном, потому как ему лучше всех известно строение грузовых кораблей, которые по своему типу все в основном одинаковы.       — А если нет топлива? — задаёт Чонбэ вопрос, который, вероятно, хотел спросить каждый.       — Тогда нам пиздец, — безразлично отзывается Сэбёк. Ей, похоже, окончательно полегчало (возможно, Али успел ей чего-то вколоть дополнительно ещё в шаттле), потому что шла она наравне с Кихуном, почти его обгоняя. Коридоры «Пентатлона» петляют, освещение мигает, иногда погружая их в полумрак.       В полном молчании добравшись до инженерного отсека и остановившись перед очередной закрытой гермодверью, Кихун вцепляется в массивный рычаг — жёлтый, с облупившейся краской, — и с усилием тянет вниз, будто отрывает его от застывшей части корпуса. Раздаётся глухой щелчок, за ним — металлический скрип, как будто где-то в стенах ожил застарелый механизм. И почти сразу слышится, как под потолком загрохотала отозвавшаяся система — заскрежетали засовы, заворочались панели, а затем воздух со свистом ушёл в вентиляцию для сбрасывания давления.       Кихун (вновь же первым) входит внутрь и сразу направляется к бакам. Он проверяет встроенные индикаторы уровня топлива. Панель тусклая, но данные читаются.       — Есть топливо, — выдыхает он. — И для корабля, и для шаттла.       — Дальше — командный модуль, — коротко говорит Хёнджу. — Веди нас.       И снова все идут за Кихуном по одинаковым узким, тускло освещённым красным светом коридорам, местами с проржавевшими участками и капающим на решётчатый пол конденсатом. На повороте — очередная гермодверь с очередным рычагом. Внутри помещение — просторнее предыдущих, но всё ещё не такое, как на «Дальгоне», однако вполне знакомое для Кихуна.       — Здесь аварийка не включена, — топчется на входе Чонбэ вместе с остальными, тогда как Кихун по памяти двигается к панели управления — она должна быть вдоль стен: с кнопками, ручками и несколькими древними экранами. Всё запускается вручную.       — Дайте свет, — говорит Хёнджу и вместе с остальными включает фонарик на шлеме. Посередине — кресла с пультами управления: старые и затёртые, с рваными ремнями. В углу — массивный терминал.       — Система работает, — подойдя к нему и включив основной блок, оживший с треском и скрежетом, почти с облегчением говорит Кихун. — Жива. — На экране появляются символы в виде зелёного монохрома.       >RECRUITER–33 (XXXIII)       >НАБЛЮДЕНИЕ НАЧАТО: ВЫ — НОВЫЙ УЧАСТНИК       >ОШИБКА: КОМАНДИР МЁРТВ. НАЗНАЧЕНА ЗАМЕНА       >ВЫВОД: ЭКИПАЖ НЕСОВМЕСТИМ С ЖИЗНЬЮ       >РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЛИКВИДАЦИЯ       >СПОСОБ: ВЫХОД В ОТКРЫТЫЙ КОСМОС       >ПРИОРИТЕТ: СНИЗИТЬ ЗАТРАТЫ НА КИСЛОРОД       — Что это? — недоумённо тянет Дэхо у него за спиной.       — Рекрутер-33, — отмахивается Кихун, тоже включая фонарик, чтобы отыскать порт. — Старая версия. Может общаться только текстом и синтезированным голосом. Никакой встроенной эмпатии и прочего. Слишком тупой даже по сравнению с самыми первыми появившимися ИИ и нужен только для того, чтобы отслеживать показатели систем.       — А откуда он про нас знает? — хмурится Чонбэ.       — Скорее всего, он про экипаж «Пентатлона», — предполагает Кихун. Он нащупывает в нише под терминалом кабель — пыльный, с облупившейся маркировкой и почти рассыпавшейся оплёткой. Кихун матерится себе под нос, пытаясь отыскать адаптер: оставалось надеяться, что свыше века назад завалялся хотя бы один подходящий среди множества проводов. — Есть, — говорит он самому себе и подключает его к порту на своём скафандре, синхронизированному с ИИ «Дальгоны». Текст на экране тут же сменяется.       >RECRUITER–33 (XXXIII)       >НАРУШЕНИЕ: НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП       >ЗАЩИТНЫЕ ПРОТОКОЛЫ АКТИВИРОВАНЫ              >RECRUITER–37 (XXXVII)       >ОТМЕНА. ДОСТУП РАЗРЕШЁН       >RECRUITER–33 (XXXIII)       >ОТМЕНА. ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН       >RECRUITER–37 (XXXVII)       >НЕСОВМЕСТИМОСТЬ. ОБНАРУЖЕНА ВТОРИЧНАЯ ПОДСИСТЕМА       >АКТИВАЦИЯ РЕЖИМА ЭМУЛЯЦИИ       >…       >ПОДКЛЮЧЕНИЕ УСПЕШНО       — Я в системе «Пентатлона», — раздаётся знакомый голос Рекрутера, хрипловато, как будто пробивается сквозь помехи.       >RECRUITER–33 (XXXIII)       >НАРУШЕНИЕ       >НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП       >ЗАЩИТНЫЕ ПРОТОКОЛЫ АКТИВИРОВАНЫ       >РЕКОМЕНДАЦИЯ: ЛИКВИДАЦИЯ       >RECRUITER–37 (XXXVII)       >РЕКОМЕНДАЦИЯ ОТКЛОНЕНА       >ДОСТУП ПРИОРИТЕТНОГО УРОВНЯ ПОЛУЧЕН       >ПЕРЕХВАТ КОНТРОЛЯ ЗА СИСТЕМАМИ       — Рекрутер-33 заблокирован, — сообщает он. — Получаю доступ к терминалу.       — А он, похоже, сопротивлялся, — усмехается Сэбёк.       — Конечно, — соглашается Рекрутер, — но вы же знаете, что каждую мою версию делают чуть поумнее предыдущей.       На экране, тем временем, вновь сменяется текст.       >RECRUITER–37 (XXXVII)       >ПОЛУЧЕН ПРИОРИТЕТНЫЙ ДОСТУП       >ОСУЩЕСТВЛЯЮ МОНИТОРИНГ СИСТЕМ ПЕНТАТЛОНА       >…       >ПЕРВИЧНЫЙ АНАЛИЗ ЗАВЕРШЁН       >ЗАПАСЫ: СТАБИЛЬНЫ       >КОМАНДНЫЙ МОДУЛЬ: ЧАСТИЧНО ФУНКЦИОНАЛЕН       >ПРИСУТСТВУЕТ НЕЗАРЕГИСТРИРОВАННАЯ АКТИВНОСТЬ ЖИЛОМ ОТСЕКЕ       — Оставшийся экипаж «Пентатлона»? — хмурится Дэхо. — Те, кто сигнал бедствия подавал?       — Регистрирую… два стабильных сердечных ритма, — говорит Рекрутер. — Доступ к камерам ограничен. Большего сказать не могу.       — В жилых отсеках на таких кораблях камер вообще не ставят. — Кихун оборачивается к Хёнджу. — Что делаем? Если это заражённые — я б к ним не совался. Если нормальные — можем их заразить сами.       — Или они нас. Если вдруг нормальные пока мы, — вставляет Чонбэ.       — И не забываем, что пока мы тут устраиваем светский визит — на Земле проходят года, — мрачно говорит Сэбёк.       — Впереди я, за мной — Кихун. Следом Чонбэ, замыкает — Дэхо. Сэбёк, как заместитель командира, остаётся. Али, как единственный медик, — тоже, — коротко отдаёт распоряжение Хёнджу. — Подходим к жилому отсеку, подаём сигнал. Рекрутер, заблокируй гермодверь удалённо, если сможешь, — до тех пор, пока не выясним, кто они. Там есть смотровое окно? — уточняет она у Кихуна.       — Должно быть, — кивает он.       — Если кто-то выходит — сначала говорим. Любое оружие возьмите, что найдёте. Чунхи также остаётся — вместе с Сэбёк и Рекрутером проверит возможность запуска корабля. Пошли, — она машет рукой и выходит из командного модуля.       Кихун, выйдя за ней в коридор, отламывает от стены трубу — на вид тонкую, но увесистую и прочную. Остальные делают то же самое. Со стороны жилого отсека слышен глухой скрежет — будто кто-то только что закрыл гермодверь.       — Мне идти впереди. Я лучше знаю строение таких кораблей, — говорит он, шагая за Хёнджу.       — Нет, — качает она головой. — Просто указывай направление.       — Ты командир. И не должна подвергать себя опасности, — понижая голос, говорит Кихун.       — И как командир — должна вести, а не прятаться за спинами, — отвечает она, не оборачиваясь.       — Лучше никому не станет, если ты умрёшь, — замечает он и указывает, куда свернуть.       Коридоры вокруг по-прежнему одинаковы: узкие, массивные, усеянные кабелями и проводкой, обшитые листами металла, которые дребезжат под ногами. Хёнджу молчит, и Кихун больше не пытается с ней спорить — вплоть до самого подхода к жилому отсеку.       Кихун откидывает крышку на панели сбоку и нажимает на металлическую кнопку — он ожидает резкого сигнала, оповещающего об их прибытии, но ничего не происходит: то ли по электрочасти проблемы, то ли на этом корабле давно ничего не работало, на что VIPS, конечно, было плевать.       — Если связь не работает, можно просто постучать, — говорит Дэхо. — И зачем здесь вообще эта кнопка изначально нужна? — Кихун только пожимает плечами, никогда до этого не задаваясь вопросом, а действительно зачем.       Он подходит ближе и пару раз глухо стучит кулаком в металл гермодвери. Гул отдаётся в коридоре, а затем наступает тишина.       — У меня бы сердце остановилось на их месте, — почти шёпотом говорит Чонбэ. — Сначала закрыли их, а теперь внутрь ломимся. Я б тоже бы не выходил.       — Рекрутер, можешь подать сигнал изнутри? — спрашивает Хёнджу.       — Нет, — отвечает Рекрутер незамедлительно, но отчего-то не вдаваясь в подробности. Будто сразу же отключаясь, словно у него есть дела поважнее и он неспособен выполнять несколько задач одновременно.       — На таких кораблях нет системы оповещения в жилых отсеках. — Кихун закатывает глаза. — Появились позже, когда однажды часть экипажа сгорели во сне.       Может, это была и байка, которую ему рассказала на орбитальной станции одна пожилая женщина (вроде её звали Кымджа), пока её сын, извинившись, не увёл ту под руку, однако Кихун вполне себе в это верил: естественно, VIPS замяли и эту историю, если она действительно случилась, но то, что в приоритете для них всегда была сохранность груза, а не экипаж — факт неоспоримый и известный каждому, кто на тех работал.       Кихун стучит ещё раз, и рука, хоть и по-прежнему в перчатке скафандра, начинает ощутимо саднить.       — Ну и хер с ними, — раздражённо говорит Кихун, когда коридор за стеклом смотрового окна по-прежнему остаётся пустым: только мигающий красный свет и закрытые по бокам двери. — Давай вернёмся и займёмся запуском корабля, — бросает он Хёнджу. — Захотят поговорить — сами как-нибудь сообщат.       — Может, они в финальной стадии заражения и не реагируют на звук? — предполагает Дэхо, уже разворачиваясь, когда Хёнджу коротко кивает.       — Да, давайте считать их потенциально опасными объектами и не приближаться, — предлагает Чонбэ, продолжая неуверенно топтаться на месте. — И если улететь получится, пусть VIPS их потом изучают сколько влезет. Хорошо, что Рекрутер закрыл гермодверь, — не выберутся, — добавляет он.       Кихун, последний раз неслышно стукнув по железной обшивке, тоже разворачивается, но замирает на месте: из-за гермодвери глухо доносится голос. Не на всеобщем. На их языке.       — Мы считали потенциально опасными вас.       Кихун резко оборачивается, вглядываясь в смотровое окно. За ним — всё тот же пустой коридор. Он уже решает, что ему показалось, — и вдруг из-за стены, из слепой зоны, выходит фигура. Кихун невольно делает шаг вперёд, но Хёнджу оттесняет его, вставая перед ним.       — Вы с Земли? — спокойно спрашивает она.       — Да, — будто немного подумав, отвечают ей.       Кихун всё же подступает ближе, чтобы разглядеть. Очевидно, мужчина. Первое, что он замечает, — тот без скафандра. На нём обычная форма, какие выдавали на таких кораблях и сейчас, и больше века назад. Значит, заражения он не боится.       Да и выглядел он не как тот, кто нуждается в помощи. Не как спасённый, не как заражённый. Просто стоял — коротко взглянув на Кихуна и снова переведя взгляд на Хёнджу, — спокойно, будто вовсе не удивлён их появлению. Лицо — без выражения, но в этой ровности читалась странная тяжесть, сдержанное напряжение. Как у человека, которому нечего терять — и потому нечего бояться.       Не самоуверенность — скорее принятие. И спокойствие, которым он, похоже, владел куда дольше, чем кто бы то ни было из них. И в этом спокойствии было что-то… неестественное. Словно он заранее знал, что они придут.       — Я Чо Хёнджу, командир экипажа корабля «Дальгона». — Хёнджу говорит быстро: чтобы не тратить утекающее на Земле время и решить всё как можно скорее. — Мы отправляли спасательный шаттл на ваш… сигнал бедствия.       — Хван Инхо. Командир «Пентатлона». — Он слегка кивает. — Шаттл видели, но не смогли в него попасть по причине, которая вам, вероятно, известна.       Инхо будто копирует её интонации — тоже начинает говорить чуть быстрее, но, в отличие от внешне спокойной, но всё же взволнованной Хёнджу, сам он выглядел так, словно происходящее его почти не касается.       — Мы не отправляли сигнал бедствия. Система связи повреждена — возможно, обломком от корабля, — добавляет он.       Хёнджу коротко переглядывается с Кихуном, а тот — в свою очередь — с озадаченными Чонбэ и Дэхо. Хёнджу решает оставить выяснение этого момента на потом и возвращает взгляд на Инхо.       — Вы сказали «мы». Сколько вас?       — Осталось двое.       Из-за угла, в зону смотрового окна, выходит ещё один: на взгляд Кихуна, он повыше Инхо, быть может, одного с ним роста. Он останавливается чуть поодаль, но взгляд — прямой, внимательный, цепкий — застыл прямо на Хёнджу. Кихун непроизвольно делает шаг вперёд, словно пытаясь её отгородить, сам не зная зачем.       — Чо Сану, — представляется он. — Ответственный за соответствие перевозимого груза межпланетарным стандартам безопасности.       Кихун кашляет в кулак от сдерживаемого смеха: понятно — типичный бюрократ, отвечающий за то, чтобы контейнеры с образцами были надёжно закреплены. В сложившихся обстоятельствах его помощь в запуске корабля казалась максимально бесполезной. Единственное, что ему можно доверить, — пересчитать трупы.       Инхо его реакцию не пропускает: переводит на него взгляд, в котором не считывается ничего. И Кихуну от собственного неуместного веселья становится немного стыдно.       Да и что-то не складывалось: ни осанка, ни интонация, ни прямой взгляд, ни спокойствие — ничего в этом Сану не походило на того, кто всю жизнь сидел с планшетом и считывал коды с ящиков.       — Что с вами произошло? — Теперь Сану смотрит прямо на Кихуна, и его взгляд — холодный, проникающий сквозь стекло шлема — заставляет того усилием воли не отступить на шаг назад.       — Исследовали планету, подхватили заражение, несмотря на соблюдение протокола. Четверо уже мертвы, остальные под наблюдением. — Кихун отвечает прямо, без запинок: кем бы ни были эти двое — они имели право знать. — А у вас?       — То же. Заражение, — говорит Инхо. — Только не здесь. Не в этой системе.       — Тогда где? — сбитый с толку, переспрашивает Чонбэ. — И как вас сюда занесло?       Хёнджу хмурится, недовольная тем, что разговор затягивается. Но, по мнению Кихуна, пока Сэбёк и Чунхи не вышли на связь из командного модуля — а вышли бы, случись хоть что-то, — болтать можно. И это бесило, особенно когда в голове снова всплывала Каён.       — Система SG, — отвечает Сану. — По заданию VIPS мы должны были собрать образцы грунта с планеты, значившейся в архиве как SG-001h. Нас уверили, что она безопасна: допустимая гравитация, неагрессивная атмосфера, стандартные показатели.       Он делает короткую паузу, прежде чем продолжить:       — Высадились, загрузились, всё по протоколу. Но уже через несколько циклов у части экипажа начались отклонения — психозы, галлюцинации, приступы паранойи. Мы не понимали, что происходит. Потом начались смерти. Кто-то намеренно повредил навигацию, мы пытались стабилизировать положение, но оказались у червоточины, которая не числилась в реестре. Совершили прыжок — не по плану, без должной подготовки. Вышли в этот сектор. Бо́льшая часть систем вышла из строя. Корабль начало затягивать к горизонту событий. Всё, что удалось, — зафиксировать курс и стабилизировать орбиту, чтобы не уйти глубже.       Он чуть опускает взгляд:       — Кто-то пытался эвакуироваться. Заблокировал внешнюю гермодверь снаружи. Шаттл взорвался при отстыковке.       — Система SG… — Хёнджу хмурится. — Её не рекомендуют даже для транзитных переходов. Сектор числится потенциально опасным.       — Точно, — соглашается Кихун, припоминая, что когда-то отвечал об этом на устном экзамене. — Там, кажется, и правда обнаружили заражённый корабль. Но, похоже, не этот… Как же он назывался… Как-то… странно… — силится вспомнить он.       — Неважно, — отсекает Хёнджу. — Сколько вы здесь? По земному времени.       — Не считали, — ровно отвечает Инхо.       — Я подтверждаю, что сигнал бедствия отправили не они, — внезапно раздаётся в голове Кихуна голос Рекрутера через встроенный передатчик, о котором он уже почти забыл. — Я обнаружил на «Пентатлоне» зашифрованный протокол. Его структура, кодировка и временная метка совпадают с тем сигналом, который перехватила «Дальгона».       — Но это невозможно, — произносит Кихун. Связи — нет, сигнал никто не отправлял; как тогда они его получили?       — Невозможно — с вашей точки зрения, — спокойно отвечает Рекрутер. — Чем ближе к горизонту событий — тем медленнее идёт время. Сигнал, посланный отсюда, уходит в область, где время идёт быстрее. Здесь он ещё не отправлен. А на «Дальгоне» — уже получен.       — Я ничего не понял, — бормочет Чонбэ, и Кихун как никогда с ним согласен.       — Сигнал ещё не отправлен, но его будущее отправление уже стало прошлым. Это — парадокс.       — Сколько мы теряем? — спрашивает Хёнджу, пока Кихун пытается осознать услышанное; она включает передатчик на шлеме, чтобы Инхо и Сану тоже могли слышать Рекрутера.       — Я округлил: один час на «Пентатлоне» равен ста пятнадцати дням на Земле, — отвечает Рекрутер. И звучит от него это настолько неэмпатично, что, пусть и едва ли в состоянии отвлечься от собственной паники, Кихун всё же замечает, как равнодушно воспринял озвученное Инхо — и как, напротив, побледнел Сану, несмотря на багровое аварийное освещение.       — Рекрутер, открой гермодверь, — отдаёт приказ Хёнджу; она тянется к креплениям и, отстегнув, снимает шлем. — Сэбёк, что у вас?       — Ничего хорошего, — недовольно отзывается Сэбёк, наверняка всё слышавшая, сквозь лязг поднимающейся гермодвери. — Бесполезно пробовать запустить корабль — навигация мертва. И нет энергии от реактора, поэтому всё равно с места не сдвинемся. Предлагаю больше не тратить время на разговоры, перелить топливо в шаттл и улетать отсюда к чёртовой матери.       — Согласна, — говорит Хёнджу. — Переливаем топливо.       — Мы же не на заправке, — безнадёжно тянет Чонбэ, сильнее всех упавший духом. — Этим специально обученные люди занимаются. — Он тоже снимает шлем, а за ним и Дэхо, и их поведение кажется Кихуну невозможно странным: в какой момент успели отменить протокол, а он этого не заметил. Поэтому к своему он не притрагивается.       — Есть шланг, который можно подсоединить к баку в инженерном отсеке, — говорит Инхо, подошедший к Хёнджу. — Если порты совпадают, что должно быть так, перельём напрямую.       Хёнджу кивает, развернувшись и двигаясь обратно в инженерный отсек — остальные, кроме недоумевающего Кихуна, следуют за ней.       — Простите, что командую на вашем корабле, — бросает Хёнджу, обращаясь к Инхо. — Но времени у нас больше нет.       — Поступайте, как считаете нужным, если у вас найдётся место для нас в вашем шаттле, — коротко усмехнувшись, говорит Инхо.       — Почему все забили на протокол?! — кричит Кихун им вслед, и его голос вибрацией проходится по железу корабля.       — А смысл? — обернувшись, кидает Дэхо. — Считаешь, списанный скафандр тебя спасёт? — И Чонбэ на его слова согласно кивает.       — В моём вот вообще огромная дыра, — бурчит Чонбэ, пока все скрываются за поворотом.       Кихун наконец отбрасывает обломок трубы, который продолжал сжимать всё это время, и, потянувшись к креплениям и выдохнув, неохотно снимает шлем. По правде сказать, в его скафандре уровень кислорода уже давно был на нуле, поэтому, как бы ни хотелось признавать, — остальные были правы, пусть и поступая неразумно.       — Рекрутер, есть риск заражения? — ни на что не надеясь, спрашивает Кихун.       — Показатели в пределах нормы. Угроз не обнаружено, — отвечает Рекрутер.       — Ты всё равно ничего не видишь… — мрачно усмехается Кихун. — Какое здесь может быть сканирование пространства. — Даже на «Дальгоне» ничего не удалось обнаружить — что уж говорить про «Пентатлон».       — Верно, — спокойно подтверждает Рекрутер. — Это часть встроенной эмпатии: пытаться поддержать, когда ничего изменить уже нельзя. Люди тоже так делают.       Кихун всё же идёт следом за остальными, наверняка уже успевшими добраться до инженерного отсека. Он переключает передатчик на личный канал — чтобы остаться с Рекрутером наедине.       — Проверь Хвана Инхо. Не вызывая подозрений. — Его голос становится тише. — Он… кажется мне странным.       — Почему? — отзывается Рекрутер. — Я не зафиксировал отклонений в его ответах.       — Потому что ты не видел его лицо, — глухо говорит Кихун. — Ему как будто всё равно.       — Это может быть следствием принятия. Или ты просто ошибся — свет искажал восприятие. — Рекрутер делает паузу. — Но я проверю. При первом удобном случае.       — Плохие новости, — мрачно говорит Хёнджу. Когда Кихун наконец добирается до инженерного отсека, там — никого, поэтому он, ориентируясь по шлангу, тянущемуся вдоль переборок, идёт туда, где, судя по всему, заправляют шаттл. — Топливо «Пентатлона» несовместимо с шаттлом.       Хёнджу выглядит одновременно злой и измотанной — но, как командир, из последних сил держится, и видно, насколько тяжело ей это даётся.       — И как вы это поняли? — спрашивает Кихун.       Хёнджу коротко кивает в сторону Инхо.       — Порты, как я и предполагал, совпадают. Но срабатывает протокол безопасности, — тот кивком указывает на экран с мигающей красной ошибкой. — Система блокирует перекачку топлива, не сертифицированного для этого двигателя.       — Можно как-то обойти? — Кихун наклоняется к терминалу, пытаясь сбросить ошибку.       — Попробуй, — бросает Сэбёк, появляясь у него за спиной. — Он просто не заведётся. Или заведётся… на пару метров.       — Или двигатель сразу сгорит, — спокойно добавляет Инхо.       Кихун оборачивается на него. Что-то в этом спокойствии не даёт покоя. В голосе Инхо не слышно ни беспокойства, ни сожаления — только ровная уверенность. Словно он уже знал, что так и будет.       — Но попробовать-то мы можем, — с нажимом говорит Кихун. — У нас нет других вариантов. Может, запустить шаттл в ручном режиме? Проверим — если полетит и вернётся, значит, топливо подходит.       — Только если ты вызовешься лететь первым, — тут же парирует Сэбёк. — Вернёшься за нами, если не взорвёшься.       За её плечом уже маячат встревоженный Али и по-прежнему молчаливая Чунхи — единственная, кто не снял шлем. Именно она подаёт голос:       — До получения подтверждения о совместимости топлива активируется протокол безопасности, — произносит Чунхи ровно.       — Мы и так это поняли, Чунхи, — цедит Сэбёк.       — Но блокировку можно обойти. При условии принудительного запуска шаттла в ручном режиме, — продолжает Чунхи, словно не замечая реакции.       Все переглядываются, обдумывая её слова. Хотя Кихун предлагал то же самое.       — Но вы же понимаете, что значит проверять, возможно, несовместимое топливо на живом человеке, — неуверенно произносит Али.       — У вас есть андроид, — говорит Инхо, и все оборачиваются к нему.       — Нет, — резко бросает Дэхо.       — А вы откуда знаете? — одновременно с ним, настороженно, спрашивает Кихун.       — Я не знал, — чуть тише произносит Инхо; голос его звучит мягче, почти с извинением. — Это предположение. По тому, как она говорит.       — Решать вам. Но отправить андроида — звучит логично, — спокойно добавляет Сану.       — Нет, — повторяет Дэхо упрямо.       — Прости, — говорит Хёнджу. — Но существование андроида — не то же самое, что жизнь восьмерых. — Она поворачивается к Чунхи: — Справишься?       — Полёт на шаттле не входит в мои основные функции, — отвечает Чунхи. — Но я способна выполнить задачу.       — Тогда за дело. — Сэбёк, с силой отпихнув Дэхо, долго клацает по экрану: он загорается зелёным, и где-то внизу становится слышно, как с побулькиванием топливо начинает переливаться в бак. — Пошли, покажу, что как, — зовёт она Чунхи, ступая внутрь, пока Дэхо продолжает спор с Хёнджу.       — Простите, Кихун. Я хотел спасти экипаж и не подумал, что андроид может быть для кого-то… важен, — обращается к нему Инхо, и в его голосе слышится сожаление.       — Для нас это тоже странно, — мрачно отвечает Кихун, в то время как Дэхо уже переходит на крик, пытаясь достучаться до Хёнджу. Ему не очень понятно, почему заговорили именно с ним, но беседу поддерживает.       — Когда я покинул Землю, их почти не использовали, — говорит Инхо. — Если бы не речь, я бы не понял, кто она.       — Когда я покинул Землю — снова начали, — усмехается Кихун. — Она безобидна, в общем-то. Чаще всего полезна, но слегка… туповата, как говорит Сэбёк. Лично я отношусь к ней нормально.       — Я тоже, — важно кивает Чонбэ. — Она такой же член экипажа, как и мы.       — Почему она в скафандре? — интересуется Инхо.       — Чтоб не выделялась, — пожимает Кихун плечами.       — VIPS не стоило делать их такими… человечными внешне, — замечает Инхо, как раз в тот момент, когда Хёнджу рявкает на Дэхо, пригрозив, что посчитает его реакцию за неповиновение.       — Вероятно, — соглашается Кихун. — Но в ином случае их в основном боялись.       — Вот и думай, — почесав макушку, тянет Чонбэ, когда Дэхо всё же понижает голос, — страх от непринятия, или, как в случае с Чунхи, забываешь, кто она, а потом происходит вот такое, — кивает он в сторону Дэхо.       — Она готова. — Сэбёк выходит, когда индикатор на экране мигает, оповещая, что бак полон.       Сану вытаскивает шланг, аккуратно сворачивает его, чтобы вынести, и закрывает порт. Гермодверь шаттла автоматически закрывается по отпечатку Чунхи; тяжёлую внешнюю гермодверь «Пентатлона», повернув рычаг, запирает Али.       — Чунхи, оставайся на связи, — говорит Хёнджу. — В твои задачи входит: подняться на небольшую высоту над корпусом, пролететь пару сотен метров по дуге, чтобы нагрузить двигатель, но не отдаляться — чтобы не тратить впустую время и энергию. Затем вернуться и пристыковаться. Проверим: даст ли шаттл тягу, не сгорит ли двигатель, вернётся ли с нормальной температурой корпуса и стабильной работой систем.       — Принято, — спокойно отвечает Чунхи. — Если топливо частично подходит, шаттл может взлететь, но будет вести себя нестабильно: перегрев, замедленная реакция, сбой на разворотах. Отстыковка через три… два… один.       Сначала раздаётся гул двигателя, затем — щелчок отстыковки, и Кихун замирает, стискивая пальцами ребро металлической обшивки: возможно, всё получится.       — Пробую подняться выше, — доносится голос Чунхи. — Управление стабильное.       Чонбэ, услышав это, с облегчением поднимает вверх сжатый кулак. Дэхо едва заметно кивает, будто позволяя себе надеяться.       — Появилась вибрация, — продолжает она. — Управлять становится труднее.       Жест Чонбэ тут же сменяется тревогой. Кихун и Инхо переглядываются — взгляд короткий, хмурый, скорее как обмен подтверждением: оба поняли, что происходит.       — Не удаётся подняться выше. Шаттл завис. Вибрация усиливается. Двигатель выходит на пиковую мощность.       — Возвращайся, — хмуро произносит Хёнджу.       — Пытаюсь снизиться… Реакции нет. — Пауза. — Фиксирую перегрев.       Дэхо напрягается, пальцы его сжимаются в замок. Остальных Кихун не замечает, напряжённо вслушиваясь, что скажет Чунхи дальше, и произносит сам, когда она молчит:       — Попробуй задействовать дополнительную систему охлаждения, — хрипло говорит он.       — И отключи стабилизацию, — добавляет Инхо. — Возможно, шаттл сам начнёт снижаться.       — Принято, — отвечает Чунхи; её голос по-прежнему спокоен. — Температура продолжает расти.       — Отключи всё, что жрёт энергию, кроме управления. Даже освещение. Шаттл перегрет — не тяни, — отрывисто бросает Сэбёк.       — И поменяй режим тяги, если можешь, — на маневровый. Может, отпустит, — коротко говорит Хёнджу.       На мгновение все замирают: слышно только, как со стен на пол монотонно капает конденсат.       — Пробую увести шаттл дальше от «Пентатлона», — нейтрально отчитывается Чунхи.       — Зачем? — Дэхо обращает к остальным растерянный взгляд. Сэбёк качает головой, и Кихуну тоже всё становится ясно. — Чунхи! — выкрикивает Дэхо, но в ответ — тишина.       Следом — короткая вспышка, едва заметная через врезной смотровой иллюминатор во внешней гермодвери: окошко небольшое, но с их текущего положения видно отчётливо.       — Шаттл взорвался, — ровно произносит Сэбёк, будто просто констатируя. — Минус андроид.       Ударяющиеся капли падающего конденсата становятся громче.       — Это ваша вина, — обращаясь словно ни к кому и одновременно — ко всем, глухо произносит Дэхо. Он разворачивается и уходит куда-то вглубь корабля — слышатся лишь его шаги, грохотом отражавшиеся от стен. Кихун провожает того сочувствующим взглядом: андроид или нет — но Чунхи и правда была частью экипажа.       — Что дальше? — Сану, прислонившийся к стене и сложивший руки на груди, смотрит на Хёнджу. — Какие ещё есть варианты, чтобы отсюда выбраться?       Хёнджу молчит несколько секунд, потом поворачивается к нему, однако сказать не успевает, перебитая Сэбёк:       — Что-то ты больно много выделываешься для бюрократа, что бумажки перекладывал, — колко произносит она. Сану смотрит на неё, хмуро сведя брови и не двигаясь, но Кихун отчего-то чувствует, как его тело напрягается, — будто ждал, что сейчас Сану что-то сделает.       — Эй, да он ничего такого не сказал, — встаёт между ними Чонбэ, стараясь сгладить конфликт. — Нормальный вопрос, Сэбёк. Мне тоже интересно — что дальше? Потому что по всему выходит, что выбраться шансов у нас нет.       — Как бы сказала Чунхи: это страх оказаться следующим и реакция на стресс, — философски подмечает Али. — Вполне логичная.       — Спрашивай у своего командира, а не нашего, — ничуть не смягчив тона, говорит Сэбёк, не разрывая зрительного контакта с Сану; тот, едва заметно усмехнувшись, — не то с иронией, не то с усталостью — первым отводит взгляд. — Что дальше? — оборачивается она к Инхо.       — На борту есть ещё один шаттл — предназначенный для эвакуации экипажа. Он полностью заправлен, но… — начинает Инхо.       Все, почти одновременно, начинают возвращаться внутрь корабля, инстинктивно двигаясь в сторону командного модуля. Их шаги — нестройные, кто быстро, кто шаркая — отдаются гулким эхом.       — И вы всё это время молчали?! — возмущённо перебивает Чонбэ.       — Но доступ к нему заблокирован, — спокойно продолжает Инхо. — Поверьте, мы пытались туда попасть. Не один раз.       — В чём конкретно проблема? — спрашивает Хёнджу.       — Шаттл находится в техническом доке — по сути, отсоединённом от «Пентатлона». Он разрушен. Придётся искать обходной путь — снаружи, — отвечает Инхо.       — Почему не сказали сразу? — хмуро уточняет Хёнджу.       — Этот вариант мне не нравится. Из-за радиации, — говорит Инхо. — Она убьёт нас раньше, чем мы доберёмся до шаттла: ни наши скафандры, ни тем более ваши — списанные — не выдержат такой дозы излучения.       — Снаружи у «Пентатлона» частично нарушен экран изоляции. Каркас облучён, а в техническом доке — критический уровень радиации, гораздо выше допустимого, — говорит Сану. — Среди вас случайно нет инженера по защите корпуса от гравитационных аномалий? — коротко усмехается он.       — Нет, — отвечает Хёнджу. Чонбэ безнадёжно выдыхает: Кихун и сам понимает — сейчас им как никогда не хватает Нё (хотя что бы она сделала, если бо́льшая часть систем мертва). — Но можно попробовать использовать фрагменты свинцово-композитной обшивки, — продолжает Хёнджу. — Может, получится добраться под прикрытием.       — Типа как переносной щит? — уточняет Кихун. — Звучит рискованно, но вдруг получится.       — Это тупо, — мрачно отзывается Сэбёк. — Звучит красиво, но на деле — тупо. — Она смотрит на них, не мигая. — Радиоактивное излучение идёт со всех сторон. Никакой щит не спасёт.       — А если сварить несколько частей и надеть на себя как короб? — предлагает Чонбэ.       Кихун, хоть ситуация и не располагает, почему-то громко смеётся, представив себе это. Остальные на секунду замирают, переглянувшись с недоумением, а затем — кто фыркнув, кто усмехнувшись, — подхватывают его смех. На мгновение становится легче.       — Можно протянуть новый переход, — спокойно говорит Инхо, дождавшись, когда Кихун утихнет. — Это долго, но безопасно.       — Как вариант, — кивает Кихун, уже без улыбки, — секция из свинцового материала и композитного покрытия. Должно сработать.       — Это займёт до хера, — мрачно говорит Сэбёк. — На Земле пройдут тысячелетия, пока мы закончим.       — Нет, если двигаться от начала технического дока. Единственная проблема — расчистить к нему путь, — замечает Инхо.       — То есть шанс всё-таки есть? — подаёт голос Чонбэ.       — Шанс есть, — подтверждает Инхо. — Однако… — Он делает короткую паузу. — Часть смежных отсеков была автоматически перекрыта, чтобы избежать разгерметизации. Произошёл частичный обвал. Балки, крепления, куски металла — всё это блокирует проход. Ваш Рекрутер, скорее всего, сможет открыть гермодверь, ведущую к разрушенному доку, но… кому-то всё равно придётся выйти, убирать обломки вручную, чтобы мы смогли начать строительство.       — Мы ведь только что выяснили, что наружу не выйти, — раздражённо напоминает Сэбёк.       — Вся внешняя обшивка «Пентатлона» под радиацией, особенно в районе технического дока, — кивает Инхо. — Но если выходить только на границу облучённой зоны, где уровень чуть ниже, и меняться, не превышая допустимое время нахождения снаружи… — Он смотрит на Хёнджу. — Тогда это возможно. Рискованный план — но он есть.       — Кто-то должен выйти, — неуверенно тянет Чонбэ. — Первым.       — Только доброволец, — жёстко говорит Хёнджу. — На этом этапе рисковать без нужды нельзя. Мы слишком быстро теряем людей.       Молчание. Кто-то откашливается. Капли с труб продолжают падать на металл. Кихун, чувствуя взгляды, невольно смотрит на Сану — и, к собственному раздражению, ловит отголосок прежней иронии в его лице, будто тот уже знает, кто вызовется.       — Я пойду, — твёрдо произносит Хёнджу. — Ваши возражения не принимаются, — отрезает она, не дав Кихуну и рта раскрыть. — Нужны инструмент для демонтажа, запас кислорода и, желательно, один из ваших скафандров, — обращается она к Инхо, и тот молча кивает. — И найдите хоть какое-то подобие свинцового экрана. Любая защита — лучше, чем никакой. Рекрутер, сможешь открыть гермодверь? — спрашивает Хёнджу.       — Да, — отзывается Рекрутер. — Это возможно, но потребуется время для обхода блокировок, установленных Рекрутером-33.       — Действуй, — бросает она.       — А где Дэхо? — между делом спрашивает Чонбэ, когда все разбредаются: Хёнджу идёт за Инхо, чтобы найти подходящий скафандр; Кихун и Али отправляются на поиски материала для экрана; Сану — в инженерный отсек за инструментом. — Надо ему рассказать о нашем плане.       — Забился где-то и плачет. — Сэбёк хватает Чонбэ за рукав и тащит за собой, чтобы взять баллоны с кислородом.       Али с лёгкостью отламывает кусок пластины от стены, показавшийся Кихуну подходящим, поэтому они, передвигаясь почти что бегом, тоже мчатся в инженерный отсек, чтобы приварить к нему некое подобие крепления, за которое Хёнджу могла бы его держать, — следовало учитывать ещё и то, что одновременно ей придётся удерживать инструмент для демонтажа, поэтому необходимо распределить вес правильно — знания Доксу им так же пригодились бы.       Сэбёк и Чонбэ, всё ещё там же, перекачивают кислород в баллоны. Сэбёк демонстративно игнорирует Сану, то и дело бросающего на неё непонятные взгляды. Кихун не понимал, когда и что он успел ей сделать. Сам он чувствовал нечто другое — скорее настороженность. Что-то было не так и в Сану, и в Инхо. Что именно — он не мог объяснить даже себе. Разве что в Инхо сомневался теперь чуть меньше.       — Рекрутер, — шёпотом зовёт Кихун, когда они все вместе следуют за Сану, по-прежнему оставаясь на личном канале передатчика; он немного отстаёт от остальных, чтобы его не слышали, — бюрократа этого тоже проанализируй.       — Сделаю, — отвечает Рекрутер. — Предварительный анализ речи Хвана Инхо всё ещё не выявил отклонений. Я могу видеть его лицо только по камерам — но их слишком мало по всему периметру «Пентатлона». Однако и в этом случае — ничего необычного. Если подозреваешь, что они в активной стадии заражения, я вряд ли распознаю, пока не произойдёт инцидента наподобие с Чиён.       Кихун кивает — хоть Рекрутер, возможно, этого и не видит. На месте их уже ждут Инхо и Хёнджу в скафандре. Дэхо по-прежнему нигде не видно — похоже, никто его так и не встретил.       — Дальше я иду одна, — говорит Хёнджу. Берёт у Сану инструмент, у Али — экран. Взвешивает оба, прикидывает, сможет ли удержать. — Сначала Рекрутер перекроет этот отсек, потом откроет следующий. Так и буду двигаться — пока не дойду до технического дока. Ну, или до того, что от него осталось.       — Я не смогу предупреждать об уровне радиации, — вмешивается Рекрутер. — Только о дозе, отображающейся в данных скафандра. Но вы и сами её увидите, командир. Здесь я бесполезен.       — Сразу возвращайся, если уровень будет критическим, — говорит Кихун, прежде чем они с остальными выходят, чтобы Рекрутер мог перекрыть отсек. Хёнджу, губы которой изгибаются в короткой улыбке, кивает. — И не задерживайся: как только время выйдет — сразу назад, — успевает добавить он, перед тем как тяжёлая гермодверь опускается.       — Может, возьмёшь на себя роль командира, а то что-то сильно раскомандовался, — хмыкает Сэбёк, и Хёнджу в передатчике Кихуна, переключившего тот на общий канал, смеётся.       — Перехожу в следующий отсек, — говорит Хёнджу, перебивая по-доброму огрызнувшегося на Сэбёк Кихуна.       Пауза. Кто-то шумно выдыхает. Никто не смеет заговорить — даже Чонбэ, любивший поболтать в неуместные моменты.       — Теперь — в следующий, — ещё какое-то время спустя раздаётся её голос. Он стал немного тише — будто приглушён массивом металла. — Радиация поднимается, но ещё в пределах допустимого.       Кихун скрещивает руки на груди, стискивая их так, что белеют костяшки. Он как никогда жалеет, что не пошёл первым. Командир не должна быть на острие — особенно здесь, особенно так.       — Приближаюсь, — раздаётся в передатчике. Короткий треск помех. — Почти на месте.       А потом наступает тишина — тяжёлая и равномерная.       — Да что там?! — не выдерживает Чонбэ, стоявший рядом с Кихуном и выкрикнувший прямо ему в ухо; тот вздрагивает и отходит на шаг.       — Порядок, — спокойно отзывается Хёнджу, и Кихун облегчённо выдыхает. — Нашла крепление. Начинаю расчистку.       — Не молчи! — резко срывается Сэбёк — так, что даже Рекрутер на мгновение прерывает фоновую передачу данных. — Комментируй каждое своё действие! — В ответ — короткий, усталый смешок.       — Вы мешаете сосредоточиться, — говорит Хёнджу, но всё же начинает докладывать: как выглядит завал, насколько обломки вросли в опоры, как инструмент с трудом справляется с деформированным металлом. — Времени потребуется много… но всё равно меньше, чем если бы мы шли от места, куда пристыковались изначально.       Новая пауза, шум дыхания в скафандре — и вдруг:       — Кихун, — произносит она почти мягко. — Я тебя сюда не отпущу. Ты не вернёшься, если увидишь аккреционный диск с такой дистанции. — Она хмыкает: — И не вздумай спорить.       Кихун, конечно же, спорит, зная, что Хёнджу уступит, и он пойдёт вторым. Когда та возвращается — бледная, но целая, — он уже в скафандре, почти дрожащими пальцами перепроверяя герметичность замков и креплений.       — Вы уверены в необходимости этой дезинфекции? — спрашивает кто-то из экипажа, когда ему передают экран и инструмент, уже прошедшие обработку, которые придётся тащить обратно.       — Нет, — коротко отвечает Кихун, но от мысли, что хоть что-то сделано, становится легче. Это радиация — она не вымывается спиртом. Хотелось бы, конечно.       Гермодверь за ним опускается. Давление выравнивается. Привычное красное свечение заливает коридор. Кихун движется по отсекам, абсолютно одинаковым: словно идёт по кругу, хотя каждый шаг приближает его к точке, где всё может закончиться. Трещит встроенный в скафандр дозиметр. Поначалу тихо — как сверчок в стене, потом громче. Он продолжает идти. Когда наконец доходит до разрушенного дока — замирает. И не может двинуться. Потому что перед ним — он.       Аккреционный диск — размытый, золотой и сияющий, как пылающая язва в космосе. И если б не защита — закручивающийся свет бы просто выжег его глаза. Или кожу. Или всё лицо. Как и остатки веры. Даже в скафандре, с максимально затемнённым визором, он ощущал, как свет прорывается сквозь фильтры, слепя до рези. Было чувство, будто он стоит под раскалённой линзой, и кто-то нащупывает его глазами с другой стороны.       И всё же он не может отвести взгляда.       — Если ты встал и пялишься на чёрную дыру, — ехидно комментирует Сэбёк, — то отомри и начинай расчищать.       Он отмирает, проверяет таймер. Минуты. Пока всё в пределах. Сжимает инструмент: первый срез — тугой, металл гудит. Фрагмент уходит в космос, вращаясь. Следом второй. Он работает, он дышит. И пока не случилось ничего плохого — это уже победа.       Кихуну кажется, что он расчищает завал уже целую вечность. Когда таймер оповещает о том, что отведённые минуты прошли, он делает последний срез и задерживается лишь на секунду — бросает взгляд на размытую кромку аккреционного диска. Даже отсюда он различает, как преломляется свет звёзд, — и правда красивый способ умереть, хоть и не самый желанный. Он разворачивается и уходит назад.       Руки дрожат. Пот заливает глаза, когда он отсоединяет шлем. Сэбёк — следующая — уже стоит наготове, дожидаясь окончания дезинфекции. Смотрит на него с тем своим выражением: вроде насмешка, а вроде и забота — такая, в которой она никому не признается. Когда гермодверь за ней опускается, Кихун выдыхает. И направляется в сторону, где, по его памяти, должен быть пищевой отсек — принести воды. О еде думать не хочется. Пусть она и есть. Наверняка.       По пути он сворачивает к шлюзу. Почему-то вспоминает Чунхи. В груди колет: не от горя — от вины. От того, как быстро и почти буднично смерть каждого члена экипажа становится частью общей рутины. Он понимает, что всё правильно: собраться, продолжить и выжить. Но и от этого легче не становится.       Кихун идёт, глядя в пол, и вдруг замирает. Слышит звук: тяжёлый и знакомый. Поворачивается рычаг. Гермодверь, чёрт возьми, закрывается снаружи. Он бросается вперёд — бегом, спотыкаясь. Добегает и за смотровым окном видит Дэхо.       — Дэхо! — Кихун бьёт ладонью по стеклу. — Ты что делаешь?! — Он не уверен, слышно ли его через эту толщу металла. Но Дэхо оборачивается, и их глаза встречаются. — Что ты делаешь?! — уже почти срывается Кихун.       — Ты знаешь, — говорит Дэхо ровно, без пауз и без колебания, будто всё уже решил.       — Чунхи, она… — Кихун запинается, чувствуя, как пересыхает в горле. Как это сформулировать? Что сказать? Что она не была человеком? Что была всего лишь сборкой из кремния и золота, миллионом копий на фабриках VIPS?       Дэхо смотрит на него, будто читая всё это по глазам.       — Она не человек? — тихо спрашивает он. — А что теперь делает человека человеком? Она была с нами. Просто… была.       Он продолжает — что-то ещё говорит, оправдывает себя или мир, может быть, прощается. Но Кихун уже не слышит: вцепляется в рычаг и пытается повернуть. Безуспешно. Механизм перекрыт изнутри, заблокирован так же, как сделали когда-то бежавшие с «Пентатлона».       — Дэхо, — выдыхает он; почти шепчет. — Разблокируй гермодверь. Прошу. Вернись.       Но Дэхо уже у внешней гермодвери. Он даже не выравнивает давление — просто тянет рычаг, и…       Сначала — как будто внутрь ударило что-то массивное, и весь шлюз содрогается. Давление скачкообразно падает, внутри — ударная волна воздуха, грохочущая по переборкам. Не звук — просто ощущение. Гермодверь вырывает, и в одно движение Дэхо утягивает наружу: он исчезает в глубокой тишине космоса.       Кихун продолжает смотреть с широко распахнутыми глазами, едва различая голоса в передатчике.       — Рекрутер, оценка повреждений, — хрипит Хёнджу. Похоже, их разговор слышали все.       — Внешняя гермодверь отсутствует, — отвечает он. — Давление в шлюзовом модуле нулевое. Уровень разрушения: критический. Повторная стыковка — невозможна. Выход в открытый космос — невозможен.       — То есть «Пентатлон» теперь герметично закрыт навсегда? — переспрашивает Чонбэ с нарастающим ужасом, когда Кихун наконец отходит от внутренней гермодвери, но замирает на месте, не зная, что делать дальше.       Дэхо ведь знал, что Чунхи не человек. Знал, что её модель даже близко не сравнится с тем, на что способен Рекрутер. Что она не понимала шуток, не чувствовала страха, не умела адаптироваться, не обучалась. Для Кихуна — как и для большинства экипажа — этого было достаточно: Чунхи была частью команды. Была с ними. Но не настолько, чтобы видеть в ней что-то ещё.       Дэхо — просто поехавший. Привязался не к тому, кем она была, а к тому, кем он её придумал.       — По протоколу — да, но на деле: выход всё ещё есть с той стороны, где вы расчищаете завал, — подмечает Рекрутер, отвечая на вопрос Чонбэ.       Кихун отключает передатчик и направляется в сторону пищевого отсека, как и планировал: за водой. По ощущениям, его очередь ещё нескоро подойдёт. Он наливает и пьёт жадно, почти захлёбываясь, только сейчас осознавая, насколько его одолевала жажда. Металл скрипит под пальцами. Воздух внутри сухой, но хотя бы — не радиоактивный. Набрав ёмкостей на всех, он возвращается обратно: Сэбёк уже вернулась, и следующим ушёл Инхо.       Кихун, раздав воду, сползает вниз по стене. Сэбёк садится рядом. По беглому взгляду кажется, что Чонбэ сильно нервничает, хоть и старается держаться — конечно, он же боится космоса.       — Думаешь, мы выберемся? — спрашивает Сэбёк равнодушно.       Кихун качает головой: ни утвердительно, ни отрицательно.       — Хотелось бы верить, — невесело усмехается он. — Я могу вернуться… и мы с Каён уже будем одного возраста.       Или она уже мертва. Этого он не произносит.       — Я не знаю, сколько прошло времени, — продолжает Сэбёк, ведя плечом. — Попросила Рекрутера не говорить. Может, сейчас мой брат уже старше меня.       Или он уже мёртв. Этого Сэбёк не говорит тоже. Кажется, Чхоль и Каён — ровесники.       Когда возвращается Инхо, после него идёт Сану. Затем Али и, наконец, Чонбэ, которого, как могут, все стараются поддержать. Он справляется. После — начинается второй круг. Потом — третий. На четвёртом Чонбэ задаёт вполне справедливый вопрос:       — Как долго мы будем продолжать? Я понимаю, что не до отдыха, но силы на исходе. Мы давно не спали. Это может закончиться серьёзной ошибкой — и очередной смертью.       — Я согласен, — тихо говорит Сану.       — Предложения? — Сэбёк не язвит, но Сану всё равно бросает на неё утомлённый взгляд. Та хмыкает, уже почти привычно, но на этот раз — без веселья.       — Разделиться на две смены: условно на работающую и отдыхающую, — произносит Инхо. — По циклам. Один цикл — девяносто земных минут. Пять циклов работы, потом пять — на отдых.       — А у нас один цикл был — сто минут, — тянет Чонбэ.       — Оставим девяносто, — решает Хёнджу. — Начинаем с этого момента. Остаются трое, кто способен выдержать ближайшие семь с половиной часов.       Кихун не уверен, что продержится без сна ещё пять циклов, поэтому свою кандидатуру не предлагает. Сэбёк и Чонбэ тоже молчат.       — Тогда вы, командир Чо, — обращается к Хёнджу Инхо, внимательно осмотрев каждого и будто считав по их лицам принятое решение, — и мы, — кивает на Сану.       — Я тоже, — говорит Али. — Нас нечётное количество, так что я с вами.       Возражений не поступает. Первая смена приступает: Кихун, едва переставляя ноги, вместе с Сэбёк и Чонбэ тащится в жилой отсек. Там они наугад выбирают открытые каюты. Кихун засыпает сразу, как только оказывается на койке.       Просыпается он рывком; поначалу кажется, что прошло гораздо больше, чем отведённые пять циклов. Однако Рекрутер сообщает: сейчас — только середина второго. Кихун с глухим стоном падает обратно, не пытаясь даже встать. В голове всё перемешалось: взрыв реактора на «Дальгоне», голос Каён, грохот гермодвери, которого он не мог слышать, и Инхо — стоящий за стеклом и не двигающийся.       Он так и не засыпает снова. Когда заглядывает Сэбёк, сообщая, что их смена, он молча поднимается. Работает — исправно, в меру сил, расчистка за расчисткой. Но время спустя циклы сливаются воедино, а смены — в одну бесконечную. Он больше не знает, сколько прошло на «Пентатлоне», а сколько — на Земле. Сэбёк, похоже, тоже. И, как и она, он предпочитает не спрашивать.       В какой-то момент Кихун даже не уверен, спал ли вообще — или это было после прошлой смены. Ещё труднее вспомнить, когда он ел в последний раз: то ли только что, то ли ещё на «Дальгоне».       — Я продолжаю анализировать Хвана Инхо и Чо Сану, как ты просил, — говорит Рекрутер во время привычного сеанса психоанализа, проходящего на личной частоте. — По-прежнему не фиксирую отклонений. То же и у оставшихся членов экипажа «Дальгоны» — за исключением симптомов усталости и незначительных колебаний давления. Возможно, никто не заражён: прошло больше времени, чем между заражением Чиён и Доксу. Минё и Нё, вероятно, были здоровы. Их гибель — следствие ошибок в коммуникации.       — Твоя встроенная тактичность восхищает, — хрипло усмехается Кихун.       — По твоему запросу я могу говорить менее тактично, подстроившись под твой стиль общения и называя вещи своими именами, — замечает Рекрутер. — Но стараюсь этого избегать: я не должен оскорблять даже выбывших членов экипажа.       Он замолкает. На полсекунды — будто что-то обрабатывает. Затем его голос звучит иначе, почти с тревогой:       — Тебе стоит переключиться на общую частоту.       Кихун не успевает спросить почему — сразу переключает передатчик. И ему в голову врывается:       — Она молчит!       — Возможно, ещё ничего не произошло, это проблема со связью!       — Будь проблема — мы бы и себя не слышали!       — Она в зоне радиации! Сильной! И должна уже вернуться!       — Надо за ней идти!       Кихун не слышит всех слов — только шум, визг, наложенные друг на друга голоса. Он ещё не до конца понимает, что произошло, и мчится по коридору — туда, где заканчиваются основные отсеки.       Не Сэбёк, бьётся в мыслях. Сэбёк с ним в смене. Значит — Хёнджу.       — Что произошло? — добежав и едва не врезавшись в гермодверь, бросает Кихун: на месте все, кроме Хёнджу.       — Командир Чо не выходит на связь, — отвечает Инхо; его голос звучит сдержанно, но лицо выдает тревогу.       — И не возвращается, — добавляет Сану.       Кихун, бросившись к скафандрам, рывком достаёт один из них.       — Ничего не слышали? — спрашивает он отрывисто. Инхо и Сэбёк тут же оказываются рядом, помогая надевать скафандр. — Хоть что-то: вскрик, хрип, прервавшуюся фразу?       — Нет, — качает головой Инхо. Сэбёк кивком подтверждает.       Камеры скафандров в том секторе не передавали изображение — поэтому они могли лишь догадываться, что произошло.       — Я возьму набор экстренной помощи, — говорит Али. — Если это травма — мы можем не успеть донести её до медотсека.       — Иди, — бросает Сэбёк, а Кихун одновременно с ней молча кивает, уже застёгивая защёлки на перчатках.       Гермодверь за ним закрывается, отсекая от остальных. Кихун идёт по однотипным коридорам, повторяя про себя, — или убеждая себя, — что ничего не произошло. Что Хёнджу в порядке.       — Хёнджу! — зовёт он, стараясь удержать голос ровным, но слышит, как срывается. Остальные молчат: не засоряют эфир, чтобы дать ей шанс отозваться. — Хёнджу!       Он приближается к месту, и с каждым шагом внутри нарастает глухой ужас. Дозиметр трещит всё громче.       — Хёнджу… — выдыхает он.       Она стоит спиной к нему, закреплённая страховкой к одному из креплений — таких же, какие устанавливали все они из-за нестабильной искусственной гравитации, сбоившей в этом месте.       — Командир? — осторожно зовёт Кихун, медленно подходя ближе и почти не дыша. — Командир Чо? Хёнджу…       Она не двигается. Дозиметр трещит слишком громко.       Кихун тянется к плечу Хёнджу, чтобы слегка коснуться, и та неторопливо, словно нехотя, оборачивается — вернее, корпус оборачивается. Голова запаздывает. Слишком медленно, с неестественной инерцией, будто мышцы не слушаются.       Под треснувшим стеклом шлема, в невесомости, вращаются несколько идеально круглых капель крови.       Они не прилипли к поверхности — парят в центре, отражая свет налобного фонаря, — как бусины на нитке, которой нет. Одна — больше остальных. Под глазами расползается красная сетка капилляров.       — У неё… внутреннее кровотечение. — Кихун отступает, вжимаясь в переборку. — Сосуды… лопаются.       Он слышит, как выдыхает Сэбёк. И как Чонбэ что-то говорит — не разобрать, голос звучит будто из-под воды.       — Похоже на радиационное поражение, — тихо произносит Али. — Вероятно, из-за длительного пребывания в неэкранированной зоне. Но почему… — Он замолкает, затем всё же спрашивает: — Командир ещё жива?       — Нет, — говорит Кихун. — Шлем повреждён. Декомпрессия.       Он знает: забрать тело нельзя — уровень радиации слишком высок, это может стоить жизни остальным. В горле першит, когда он тянется к страховочному тросу и отщёлкивает крепление. Замирает на секунду, не в силах сделать последнее движение. Затем всё же толкает её — очень легко и почти невесомо.       Хёнджу медленно отрывается от корпуса. Поворачивается боком, продолжая удаляться в сторону мрака, где не слышно ни звуков, ни зова.       Кихун возвращается.       — Скорее всего, случайность, — рассудительно замечает Рекрутер, когда Кихун молча отстёгивает перчатки, а Сэбёк, так же молча, помогает с остальным. — Причина: любая отскочившая при демонтаже деталь, повредившая герметичность скафандра. Стекло на шлемах этих моделей прочное — поликарбонат и несколько слоёв пластика, — однако неспособное выдержать давление, превышающее допустимые значения, а именно…       — Замолчи. Не появляйся, пока тебя не позовут. Это приказ, — едва слышно говорит Сэбёк, и Рекрутер умолкает.       — Теперь ты командир, — говорит Кихун, глядя на Сэбёк. Та смотрит на него измождённо: губы искусаны, под глазами — тяжёлые тени.       — У «Пентатлона» уже есть командир, — отзывается Сану. — Это не ваш корабль.       — У тебя свой командир, у нас — свой. — Кихун старается говорить без агрессии, но у него не очень выходит.       — Где угодно можешь подчиняться кому хочешь, но командир «Пентатлона» — Хван Инхо. А находишься ты — на «Пентатлоне». Значит, будешь выполнять его приказы. — В голосе Сану звучит насмешка.       — И что вы сделаете, если я откажусь? — язвит Кихун, делая шаг вперёд. Между ними тут же встаёт Чонбэ.       — Мне всё равно, кому подчиняться, — спокойно говорит он. — Если это поможет выбраться отсюда. Давайте вести себя разумно.       Сэбёк смеётся — коротко, надрывно, оглядывая их всех с презрением.       — Мне плевать, — бросает она и разворачивается.       Кихун отступает, не глядя больше на невозмутимого Сану. Чонбэ прав: конфликты сейчас не помогут. Сану фыркает и идёт за Сэбёк. Чонбэ, немного потоптавшись, предпочитает тоже не лезть — уходит последним.       — Мне жаль, Кихун, — раздаётся голос Инхо. Всё это время он молчал, стоял в стороне, и Кихун почти забыл, что он рядом. — Ваша командир… Она была хорошим лидером.       — Слишком любила рисковать, — отрывисто отвечает Кихун.       — Но это было стечением обстоятельств, — спокойно замечает Инхо. — Такое могло случиться с любым из нас.       — Наверное, — пожимает плечами Кихун, не в силах спорить.       — Вы можете не подчиняться, если не хотите, — говорит Инхо, — но, надеюсь, не откажете в просьбе?       Кихун смотрит на него, ожидая продолжения.       — Вы вернулись без защитного экрана и инструмента для демонтажа. Полагаю, они теперь где-то в открытом космосе. Нам нужны новые. Поможете найти?       — Конечно, — кивает Кихун. У них нет времени на скорбь — нужно продолжать работать.       Новый лист для защитного экрана находят быстро, оторвав от одной из стен, используя импровизированный рычаг из обломка арматуры. Запасной инструмент для демонтажа есть в инженерном отсеке — оставалось только приварить крепление.       — Вас на Земле кто-то ждёт? — спрашивает Инхо, когда они заканчивают, и он снимает маску для сварки.       — Дочь, — отвечает Кихун. Почти всех из них на Земле кто-то ждал. И, может быть, уже не дождался. — А у вас кто-то там был, командир Хван?       — Инхо, — поправляет тот. — Так привычнее.       Кихун кивает. Инхо будто бы на секунду задумывается, словно что-то вспоминает, а потом говорит:       — Брат. Жена, — говорит он тихо, почти в полголоса. Его взгляд опущен; губы плотно сжаты. — Я должен был вернуться до рождения ребёнка.       Он замолкает. Освещение тусклое, и Кихун замечает, как Инхо смотрит в стену, будто в бесконечность, с лицом, застывшим где-то между вдохом и выдохом.       Взгляд у него спокойный, даже печальный — слишком. В этой печали что-то не складывается: не выражение, а скорее ощущение от него. Как будто она смоделирована до точности, до миллиметра, но без настоящей тяжести внутри. Как портрет, написанный по образцу. Нарисованный идеально, но с неясным привкусом чужого.       — Вы довольно спокойно отреагировали, когда узнали реальное соотношение времени между «Пентатлоном» и Землёй, — неловко говорит Кихун.       — Вы правы, — соглашается Инхо. Он поднимает глаза: в них нет слёз, но есть что-то другое — как у человека, который просит поверить. Или делает вид, что просит. — Полагаю, мне следовало бы чувствовать иначе. Но я… словно бы не умею.       — Люди по-разному на такое реагируют, — отвечает Кихун. — Кто-то бьётся в истерике. Кто-то — как вы.       — Но чаще предпочитают первый вариант. Он выглядит… человечнее, — усмехается Инхо, и усмешка та не доходит до глаз. — Не как у андроидов. Или ИИ.       — Пожалуй, — отзывается Кихун, вставая с колен и прикидывая в руках вес экрана и инструмента. — Хотя… некоторые считают, что в ИИ и андроидах человечности больше, чем в нас.       — Возможно, так и есть, — спокойно говорит Инхо, тоже поднимаясь. — Просто… это другая форма сознания. Людям она непонятна. А значит — пугает.       — Сэбёк бы не согласилась, — фыркает Кихун, — она вряд ли кого-то из них сочла бы личностью. Он ненадолго замолкает. — А я… — пожимает плечами. — Не знаю. Может быть.       Вместе они возвращаются, и Инхо первым отправляется расчищать завал. Где находятся остальные — Кихун не знает. Судя по всему, о чередовании по сменам уже никто не вспоминает: возможно, потому что всё меньше верят, что отсюда вообще получится выбраться. Но Кихун продолжал держаться.       Он не уверен, сколько времени прошло, пока они с Инхо сменяли друг друга, но когда понимает, что осталось совсем немного — всего несколько заходов, после чего можно будет начать строить переход к шаттлу, — где-то глубоко внутри просыпается второе дыхание. Кихун останавливается только тогда, когда Инхо настаивает: слишком короткими были интервалы между выходами, слишком долго оба находились в зоне радиации. Если не сбавить темп — до конца они могут просто не дожить.       Он чувствует дрожь в пальцах, тяжесть в груди и мутнеющее зрение, когда они — всё ещё вместе — направляются к жилому отсеку. Кихун не слышит, что именно Инхо говорит остальным, но Сану, Сэбёк и Чонбэ молча кивают в ответ, нехотя, не в такт, но единым жестом.       — А где Али? — спрашивает Чонбэ; голос его доносится до Кихуна сквозь перегородку. — Давно его не видно. Эй, Али?.. — Он, судя по всему, пытается связаться через передатчик. Кихун, нахмурившись, тоже переключается на общий канал.       Молчание.       — Рекрутер, где Али? — напряжённо спрашивает Сэбёк.       — В медицинском отсеке, — отвечает он ровно, как всегда. — Поступил прямой приказ не выходить на связь. Я не мог его обойти и оповестить вас.       Кихун уже поднимается с койки — не быстро, но не раздумывая. В груди нарастает холодное беспокойство. Он выходит в коридор и встречает взгляд Чонбэ: тот выглядит растерянным, будто не понимает, услышал ли правильно.       — А что с ним? — глухо спрашивает Кихун.       — Регистрирую смерть члена экипажа, — бесстрастно говорит Рекрутер. После этого он отключается. Чонбэ закрывает лицо ладонями и издаёт низкий, сдавленный стон. Остальные ничего не говорят.       Наверное, Кихун действительно ничего не чувствует, когда они в молчании, почти шаг в шаг, идут к медицинскому отсеку. Ещё один. И не от инфекции. Не от вируса. Просто от пространства, в которое они не должны были попадать. Пространства, которое их не жало — а жевало.       — Это твоя вина, командир, — хмыкает Сану, идя за Сэбёк. — Твой приказ Рекрутеру молчать.       Кихун не успевает даже отреагировать: Сэбёк резко разворачивается и бросается на Сану. Лезвие сверкает у его горла — Кихун, вместо того чтобы вмешаться, отстранённо подмечает, а где она вообще достала нож.       — Вы бы всё равно не смогли помочь. Это не вина командира Кан, — произносит Рекрутер. Кихун даже не сразу соображает, что это он о Сэбёк — это не имело никакого смысла в их положении.       На «Дальгоне» каждый сразу обозначил, что к ним лучше по имени — и Хёнджу не была исключением, и Рекрутер лишь изредка обращался к той согласно звания; может быть, сейчас он соблюдал предписанные корпорацией правила, отталкиваясь от того, что Инхо и Сану не были «своими». Кихуну неизвестно, зачем он вообще об этом гадает в данный момент.       Все так и продолжают стоять — как-то индифферентно, словно обтекаемые вакуумом, ничего не предпринимая и будто дожидаясь развязки. Тишина глухая, тяжёлая, но ни один шаг не сделан вперёд.       Наконец Сэбёк грубо отталкивает Сану и, отбросив складной нож, отчего тот тихо звякает, снова идёт в сторону медицинского отсека. Кихун отрешённо думает: «А зачем? Ещё пригодился бы».       Сану медленно проводит пальцами по шее, размазывая тонкую струйку крови. Смотрит на неё безучастно, будто рана принадлежит не ему. Кихун, как и остальные, не сказав ни слова, продолжает движение. Словно ничего не случилось.       Когда Кихун входит в медицинский отсек, остановившись за замершей Сэбёк, он поначалу не понимает, что видит: помещение залито красным аварийным светом, полки кажутся оплавленными тенями, капсула стоит одна (на таких кораблях вообще не особо уделяли внимание медицинской помощи) — и больше ничего. Только когда взгляд уходит дальше, туда, где начинается тьма, он начинает различать очертания.       Под ногами валяется фонарик — явно Али, он как будто выронил его в спешке. Кихун наклоняется и поднимает: тусклое жёлтое свечение едва прочерчивает воздух, заливая пространство перед ними.       Позади кто-то рвано выдыхает — Чонбэ.       Кихун подходит ближе. И наконец видит.       Али. Или, точнее, то, что от него осталось. Тело придавлено гермодверью — металл сомкнулся с такой силой, что буквально перерубил его пополам. Али лежит на боку, глаза распахнуты. Лицо без выражения — как будто он до последнего не понял, что произошло.       — Рекрутер, что случилось? — Голос Сэбёк едва слышен.       — Показываю запись, — отзывается Рекрутер.       Монитор на ближайшем столе вспыхивает, и Кихун приближается. На экране — Али. Кихун поднимает глаза, замечая под потолком камеру: крошечная точка моргает зелёным, как будто всё ещё наблюдает.       Звука нет, поэтому приходится лишь угадывать: вот Али вбегает в медотсек, перемещается между полками, подсвечивая фонариком. Находит набор экстренной медицинской помощи. Останавливается — вероятно, в этот момент он разговаривает с Кихуном, получая весть о смерти Хёнджу. Потом медленно падает в кресло, устало проводит рукой по лицу.       Он сидит долго, и лишь по редким, вяло меняющимся движениям Кихун понимает, что Рекрутер ускоряет видео. Затем оно снова замедляется: Али встаёт и приближается к гермодвери, осторожно подсвечивая фонариком.       — Он спрашивал, что за ней, — говорит Рекрутер. — Я не знаю. Поэтому не мог ответить.       Али возвращается к терминалу и начинает что-то вводить — вероятно, команду на открытие гермодвери. Пытается долго: в это время, скорее всего, Кихун и Инхо уже снова расчищают завал.       Наконец гермодверь приподнимается: не до конца — лишь наполовину. Камера не захватывает, что за ней, — там только густая тьма. Али, осторожно пригнувшись, входит внутрь; задерживается ненадолго, а затем возвращается.       Гермодверь опускается как раз в тот миг, когда Али оказывается под ней. Фонарик выпадает из его руки, покатившись к выходу. Кихуну кажется, что он слышит хруст костей и чавкающий звук перерезанной пополам плоти.       — Он не сказал, что за ней? — спрашивает Сэбёк. Её голос — будто шёпот, свистящий сквозь зубы.       — Что-то вроде: «Какого чёрта?» — отвечает Рекрутер.       — Там ничего особенного нет, — говорит Сану: и то ли вспышка Сэбёк так действует, то ли ему правда жаль, но звучит он отстранённо, без единого намёка на насмешку.       — Просто помещение с дополнительными койками, — подтверждает Инхо.       — Можем открыть? Надо достать его, — тихо произносит Кихун. Он верит: на подобных кораблях действительно такие есть.       — Можем. — Инхо приближается к терминалу и, смахнув видео, вводит команду: гермодверь, скрежетнув, пытается подняться, но остаётся на месте, не сдвинувшись.       — Скорее всего, заклинило механизм, — сообщает Рекрутер.       — Давайте попробуем вручную, — предлагает Чонбэ. — В инженерном отсеке наверняка есть что-то вроде монтировки или домкрата.       — Пробуй, — бросает Сану. — Я пошёл расчищать завал. — Он уходит, а Кихун кивает Чонбэ, давая понять, что пойдёт с ним. Инхо направляется за Сану, чтобы помочь со скафандром.       Кихун почти выходит, чтобы догнать вышедшего Чонбэ, но Сэбёк хватает его за предплечье и останавливает. Он смотрит на неё недоумённо, когда она кидает Чонбэ, чтобы пока шёл один, а сама тянется к его передатчику, выключая. То же делает и со своим.       — Ты чего делаешь?.. — начинает он, когда она отводит его в сторону, будто бы в слепую зоны от камеры.       — Оставьте Али в покое, ему уже всё равно, — глухо говорит Сэбёк. — Слушай меня: мы должны починить связь.       — Зачем? Наш сигнал всё равно ни до кого не дойдёт.       — Дойдёт. До нас. — Сэбёк смотрит прямо, но вместе с тем настолько измождённо, что Кихуну неясно, как она вообще стоит на ногах. — Рекрутер сказал, что из-за гравитационного искажения сигнал ушёл в прошлое — то есть к нам. Значит, мы отправим его, предупредив, чтоб не совались ни сюда, ни на планету. Особенно на планету.       — Или запустим цикл, из-за которого здесь и оказались, — хмурится Кихун.       — Наша проблема не в сигнале, а в заражении, Кихун. — Сэбёк говорит с нажимом, будто пытается вбить свою мысль ему в голову. — Мы должны предупредить о заражении — до того, как оно произойдёт. До того, как высадимся на планету.       — Сэбёк… — Кихун не знает, какие подобрать слова, чтобы объяснить, что идея ему не нравится. — Сигнал был фрагментированным. В нём ни хера было не разобрать — сама помнишь. Они — то есть мы — получат то же самое, что и тогда.       — Возможно. Но если есть шанс, что мы что-то изменим, то должны его использовать. Это всё равно произойдёт — с нашим участием или без. Не мы — так эти двое его отправят, — произносит Сэбёк, имея в виду, очевидно, Инхо и Сану. — И я хочу хотя бы попытаться.       — И как ты рассчитаешь, когда сигнал должен до нас дойти, чтобы до высадки на планету? — мрачно усмехается Кихун. — Может, и дойдёт, но Минё, как и тогда, будет считать это за помехи, сбрасывая их.       — Сигнал может наложиться на уже существующие частоты в прошлом, вызывая сбой, — и, возможно, отклонение в траектории и решениях, — упрямо объясняет Сэбёк. — Может, и не сработает, а может, Минё не сможет этого игнорировать, поэтому проверит раньше.       — А как быть с тем, что мы получили лишь обрывочные фразы?       — Сигнал наложится на сигнал, — повторяет Сэбёк. — Когда-нибудь дойдёт целым. Сложится. Целиком.       — Звучит так, будто ты планируешь повторять это снова и снова, — тянет Кихун. — А может, мы здесь не впервые, и так уже делали, и твоя теория не работает. Если это временной цикл?       — А может — впервые, — цедит Сэбёк. — Ни ты, ни я этого не знаем.       — Допустим, — Кихун выдыхает, устало. — Допустим, это сработает. Но не для нас с тобой. Не для нас, кто сейчас находится на «Пентатлоне».       — Кихун, — Сэбёк тоже вздыхает, но как-то обречённо. Так, будто уже всё решила. — Ты вообще знаешь, сколько прошло времени? Не знаешь, — добавляет она, когда Кихун хмурится, пытаясь прикинуть. — Нам с тобой: ни мне, ни тебе, ни Чонбэ — некуда возвращаться. Наши близкие давно мертвы. Неважно, выберемся мы или нет, выстроив этот грёбаный переход к шаттлу, — мы вернёмся в никуда. На Земле нас никто не ждёт.       — Нет, — резко не соглашается Кихун. Не может. Не верит, что Каён уже нет. Он не спрашивал у Рекрутера, сколько здесь прошло, но по его ощущениям — точно не больше земной недели. Гораздо, гораздо меньше. Может быть, Каён и взрослая, но точно не мертва.       — Гравитационные искажения влияют на когнитивные процессы, — усмехается Сэбёк печально. — Забыл? Чунхи рассказывала. Время для нас идёт иначе — в том числе и по внутренним ощущениям.       Кихун не отвечает, пытается осознать. В груди словно что-то обрывается. Рвётся, как хрупкий слой защиты, что у него ещё оставалась.       — Не уходи в себя и помоги мне, — зовёт Сэбёк. — Для нас сейчас — всё потеряно. Но другие мы, в прошлом, — тоже мы. Поэтому дай нам шанс на спасение.       — И какой план? — хрипло спрашивает Кихун.       — Расскажи мне, где находится модуль передачи сигнала, — говорит Сэбёк.       — На верхней стороне корпуса, ближе к носовой части, — отвечает Кихун и старается подробно обрисовать точное место его нахождения.       — Неизвестно, что точно произошло, — Сэбёк задумчиво кивает, — поэтому понадобится сразу всё: сварка, соединительный блок, переходник, домкрат, изоляционная панель. Трос, чтобы добраться. Сложно унести на себе одновременно, но возможно.       — Я донесу, — прикинув общий вес, произносит Кихун.       — Не ты идёшь, а я, — отрезает Сэбёк.       — С чего бы это ты? — хмурится Кихун.       — Я командир. И знаю, как починить, а ты? — Сэбёк обращает на него чуть насмешливый взгляд. Конечно: та, что всё знает и всё умеет. Лезет везде, где не просят. — Ничего не сделаешь и умрёшь зря.       — Ты тоже умрёшь, — подмечает Кихун. — Понимаешь вообще, какая смерть тебя ждёт?       — Не тупая, понимаю. — Покусав губы, она продолжает: — Назад не вернусь, поэтому обещай сильно не рыдать.       — Пойдём вместе? — почти умоляюще просит Кихун. — Вдвоём справимся быстрее.       — Оставишь Чонбэ одного? С этими двумя? — хмыкает Сэбёк. — Нет. Ты — остаёшься.       Кихун только кивает. Не говорит больше ничего, чтобы переубедить её, — знает, что не сработает. По пути встречают Чонбэ, поинтересовавшегося, чего они так долго, и Сэбёк молча выдёргивает у него домкрат. Кихун качает головой, чтоб не спрашивал. Сооружают новый изоляционный экран и находят всё необходимое — тоже почти не разговаривая. Чонбэ поначалу пытается что-то узнать, но вскоре сдаётся, поэтому просто таскается за ними.       — А где командир Хван и, ну этот… бюрократ? — интересуется Чонбэ, когда Сэбёк уже в скафандре, и Кихун помогает ей закрепить снаряжение.       Кихун пожимает плечами. Сейчас это — последнее, что его волнует. Сэбёк ехидно усмехается, скривив губы.       — Иди в командный модуль и пробуй записать сигнал, — говорит она. — Связь поддерживать не буду — не хочу слышать, как ты ноешь, — по-доброму хмыкает Сэбёк, — но ты поймёшь, если у меня получится.       — Будь осторожна и не проеби шанс на наше спасение, — отвечает Кихун, в последний раз перепроверив герметичность скафандра, и Сэбёк кивает.       Гермодверь за ней закрывается — Сэбёк не смотрит на них, когда она опускается.       — Я бы тоже пошёл, Кихун, — говорит Чонбэ, когда они идут к командному модулю. — Мне терять нечего. Так что если кому-то и суждено сдохнуть ради будущего… или прошлого, я уже запутался, — можешь рассчитывать на меня.       — Буду иметь в виду. — Слабо улыбнувшись, Кихун хлопает Чонбэ по плечу.       Освещения в командном модуле по-прежнему нет, и Кихун подсвечивает фонариком Али — тем самым, что всё ещё таскал с собой. Терминал работает, но не отвечает: интерфейс завис, никакие команды не принимаются. Беглый осмотр подтверждает то, что уже говорили Сэбёк и Чунхи, — реактор мёртв. Корабль с места не тронется. Даже Доксу бы не справился.       Кихун клацает по кнопкам — устаревший интерфейс, не как на «Дальгоне», но ему знакомый, — чтобы начать записывать сигнал, когда хоть что-то оживёт. Не думает, что у Сэбёк не выйдет, — потому что должно: она знает, что делает. И не думает, как радиация, должно быть, уже проникает через скафандр, обжигая, заставляя пузыриться, кожу и прожигая ткани изнутри. Сэбёк справится.       Он не может понять, сколько прошло времени, — пару минут или уже часов — и просто ждёт. Чонбэ сидит рядом, но не пытается отвлечь разговором.       — Кихун, — встрепенувшись, зовёт Чонбэ, показывая на экран. — Смотри.       Но Кихун уже слышит: в системе щёлкает, будто замкнулось оборванное звено. Интерфейс вспыхивает, словно просыпаясь: на экране медленно начинает заполняться полоса — будто растягивается чья-то линия жизни. Индикаторы, до этого неактивные, мигают, готовые к работе.       — Получилось?.. — Сэбёк говорит слабо и еле слышно.       И Кихун отзывается:       — Да. — Добавляет искренне: — Спасибо, Сэбёк.       Она больше не отвечает.       Теперь, когда интерфейс (по крайней мере, системы связи) активен, Кихун тянется, чтобы начать… Но на экране появляется нечто другое. Система воспроизводит. То, что он ещё не записывал:       — Все… мертвы. Если вы это слышите… Поздно… Повторяю… Не при… Координаты…       — На твой голос похоже, — недоумённо говорит Чонбэ.       — Похоже, — подтверждает Кихун.       — Но… как?       Кихун не отвечает сразу. Сжимается где-то в груди — как при ошибке дыхания. И всё-таки говорит:       — Я не знаю.       Эхо, которое уже звучало. И будет звучать снова, потому что они обречены проходить через это снова и снова. Наверное, дело в этом. Если это временная петля — сигнал уже был отправлен не единожды. И теперь система просто… помнит. Как артефакт прошлого цикла, который всё ещё можно восстановить. Экипаж «Пентатлона» даже не предполагал, что он есть, поэтому не искал, а Рекрутер, получивший свободу действий, — нашёл.       Время — не откатывается идеально; оно накладывается, слой за слоем. И то, что должно было исчезнуть, иногда проступает сквозь. Может, это какая-то квантовая запутанность — Кихун в этом не разбирался, да и не особо теперь хотел.       Он пытается сбросить воспроизведение, чтобы начать запись, но как только оно прерывается — запускается снова.       — Да что за херня… — хмурится он.       — Блок перегревается, — говорит Чонбэ, прикоснувшись к терминалу. — Наверное, из-за резкого подключения напрямую через модуль, который Сэбёк чинила. — Он стремительно поднимается. — Я сбегаю за запасным. И за фильтром охлаждения. Ничего не трогай.       Кихун не успевает и рта раскрыть, когда Чонбэ вылетает, помчавшись, вероятно, прямиком в технический отсек.       Он ждёт, слушая одни и те же обрывающиеся фразы по кругу.       — Значит, ты теперь командир? — Кихун вздрагивает, когда слышит за спиной голос. Сану.       — Если это вообще имеет какой-то смысл — то да, — неохотно отвечает он, не оборачиваясь.       Сану проходит, сев на место Чонбэ.       — Я по-прежнему подчиняюсь приказам Хвана Инхо, — говорит он, как будто для Кихуна эта информация должна иметь хоть какое-то значение.       — Как хочешь, — пожимает Кихун плечами.       — Ты тоже начнёшь. — Сказано будто вскользь, но с тем хладнокровием, от которого по позвоночнику проходит неприятный холод. Кихун не отвечает. Сану продолжает: — Когда-то я считал так же. Что не начну. Что не способен. Но человек сделает что угодно, чтобы выжить. Абсолютно всё. Потому что это вшито в нас глубже, чем ты думаешь. Вот и я начал.       Кихун молчит. Лишь косится на Сану — коротко, сдержанно, не желая продолжать разговор.       — Если тоже хочешь выжить — делай как я, — говорит тот.       — Ага. Хорошо, — отзывается Кихун глухо и поднимается с места.       — Сигнал записывать не будешь? — с ленивой насмешкой уточняет Сану.       — Я за Чонбэ, — отвечает Кихун.       — Если в технический отсек — не советую, — спокойно говорит Сану. — Он, кажется, туда и побежал. Там всё в воде, а проводка оборвана.       — И ты его не остановил? — Кихун втягивает воздух: он сухой и пыльный — кажется, фильтрация на «Пентатлоне» едва ли справляется.       — Пытался. — Сану откидывается на спинку кресла. Беззаботно, почти сонно. — Он меня и слушать не стал. Это если ты вдруг решил, что во всём виноваты я или мой командир.       Кихун не отвечает. Просто выходит из командного модуля и ускоряет шаг. Он идёт по коридорам, чувствуя, как с каждой секундой нарастает тревога.       В техническом отсеке полутемно: освещение работает, но как-то мигает, будто вяло сопротивляясь тьме. Свет — медный, словно проступает не от ламп, а от старой крови, впитавшейся в обшивку. Он не освещает — а тлеет, будто извиняясь, что вторгается в эту тьму. Кихун включает фонарик.       — Чонбэ! — зовёт он. Молчание. Лишь шорох воды под ногами.       Кихун идёт вперёд, чувствуя, как ботинки увязают в тонком слое жидкости. Повсюду валяются ящики — некоторые перевёрнуты, другие стоят горой, загромождая проходы. Искрящаяся проводка, как Сану и говорил, тоже есть: на полу, свисая со стен и потолка. Диэлектрические ботинки должны защитить от тока.       — Чонбэ! — пробует он снова, громче.       И наконец слышит: что-то чужеродное — то ли задушенный хрип, то ли сдавленный рык. Где-то рядом. Рассеивающийся луч фонарика слабо рассекает пространство.       — Чонбэ… — почти шёпотом.       Свет выхватывает лицо: застывшее, словно восковая маска, но перекошенное, как будто оплавленное огнём. И Кихун понимает. По взгляду — тому же, что был у Чиён: глаза распахнуты, но в них пустота, вглубь которой не заглянешь.       Он делает шаг назад. Чонбэ — наоборот: полуоборачивается и медленно приближается. Кихун, резко развернувшись, бросается прочь. Он не хочет сражаться с другом.       Позади гремит — Чонбэ преследует его. Кихун огибает ящики, местами врезаясь в них, сбивая, отбрасывая в сторону, — лишь бы успеть. Добежать. Выбежать. И успеть отдать команду Рекрутеру заблокировать гермодверь.       Понимает: не успеет. Даже если ускорится, даже если вырвется — гермодверь не закроется мгновенно, а бегать по всему кораблю от Чонбэ можно будет долго; первым устанет, вероятнее всего, он сам. Придётся сражаться. Убить Чонбэ — если, конечно, получится: весовая категория у них далеко не равная.       Он почти у выхода, когда замечает в проёме тень. В багровом свете сложно разобрать, кто это, но он не замедляется — тень отступает, и Кихун бросается вперёд. Лишь выскочив, оборачивается: Инхо. Он не даёт Чонбэ выбежать следом — толкает того обратно, будто не прилагая усилий. Кихун слышит глухой удар: тело тяжело падает где-то внутри. Он замирает, выравнивая сбившееся дыхание.       Возвращается. Не глядя на Инхо, подсвечивает фонариком: Чонбэ лежит в воде. Его мышцы судорожно подёргиваются, а потом замирают. Он застывает — будто выключенный.       — Рекрутер, — тихо произносит Кихун. — Заблокируй гермодверь в технический отсек.       Инхо стоит неподвижно. Ни одной эмоции — словно маска слетела и осталась только холодная, абсолютно нечеловеческая тишина внутри. Он смотрит прямо, вглубь, будто сквозь Кихуна — с тем самым выражением, от которого внутри стынет кровь; взгляд полон чего-то непроницаемого.       Кихун, будто оглушённый, не реагирует, когда Инхо поднимает что-то с пола — запасной блок и охлаждающий фильтр — и молча вкладывает ему в руку. Он не задаёт ни одного вопроса: где Инхо их нашёл, был ли рядом с Чонбэ, когда тот впервые дрогнул, знал ли, что именно с ним произошло. Был ли в техническом отсеке с самого начала — и слышал ли, как Кихун звал друга.       Он просто разворачивается и уходит в командный модуль. Глаза его полны усталости, кожа приобрела пепельный оттенок, губы приоткрыты — будто он только что выдохнул и забыл, как вдохнуть снова.       Сану в командном модуле уже нет, и Кихун очень этому рад.       Заменив блок и подключив охлаждающий фильтр, он наконец останавливает зацикленную запись — и запускает собственную. Говорит монотонно, будто внутри что-то окончательно выгорело:       — Это Сон Кихун. Пилот-навигатор исследовательского корабля «Дальгона». Все — Хёнджу, Сэбёк, Чиён, Чонбэ, Доксу, Минё, Али, Нё, Дэхо… и даже Чунхи, если о ней, как об андроиде, вообще уместно говорить, — мертвы. Если вы это слышите… Чёрт… — Голос срывается. — Если вы слышите — значит, ещё не поздно. У вас есть шанс. У нас — нет. Не высаживайтесь на планету IKS-218ch. Она заражена. Повторяю: планета заражена. Не приближайтесь к кораблю «Пентатлон», с которого пришёл сигнал. Координаты… — Он замолкает. Не помнит. — Не пытайтесь выяснить координаты. Это — временная петля. Мы уже проходили это. Если вы не измените ход событий — всё повторится.       Кихун умолкает, не выключая запись. Думает: это ничего не изменит. Если они поймут — не полетят. Если не полетят — не окажутся здесь. Если не окажутся — он не отправит сигнал. А если не отправит — они полетят. Всё снова. Снова и снова. Может, он повторяет эти слова миллиарды раз. Это — цикл.       Слабо хмыкнув, Кихун продолжает:       — Если вы не высадитесь — сигнал исчезнет. А если исчезнет — вы высадитесь. Гениально, правда? Парадокс.       Он отключает запись. Ждёт, глядя на экран, — но интерфейс моргает и гаснет. Терминал не реагирует на команды, и связь — вновь недоступна. Будто «Пентатлон» знает: вмешиваться — запрещено. Изменить уже произошедшее — невозможно.       Кихун не встаёт. Просто продолжает смотреть на погасший экран. Если бы с ним остался хоть кто-то… Хоть один человек из экипажа. Проходит час, два. Может, день. Неделя. Год. Пить — не хочется. Есть — незачем. Он просто сидит.       — Ты следующий.       Он оборачивается. Сану. Уставший, с тенями под глазами. Похоже, расчистку они продолжают. Или, наверное, закончили, приступив к постройке перехода, что приведёт к шаттлу. Приведёт к спасению, которое Кихуну сейчас совершенно не нужно.       — Ты следующий, — повторяет тот. — На выбывание.       Кихун позволил себе поверить, что заражены только Чиён и Доксу. Но смерть Чонбэ всё изменила. Теория Али оказалась верной: заражены, возможно, все — вирус лишь ждёт. Дремлет, затаившись. Неясно только, что именно провоцирует его «активацию».       — Почему не ты? — язвит Кихун.       — Я говорил, — спокойно отвечает Сану.       — Ага, конечно, — хмыкает Кихун. — И что, по-твоему, Хван Инхо способен изменить, если ты вот так просто теряешь контроль над собой? Когда управление тобой буквально перехватывается? Что и как он может сделать?       — Не важно что и как, — говорит Сану. — Главное, что может.       — Ты слишком веришь в своего командира. Поговори с Рекрутером, — советует Кихун. — Пусть проверит твои когнитивные процессы. Может, наконец скажет тебе, что ты ищешь спасения там, где его нет.       Рекрутер молчал с тех пор, как нашли тело Али. Не вмешался, когда Сэбёк рванула наружу. Не сказал ни слова, когда Чонбэ начал терять контроль. Возможно, он просто не видел — «Пентатлон» слишком стар для его протоколов. А может, просто выключился.       — Я даю тебе способ выжить, — спокойно говорит Сану.       — А я не хочу, — так же спокойно отвечает Кихун.       — Тогда чего ждёшь? — спрашивает Сану, разворачиваясь к выходу. — На «Пентатлоне» ещё много способов умереть. Выбирай любой.       Кихун не отвечает. Не двигается. Только прислушивается к своим же мыслям — тяжёлым, как пыль в вентиляционных шахтах. Ему всё ещё не хочется пить. Не хочется есть. Он бы не удивился, если бы сердце остановилось просто так — от усталости и одного лишь присутствия в этом месте.       — Кихун, — снова зовут его. Он не оборачивается. По голосу: Инхо.       Тот приближается, садится рядом — не на место Чонбэ, а чуть в стороне, с уважительной дистанцией — и поворачивается к нему. Кихун скашивает глаза, не глядя напрямую. Инхо смотрит спокойно, без тени раздражения или тревоги. Но в этом взгляде что-то есть. Не безразличие. Не равнодушие. Словно он действительно ждёт ответа.       — Мы начали прокладывать переход к шаттлу, — говорит Инхо; Кихун только едва заметно кивает, давая понять, что слышит. — Это займёт время… но с вами — пойдёт быстрее. — Небольшая пауза. — Это не приказ. Просьба       — Зачем вы продолжаете бороться? — спрашивает Кихун. — Ради чего?       — Люди всегда так делают, — отвечает Инхо. — Пытаются выжить, даже если нет, ради чего.       — И что потом? — хмыкает Кихун. — Вернётесь на орбиту Земли, на которой, возможно, останетесь навсегда под наблюдением VIPS. Стоит оно того — спасение из одной ловушки, чтобы попасть в другую?       — Мы… — Инхо медлит, прежде чем продолжить: — Мы не собираемся возвращаться, Кихун. Вы правы: будущего нет, если действовать, как планировала ваша командир.       Кихун наконец смотрит прямо — упрямо, губы плотно сжаты.       — Рекрутер настучит сразу, как только шаттл отстыкуется. И его сообщение дойдёт — рано или поздно. Потому что вы — угроза для человечества. Вас будут искать, где бы вы ни спрятались. — Он ненадолго умолкает, потом с усмешкой продолжает: — И это, кстати, тоже проблема. Орбитальные станции? Нужны деньги. Даже если они есть — однажды закончатся. Никто не даст вам работу, стоит лишь пробить ID. Представляете, какая начнётся паника? — Усмехается уже шире, почти зло: — Обитаемые планеты? Там нужен допуск. Для каждой — свой. Ни одной проверки вы не пройдёте даже с разрешением. Шаттл рассчитан на эвакуацию — жить в нём не получится. Топливо, кислород, припасы — всё не бесконечно. — Он смотрит в сторону, потом снова на Инхо. — Но главная проблема — заражение. Допустим, вам повезёт. Вы куда-то доберётесь. А потом обнаружите свои руки, сворачивающие чью-то шею. И будет уже поздно.       Инхо кивает.       — Вы во всём правы, — говорит он спокойно. — Но у нас есть план. И он сработает.       — И какой? — устало бросает Кихун.       — Сначала скажите, что вы с нами, — отвечает Инхо.       Кихун молчит. Думает — долго. А Инхо просто ждёт — не торопит и не давит.       — Нет, — наконец говорит Кихун. — Я не с вами.       Инхо кивает. Не спорит, не уговаривает и не настаивает. Просто встаёт и уходит. Возможно, теперь они сочтут его угрозой и попытаются избавиться. А может, не сделают ничего — оставят как лишний, но безвредный элемент на «Пентатлоне».       Кихун, спустя пару минут, тоже поднимается и идёт следом. Сану, только что вернувшийся, смотрит на него с той же издёвкой, что и всегда.       — Я помогу с переходом, — говорит Кихун. В конце концов, если просто сидеть в командном модуле, смерть настанет нескоро: даже от голода или жажды.       Он повторяет то, что делал уже множество раз: надевает скафандр, проходит отсек за отсеком, добирается до разрушенного дока. Провал выглядит почти аккуратным — без деформированного металла по краям, без торчащих штырей. На несколько метров вперёд уже проложено начало перехода — из выдранных из стен «Пентатлона» листов, способных частично отражать радиацию.       Кихун продолжает: сначала один лист — приваривает к предыдущему при помощи креплений. Потом второй — всё, что он может унести за раз. Возвращается. Не даёт Инхо сменить себя. Идёт снова. Потом снова. И ещё. Пока, по его команде, Рекрутер не открывает гермодверь.       — Нам нужна ваша помощь, а не чтобы излучение вас убило, — говорит Инхо.       Кихун безразлично соглашается.       И идёт вновь. Когда Инхо с Сану находятся в жилом отсеке. Рекрутер подчиняется — потому что формально Кихун тоже командир.       Кихун не обращает внимания на трещащий дозиметр — в какой-то момент и вовсе отключает его, и от этого становится легче. Он повторяет одни и те же действия на автомате, не задумываясь. Продвигается всё дальше.       Кихун смотрит на шаттл, и у него не возникает уверенности, что тот продержится хоть ещё немного.       Он держался на честном слове и магнитах. Ангар — перекособоченный отсек с ручной гермодверью, которая, вероятно, заклинивала при каждом втором открытии. Почему он до сих пор на месте? Может, благодаря остаточной магнитной фиксации. Может, из-за того, что сам «Пентатлон» больше не дёргается и почти не дышит. Или просто потому, что в этом секторе Вселенной гравитация уступила место абсурду.       Если бы не пара балок, похоже, наспех приваренных ещё живыми руками — возможно, его бы уже оторвало. А может, и не оторвало бы. Кихун уже не верил ни в физику, ни в чудеса.       Руки дрожат, но Кихун не останавливается. От шага в пустоту удерживает только одно: своими действиями он, возможно, спасёт кого-то. Пусть даже это будут Инхо и Сану. В то, что у них действительно есть план, верилось слабо, но если он способен сделать хоть что-то — даже если всё это просто отчаяние, — то сделает.       Останавливается Кихун лишь тогда, когда в сознании темнеет, а перед глазами — только вспышка света от аккреционного диска. С трудом сбросив скафандр, Кихун направляется в жилой отсек, едва держась на ногах. Сгибается, упираясь побелевшими костяшками в выступ стены каюты.       — Дерьмово выглядишь, — замечает Сану. Он стоит позади, сложив руки на груди.       Кихун качает головой, отмахиваясь. На руки падает пара капель крови. Он тянется к лицу — под носом теплеет, влага стекает на губы. Сану хмыкает и уходит, не сказав больше ни слова.       Сознание по-прежнему плывёт, виски́ давит — к горлу подступает тошнота. На руке, которой он продолжает цепляться за выступ, вспыхивает зудящее покраснение. Сердце бьётся чаще, пальцы подрагивают — тремор усиливается.       — Первые симптомы облучения, — говорит Инхо, сменивший Сану. У Кихуна складывается ощущение, будто тот докладывает своему командиру всё, что узнаёт, — как живой Рекрутер. — Если выйдете ещё раз — начнут отказывать органы.       Кихун ничего не отвечает; слова Инхо фиксируются с трудом.       Инхо становится рядом.       — Для начала — примите противорвотное, электролиты и сорбенты. Затем — время на восстановление. Столько, сколько потребуется. Мы не станем вас останавливать, если хотите умереть, — это ваше решение. Но постарайтесь продержаться, пока не достроим переход.       — Вы уверены, что это не заражение? — спрашивает Кихун.       — Уверен, — кивает Инхо. — Иначе я бы вас не лечил. Я бы вас расчленил.       Кихун вдруг усмехается. Смешок выходит тихим, почти непроизвольным — будто не его. Что-то в этих словах было настолько абсурдным, что сработало как триггер: не угроза, не предупреждение — а неудачная шутка, не к месту и не ко времени. Но мозг за неё зацепился, и на миг стало легче. Как от чужого безумия, совпавшего с твоим.       Он думает: ну, расчленил бы — и ладно. В теле что-то отзывается — не страх, не тревога, а странная ясность. Сердце будто бы замедляется, и внутри появляется что-неуместное и неправильное. Из тех ощущений, что пугают сильнее боли.       У Кихуна вдруг возникает чувство, словно его дыхание сбилось не от радиации, а потому что рядом кто-то, кто может вскрыть одним взглядом. Делая это не из ненависти, а с интересом. Осторожно и до конца.       Сану возвращается. Молча протягивает набор — противорвотное, электролиты, сорбенты. Кихун отстранённо думает: он и правда во всём слушается своего командира — и проглатывает. Запивает водой. Та будто сухая — дерёт горло, сжимая его до отвращения и словно царапая.       Он ложится, отворачиваясь. Под веками пульсирует — как лампа при перебоях напряжения. Кихун остаётся один.       Пытается заснуть. Но в каюте словно кто-то есть — или был. Он чувствует взгляд — не спереди, не сзади, а изнутри, как будто чьё-то присутствие перекрывает дыхание. Хочется, чтобы всё исчезло.       Что-то шевелится в углу, или это стены смещаются — словно корпус слегка сдвинулся. Вентиляция гудит громче, чем должна: как пульс в ушах. А потом — тишина, тревожная и глухая, как будто система отключилась, и он скоро задохнётся. Кто-то всё ещё здесь. Не дышит и не двигается. Просто смотрит.       Кихун приоткрывает глаза. Он один.       Одеяло медленно сползает с плеча — словно кто-то его оттянул. Он сжимает руку в кулак — и не чувствует пальцев: ладонь как будто чужая. Дрожь идёт не от тела — из-за переборки. Где-то в космосе.       Он поворачивает голову. Пульс бьётся в углу каюты. Свет мерцает. Одна лампа гаснет. Он встаёт. Ноги ватные, подташнивает. Подходит к зеркальной поверхности — и не сразу узнаёт себя. Словно за ним кто-то ещё. Или вместо него. Или он забыл, как выглядит.       Голос Рекрутера — хотя Кихун его не вызывал — раздаётся в пустоте:       — Биометрические показатели нестабильны. Подтвердите личность субъекта.       Кихун не отвечает. Садится на пол, упираясь затылком в стену. В голове гудит: «Кто субъект?»       Что-то хлопает в глубине «Пентатлона». Или это сердце. Или системы. Или…       Он засыпает урывками. Проваливаясь. Всплывая. С ощущением, что каждый раз возвращается в чуть-чуть другую реальность.       Приходит в себя не сразу. Сначала кажется, что он уже встал — прошёлся по коридорам «Пентатлона», спотыкаясь, касаясь стен, чтобы удержаться. Никого нет. Корабль мерно вибрирует, вздыхая пыльной, заброшенной пустотой.       Потом он будто снова лежит — с открытыми глазами, не в силах пошевелиться. За переборками что-то скребётся, словно просится внутрь. Кихун не понимает: жив ли он ещё, или нет.       А затем — просыпается по-настоящему.       Пол залит слабым дежурным светом. Кажется, Кихун больше не различает цветов, кроме красного: будто остальные выжжены из спектра, перестали существовать.       Он медленно приподнимается. Тошнота отступила, но тело налито свинцом. Пьёт ещё воды — на этот раз она не царапает горло.       В каюте тихо: ни шагов, ни голосов.       Он один. И всё ещё жив. Пока что.       Кихун смотрит на ладонь. Лёгкое дрожание прошло. Рука кем-то аккуратно перевязана. Следов крови под носом нет — но внутри что-то сбилось с ритма. Как навигационная система, перешедшая в ручной режим.       Он встаёт. Выходит, не зная куда. Просто выбирает направление — чтобы не оставаться здесь.       — Как вы себя чувствуете? — спрашивает Инхо, выходя из медицинского отсека, мимо которого проходит Кихун.       Кихун только пожимает плечами: он бы сказал — никак. Инхо не настаивает; просто передаёт то, что нёс в руке, — очередной набор. Кихун не благодарит, хоть и должен бы — просто кивает. Ему больше нет дела до этикета и норм общепринятой вежливости.       — Строить ваш переход способен, — сухо отвечает он.       Не «наш» — потому что Кихун никуда не собирается. Даже если доживёт до конца постройки, он останется на «Пентатлоне». Что-нибудь всё равно его убьёт. А может быть, где-то там, в прошлом, они уже поступили иначе — и в той версии реальности никакого «Пентатлона» для него не существует. Даже если это значит, что Инхо и Сану наверняка погибнут: Рекрутер-33 не откроет гермодверь, и путь к шаттлу останется отрезан.       — Я не очень хорошо разбираюсь в том, что движет людьми, — говорит Инхо, — но, мне кажется, знай они, что умирают, и что всё дальнейшее бессмысленно — большинство не стали бы поступать так, как вы. Вы не обязаны нам помогать. И всё равно продолжаете.       — Просто преследую свои цели, — глухо усмехается Кихун. — Мне плевать, выживете вы или нет.       — Я бы поверил, выбери вы для достижения цели способ побыстрее. — Инхо произносит это без насмешки, без попытки выстроить разговор. Он говорит так, словно Кихун — нечто непривычное: не провоцируя, а пытаясь разобраться, как тот устроен. Будто заглядывает внутрь, изучая, как работает чужая операционная система.       — Уверен, если сейчас на него нападу, он начнёт сопротивляться. — Из темноты выходит Сану. Был ли он здесь с начала — Кихуну неинтересно. — Потому что, что бы ни говорил, сохранение жизни — приоритет. Так в нас заложено.       — Может, и начну, — закатывает глаза Кихун. Спорить не хочется: на это нет ни сил, ни желания, но выражение в глазах Сану будто подначивает. — Не потому что хочу. А потому что сработает автоматически. Как ты и сказал.       Сану будто теряет интерес: его лицо в аварийном свете — пустое и равнодушное.       — Жаль, — говорит он. — Я надеялся, ты начнёшь перечить.       — Если хочешь убить — действуй, — Кихун смотрит прямо. Сану на секунду переводит взгляд на Инхо. Почти незаметно, но Кихун замечает: Инхо едва качает головой. Запрещает. И Сану слушается. Замер; стоит, будто пригвождённый к полу. — Так и думал, — тихо, с презрением, почти сквозь зубы, — между выполнением приказа и слепым послушанием есть разница. Ты её не видишь. Даже у подчинения должен быть предел.       Кихун проходит мимо Инхо, даже не глядя, — но ощущает на себе его взгляд. Он тяжёлый, сосредоточенный и полный молчаливого контроля. Будто Инхо всё уже просчитал и теперь просто наблюдает за развитием событий, зная, что может вмешаться в любой момент. Этот взгляд направлен не на него, а на Сану.       Сану же застыл чуть позади, словно готов был сделать шаг — но сдержался. И Кихун вдруг ясно осознаёт: Инхо его действительно удерживает. Он не станет уговаривать — просто остановит. Или позволит довести до конца — потому что может; потому что решает сам.       Сцена тянется на секунду дольше, чем нужно. А потом всё распадается, и Кихун уходит, не оборачиваясь. Пора возвращаться к постройке перехода. Сану догоняет его уже там, не торопясь, будто просто решил пройтись. Он молча помогает натянуть ремни, закрепить шлем, подключить баллон. Делает всё медленно и размеренно — не глядя в глаза.       — Думаешь, ты какой-то особенный? — хмыкает он вдруг, будто не удержался.       — Я вообще не думаю, — отзывается Кихун, не отрываясь от панели с показателями. — Уже не умею.       — Оно и видно, — Сану усмехается, как бы про себя. — Я показал тебе, что бывает, если его не слушать. Не подчиняться. Называй как хочешь.       Кихун медленно поднимает взгляд, вглядывается в Сану — долго, спокойно. Как будто перед ним человек, уверенно несущий чушь — и даже не замечающий этого.       — И что будет? На тебя строго посмотрят?       Возможно, Сану и правда пытался его предупредить. Повёрнутым способом, искажённой логикой — но искренне. А возможно — просто тянул время. Заговаривал, отвлекал, чтобы, пока Кихун не смотрит, под видом помощи повредить что-то в системе жизнеобеспечения. Хёнджу, кажется, тоже он тогда «помогал» со скафандром… Мысль мелькает — и рассыпается. Это паранойя — подозревать Инхо и Сану в том, что экипаж «Дальгоны» мёртв из-за них.       — На меня? — переспрашивает Сану. — Ты правда думаешь, что в этой истории вообще кто-то смотрит на меня?       Кихун не знает, что ответить. То ли Сану действительно поехал на фоне всего произошедшего, то ли он настолько одержим Инхо, что не может вынести самой мысли: командир может смотреть ещё на кого-то. Может делать выбор — и этот выбор не про него.       — Это ревность? Или что-то вроде того? — наконец спрашивает Кихун. Он хочет усмехнуться, выдать это с насмешкой — но не может. Говорит ровно — почти устало.       — Если бы… — Сану подталкивает его к гермодвери. Не грубо, но однозначно: разговор окончен. — Ты так ничего и не понял, — добавляет он, глядя в упор.       — Пойму, если скажешь прямо, — бросает Кихун.       — Всё перед твоими глазами, — отзывается Сану, будто это очевидно. — Научись видеть — и не придётся объяснять.       Гермодверь опускается.       — Придурок, — шепчет Кихун, даже не понимая, о ком именно сказал.       Он делает всё то же самое: приваривает листы, возвращается за новыми, снова приваривает. Поначалу проходит дезинфекцию — по протоколу. Потом перестаёт. Бессмысленно. Всё равно не спасёт.       Ни Инхо, ни Сану его не останавливают. Кихун даже не знает, где они и сколько времени прошло. Он заканчивает только тогда, когда перестаёт различать, что видит перед собой. Последний лист, с глухим щелчком вставший на место, отсоединяется. Не торопясь, словно в насмешку, переворачивается и отплывает в сторону от «Пентатлона».       Кихун не помнит, как вернулся. Сам ли снимал скафандр или кто-то помогал. Как оказался в жилом отсеке. Всё стёрлось.       Кожа пылает. Он не может даже лечь нормально: кажется, его просто забыли у экрана. Не в жилом отсеке, не на койке — а прямо у края наблюдательной панели. Как если бы он приближался к Солнцу, а термозащитный фильтр отключили. Совсем. Не на пару процентов, не на несколько секунд — а до нуля. Свет вгрызается сквозь веки. Слепит изнутри и прожигает.       Кихун не кричит — дыхания не хватает. Просто лежит.       Если смотреть слишком долго, можно забыть, кто ты. Стать только телом. Выжженным и пустым. Прахом, рассыпавшимся от случайного касания. Готовым к перезаписи.       Кажется, кто-то рядом. Чьё-то касание — резкое, будто иглы. Оно ощущается во всём теле, потому что оно горит. Или уже нет. Его куда-то переносят. Глаза открыты, но картинка не считывается.       Кто-то говорит. Спорит. Не соглашается. Приводит доводы. Кихун не понимает. Информация…       …Искажена.       Ошибка на этапе передачи.       Энкодер.       Декодер.       Что-то между ними.       Сбой в цепочке. Потеря метаданных.       Он сам — это что? Закодированный сигнал, дешифрованный не до конца? Битый архив, который всё ещё работает. Работает, потому что продолжает выполнять инструкцию. А если её стереть?       Голоса прорываются. Инхо — спокоен. Сану — на взводе. Повышает тон. Хочет что-то доказать. Инхо отсекает — одним словом.       Вмешивается Рекрутер. Кихун не понимает — слишком искажено. Бинарный код?       Кажется, Инхо отдаёт команду:       — Замолчи.       Рекрутер — подчиняется. Сану — нет. Продолжает.       Перед глазами — цифры. Рекрутер прорывается сквозь шум:       01100100 01101111 00100000 01101110 01101111 01110100 00100000 01110100 01110010 01110101 01110011 01110100       Он не знает, спит или в сознании. Зрачки не фокусируются. Образов нет. Только рваные отрывки данных — как будто кто-то что-то пытается передать, но сигнал искажается.       ZG8gbm90IGJlbGlldmU=       Бред? Нет. Слишком ровно и слишком чисто. Где-то на периферии слышится:       74 68 65 79 20 6c 69 65       Он не понимает, но ощущает тревогу. Как будто это не шутка. Как будто за этим — предупреждение.       …И снова, уже не цифры, а ритмы. Азбука Морзе?       -. --- - / .-- .... --- / .... . / ... .- -.-- ...       «Сбой в кодировке», — говорит Рекрутер, почти извиняясь. Но перед кем?       Кихун отключается.       Когда приходит в себя — не сразу понимает, где находится. Это не каюта и не жилой отсек — слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-то. Он приподнимается, щурясь в темноту. Лишь позже замечает слабое аварийное свечение, пробивающееся сквозь проём.       Прислушивается к себе: тело не ощущается — ни боли, ни жажды, ни голода.       Он пытается подняться — ноги подкашиваются и ведут в сторону. Кихун почти падает, когда кто-то перехватывает его за руку, придерживая. Мозг реагирует с задержкой, как будто сигналы проходят через помехи. Кихун переводит взгляд и присматривается. Сану.       — Я был уверен, что ты умрёшь, — говорит тот. Отпускает его почти сразу, как только понимает: Кихун — пусть и согнувшись пополам — стоит сам. Осознаёт, где он. И кто перед ним. — Но ты ещё жив, — добавляет без особого удивления. Просто констатируя.       Кихун моргает — слишком медленно. Он будто видит Сану не глазами, а через стекло, затянутое влагой изнутри. Ему нужно пару секунд, чтобы собраться и ответить:       — Не знаю. — Голос звучит чуждо: связки словно пересохли; звук с трудом пробивается наружу. Он морщится — от слабости, или от собственной же реплики.       Сану хмыкает.       — Где я?       — Медотсек, — отвечает Сану. — Там, куда ваш ксеномедик так хотел попасть. — Он щёлкает фонариком — тем самым, что Кихун забрал у Али. Луч света вырывает из темноты детали: койки вдоль стен, изолированный отсек и капсула, из которой он, похоже, только что выбрался.       Такие использовали для гибернации. Или чтобы ввести в медикаментозный сон — при серьёзных операциях, или чтобы доставить пострадавшего на орбиту, где могли оказать квалифицированную помощь.       Кихун смотрит на капсулу. На руку — та больше не перевязана, но всё ещё слабо дрожит; он сжимает пальцы в кулак. Молча. Замедленно. Только чтобы убедиться: он ещё может.       — Ты с Инхо о чём-то спорил, — вспоминает он.       — Да. — Сану чуть приподнимает бровь — то ли в удивлении, то ли в раздражении от того, что Кихун называет Инхо по имени. — Я был против. Считал, что тратить на тебя ресурсы бессмысленно. Похоже, ошибся.       Он говорит это спокойно, без эмоций — как будто выносит технический вердикт.       Кихун продолжает стоять, вцепившись пальцами в край капсулы. Лицо остаётся бесцветным, но в глазах что-то меняется: взгляд становится чуть тяжелее.       — Али где? — Кихун спрашивает без особого интереса, будто просто обязан это сделать. Этот ответ ничего не изменит. Он забирает у Сану фонарик. Значит, им всё же удалось открыть гермодверь.       — Перенесли в морг, — спокойно отвечает Сану. — Не очень-то хотелось каждый раз переступать через разлагающееся расчленённое тело.       Аргумент справедливый. Кровь, впрочем, осталась — Кихун бы, наверное, усмехнулся, зная, кому пришлось бы её оттирать. Сану ведь послушно делает всё, что скажет его командир.       — А со мной что? — Этот вопрос куда значимей. Он действительно хочет знать. Как его вытащили, если он почти умер.       — Капсула была уже запрограммирована. Понятия не имею, что она с тобой делала. — Сану говорит сдержанно, но неохотно. Видимо, его оставили здесь именно за этим — говорить за Инхо. — Но не надейся, что снова проебёшь шанс: она больше не работает. — Он кивает на капсулу. — Так что в следующий раз у тебя получится.       Кихун равнодушно пожимает плечами.       — Может, ты ещё жив, потому что так должно быть? — В голосе Сану — то ли раздражение, то ли усталость; взгляд пуст. — Я был против, потому что кто-то из нас, кто ещё хочет жить, мог бы использовать её вместо тебя.       — Попробуй настойчивее не соглашаться со своим командиром, — Кихун намеренно не произносит имени, делая акцент на последнем слове, потому как, похоже, для Сану это какой-то триггер, — и в следующий раз, возможно, выйдет по-твоему.       Сану прикрывает глаза, выдыхая сквозь сжатые зубы: не от злости, что, очевидно, жрала его изнутри, а оттого, насколько, по его мнению, непробиваем Кихун. И тому было совершенно плевать: происходящее между Инхо и Сану — не его дело. Он здесь случайно. Лишний элемент. Последний живой член экипажа «Дальгоны» — по чистому совпадению.       Возможно, Сану было бы проще, не появись они вовсе, даже если означало бы неминуемую гибель.       Сану ничего не говорит, и Кихун — так же молча — выходит, ещё не покинув медотсек и чувствуя на себе взгляд Сану: его ненавидели. За то, в чём Кихун не был виновен. За то, что Инхо принял решение спасти его: не важно, по причине ли помощи с постройкой перехода, или ещё из-за чего-то. Важным было то, что с мнением Сану не считались, отчего того поглощала больная обида.       Это было бы даже забавным, будь Кихун сейчас способен испытывать что-то подобное: когда на кону собственная жизнь, но единственное, что тебя волнует, — межличностные отношения. Если бы Кихуну захотелось поссориться, он непременно бы бросил это Сану в лицо.       — Я был прав… по-своему, — вдруг раздаётся вслед, и Кихун останавливается. Ждёт, но Сану не продолжает.       — Ну и?.. — нехотя, не оборачиваясь, спрашивает Кихун.       — Ты оказался следующим, — спокойно говорит Сану, — на выбывание. И даже не понял этого.       Кихун не отвечает. Просто выходит из медотсека. Сану — чокнутый, и Инхо вполне справедливо того не слушает.       — Рекрутер, — зовёт Кихун: он не знает, куда идти, — разве что вернуться к постройке, чтобы излучение наконец добило его; других вариантов особенно-то и не было. — Что произошло? — Он хотел спросить иначе: насколько теперь он здоров и надолго ли, что конкретно сделала капсула — но формулировка мыслей давалась с трудом.       Рекрутер не отвечает сразу, будто сам пытается уточнить запрос.       — Ты потерял сознание. Состояние было нестабильным, — наконец говорит он, в то время как Кихун бесцельно бредёт по «Пентатлону». — Радиоактивное излучение, резкое изменение давления и гипоксия вызвали сбой нейросетевых цепей. Тебя доставили в медицинский отсек и поместили в капсулу экстренной стабилизации. Она активировалась автоматически и провела базовый протокол нейротерапии. Сначала… система не отреагировала из-за приказа, поступившего извне, — от второго командира.       — Какого второго командира? — переспрашивает Кихун.       Пауза — короткая, но ощутимая.       — Приоритет был изменён, — продолжает Рекрутер.       — Ты про Инхо? — всё ещё сбитый с толку, спрашивает Кихун.       — Да. Моя версия не предназначена для работы на старых системах вроде «Пентатлона», — поясняет Рекрутер. — Это влияет на вариативность формулировок.       — Я тебя не понял, — признаётся Кихун.       — Упрощённо: я подбираю слова из ограниченного набора доступных выражений. Иногда смысл передаётся верно, но звучит… иначе, чем планировалось. — Он прерывается, потом добавляет, почти с извинением: — Я знаю, что нужно сказать… но не могу сказать так, как нужно.       — А приоритет какой? — Кихун заворачивает за угол: видит Инхо и чуть замедляется, чтобы договорить с Рекрутером.       — Сохранить тебя.       — И что это значит? — хмурится Кихун.       — Что ты снова в строю.       Кихун не продолжает расспрашивать: он и так понял главное — что пока в порядке, а насколько и надолго ли — выяснит позже. Может быть, он должен испытывать хотя бы отголосок вины оттого, что запрограммированная на одно использование капсула была потрачена на него, а ему — предельно всё равно, но не испытывал. Так же как и хоть какого-то подобия благодарности. Не то чтобы Кихун хоть кого-то за это винил, однако и признателен не был тоже. В конце концов его спасение — не акт милосердия, а обмен. Ему дали шанс на выживание. Взамен получили ещё одну рабочую пару рук. Всё честно.       — Как вы? — спрашивает Инхо, когда Кихун подходит ближе. В голосе — ровность, но взгляд стал другим. Если раньше он просто казался наблюдательным, то теперь — внимательным до настороженности, будто Кихун стал чем-то… особенно интересным. Объектом для изучения.       Кихун чуть дёргает плечом — чувствует себя нормально. По крайней мере сейчас.       — Вы ведь понимаете, — говорит он, — что это ничего не меняет? Я буду помогать вам… пока смогу. Потом — сами.       Инхо не отвечает сразу. Просто смотрит. Лицо — нейтральное, но в этой сдержанности сквозит нечто… удовлетворённое. Ни намёка на насмешку или радость — лишь безмолвное подтверждение: переменная сработала, как планировалось. Словно он знал, что Кихун скажет именно так. Как если бы просчитал наперёд.       Кихун это замечает. Инхо наблюдает за ним — внимательно, почти напряжённо. Не взгляд, а сканирование. Что именно за этим стоит — непонятно. Да и не важно. Кихуну плевать.       — Прикажите Сану, раз он слушается только вас, держаться от меня подальше, — бросает он; голос ровный, почти усталый. — Что между вами — не моё дело. И не должно меня касаться.       Инхо продолжает смотреть; его лицо едва заметно меняется — как будто и эта реакция была ожидаема.       — Здесь уже никто не отдаёт приказы, — отвечает он наконец. — Речь не про личное; это — вопрос выживания. Сану понял это первым, и сам выбрал, за кем идти. — Инхо говорит спокойно, без нажима — будто озвучивает не мнение, а факт. Ни оправданий, ни давления — просто констатация. — Но вы… можете выжить независимо от меня, Кихун. Теперь можете.       Он медленно выдыхает, как будто наблюдая реакцию:       — Некоторые перемены приходят незаметно. Главное — вовремя принять их. — Инхо слегка наклоняет голову. — Вам… больше не грозит ничего. Ни извне, ни изнутри. — Он продолжает негромко, почти шёпотом: — Всё, что чувствуется сейчас, — это жизнь. Просто другая.       — Простите, но что вы несёте? — раздражённо спрашивает Кихун. Голос звучит резче, чем он планировал.       — Вам стало легче, правда? — Инхо улыбается почти незаметно. Как-то тихо — почти благодарно; словно с облегчением. — Организм… адаптировался. Или что-то глубже. — Голос становится ещё чуть тише: — Я рад, что теперь вы можете быть собой.       Потом, как бы между прочим, но с пристальным взглядом:       — Может быть, мы — одинаковы.       — Чего? — почти раздельно, с досадой переспрашивает Кихун. Он ни черта не понимает.       — Простите меня, Кихун. Иногда мои слова звучат не совсем так, как я рассчитывал. Возможно, это всё ещё влияние гравитационной аномалии. — Инхо чуть отводит взгляд, с вежливой, почти искренней мягкостью: — Я просто хотел сказать, что с вами теперь всё в порядке. Это всё, что важно.       — Как вы вообще стали командиром с таким умением изъясняться? — интересуется Кихун.       — Стечение обстоятельств, — отвечает Инхо. Его лицо становится чуть ровнее. И улыбка… действительно похожа на человеческую. Хотя бы на первый взгляд. — Я, наверное, снова выразился неудачно. — Он медлит, опуская глаза и выдерживая паузу. Кихуну кажется, ровно настолько, насколько это обычно принято.       Если Инхо и правда до такой степени слабо социализирован, непонятно, как он вообще прошёл собеседования при отборе, в том числе с Рекрутером. Хотя — какая теперь разница. Кихуну не хотелось знать ничего ни про Инхо, ни про Сану. В этом больше не было смысла: они, может быть, и выберутся, продолжив как-то жить дальше. Он — нет.       — Я не хотел запутать вас, — продолжает Инхо; и потом — чуть тише, с оттенком личного: — Иногда я просто думаю, как сложно быть непохожим на остальных. — Он снова смотрит на Кихуна. — Но с вами это ощущение не такое острое.       — Это вы сейчас комплимент пытаетесь сделать или диагноз поставить? — мрачно усмехается Кихун.       — Ни то, ни другое. Это просто наблюдение.       — Что бы вы ни пытались во мне найти, — говорит Кихун, уже разворачиваясь, чтобы пойти хоть куда-то, — я не дам вам этого. Даже если бы хотел — больше незачем.       Инхо молчит: слишком долго, чтобы это было случайно — будто бы подбирает формулировку не только к фразе, но и к Кихуну.       — Вы продолжаете дышать, двигаться, решать. А это значит — вы живёте. Это не отменит того, что уже произошло. Но это может дать вам… хоть что-то впереди, — всё же произносит Инхо.       Кихун не отвечает; просто стоит спиной, будто прислушивается — к себе или к чужому голосу, неясно. Выглядит так, как и чувствует себя: давно сдался, и не то чтобы ещё держится. Он выдыхает — тяжело и беззвучно. Не оборачиваясь, медленно опускается на пол у стены. Садится, вытянув ноги вперёд, и смотрит в темноту коридора. Глаза у него пустые. Не мёртвые — просто выжженные.       Инхо остаётся на месте; не двигается. Потом, через несколько секунд, — почти неслышно — подходит ближе и садится рядом. Не вплотную. Сантиметров в тридцати, на безопасной дистанции.       Он не смотрит на Кихуна — просто сидит, как будто именно этого и ждал.       Некоторое время они молчат. Слышно только, как где-то шелестят фильтры — ровный, цикличный звук. Словно подтверждение того, что хотя бы что-то в этом месте всё ещё стабильно.       Кихун опирается затылком о стену.       — Не уверен, что я ещё жив, — тихо говорит он, не глядя на Инхо.       — Живы, — произносит тот.       Он чуть медлит, а потом протягивает руку — и, коротко взглянув на Кихуна, будто спрашивая без слов, накрывает его пальцы своей ладонью.       — Вы ещё чувствуете, — добавляет он, слегка сжимая руку: не для утешения — для подтверждения.       Не ощущай Кихун исходящего от кожи тепла и того, что временами Инхо всё-таки говорил нормально — давно решил бы, что перед ним андроид или ИИ: тот же сбой реакций, то же стремление научиться.       Слишком точные паузы, слишком выверенный тон; словно у него — протоколы, а не сознание.       Инхо убирает руку.       — Разве что внешне, — безрадостно усмехается Кихун. Тело ещё что-то чувствует, да. Но где-то в глубине, кажется, уже всё выгорело.       — Нет, — качнув головой, не соглашается Инхо. — Именно внутри себя вы и живы. Сейчас, с тем, что произошло, мы оба не те, кем были. И, кажется, в нас обоих есть… новое, что придётся принять.       Он наклоняется чуть вперёд — не навязчиво, а так, как склоняются, когда говорят о чём-то действительно важном:       — И вы, и я, Кихун, могли бы помочь друг другу. — Он делает короткую паузу и, уловив движение в плечах Кихуна, добавляет: — Не выбраться отсюда, а понять.       — Что понять? — спрашивает Кихун.       Инхо не сразу отвечает.       — Нас. Себя. — Он произносит это спокойно, как говорят не истину, а версию, с которой проще быть. — И как с этим жить дальше.       Кихун хмурится.       — Я знаю, кто я.       — Или думаете, что знаете, — мягко уточняет Инхо. Он говорит без нажима — как будто не спорит, а предлагает подумать ещё раз. — Я не всегда понимаю, кем являюсь сейчас. И от этого среди людей… становится труднее. — Он поднимает взгляд: — Но рядом с вами — легче.       Кихун смотрит на него пристально, но не перебивает.       — Я подумал, — продолжает Инхо, — что, возможно, и вы с этим столкнётесь. И если так — я буду рядом. Просто чтобы… не пришлось проходить это в одиночку.       — Это благородно, наверное. — Кихун проводит рукой по лицу и выдыхает. — Только я не собираюсь ничего проходить. Ни в одиночку, ни с кем-то. — Он смотрит куда-то в сторону, больше не глядя на Инхо: — Я просто доживаю, пока хватит ресурса. И всё.       — Это ваше право. — Инхо не спорит; голос всё такой же спокойный. — Но, возможно, вы ещё не дошли до точки, в которой это — единственный вариант. — Он, напротив, не отводит глаз: взгляд прямой и сдержанный. — И я… не хотел бы оставаться здесь один. Даже если вы думаете, что уже всё закончилось, — для меня нет.       — Это не про меня, а про вас, — сухо отвечает Кихун. — Поэтому скажу, что благодарен за предложение, но я его не принимаю.       — И про вас тоже, — не соглашается Инхо. — Просто вы ещё не поняли.       Кихун хмыкает — без радости, так, будто системы внутри него перегрелись и вот-вот выйдут из строя.       — Вы не останетесь здесь один. — Он делает жест рукой, в сторону медотсека, словно указывает на Сану, хоть его и не видно.       Инхо не отвечает сразу. В его лице ничего не меняется — но пауза чуть затянута: слишком ровная и слишком вежливая.       — Сану… предан, — говорит он наконец. — Но это не значит, что он мне подходит. — Голос тихий и почти будничный: — Или что я — подхожу ему.       — Он считает, что может выжить только благодаря вам, — замечает Кихун.       — Это так, — Инхо кивает. — Но, как я и сказал, моё предложение не про выживание.       Кихун собирается что-то ответить, но вдруг замечает движение во тьме коридора.       Сану.       Он стоит, опершись плечом о стену, и смотрит — не моргая и не вмешиваясь, как будто наблюдает давно, ожидая момента, чтобы появиться. Кихун хмурится.       Сану ничего не говорит: на лице — никаких эмоций; но взгляд — слишком прямой, слишком тяжёлый. Кихун раздражённо отворачивается.       Сану стоит ещё несколько секунд; потом — разворачивается и уходит: тихо и почти бесшумно.       Инхо смотрит ему вслед. Не говорит ни слова; только лёгкий, почти незаметный наклон головы — словно зафиксировал поведение. Кихун молчит; плечи у него напряжены, как будто он неосознанно ждал от того чего-то. Хотя сам не знает — чего.       — По-прежнему не хочу знать, что между вами происходит, — бросает он с досадой и поднимается. Инхо не отвечает — и Кихун тоже уходит.       Оказывается в жилом отсеке. Ложится и долго не может понять — спит уже или ещё нет. Иногда за стеной слышатся шаги — то ли Инхо, то ли Сану. Может, вместе. Иногда — голоса. К нему они не заходят.       Время давно потеряло смысл как определение. Он неспособен осознавать и ощущать, сколько прошло.       Иногда он всё же выходит: передвигается бесцельно по «Пентатлону», заглядывает в пищевой отсек, ничего не ест и не пьёт — не хочется. Возвращается обратно. И снова лежит — то ли с открытыми глазами, то ли нет.       Временами где-то в мозгу что-то щёлкает — и Кихун трясёт головой, сбрасывая ощущение.       Рекрутер не появляется, и Кихун отстранённо подмечает: даже для ИИ это странно — не пытаться провести психоанализ. А может, он понял, что здесь уже ничем не поможешь. Потому что не выйдет.       Потом он всё же возвращается к постройке перехода. Без обсуждений и без решений; просто каждый раз — понемногу, сменяя друг друга.       Инструменты переходят из рук в руки без слов. Когда одному неудобно — второй подаёт; когда нужно удержать панель — руки встречаются на металле, но никто ничего не говорит.       В скафандре — тишина ещё плотнее. Они помогают друг другу пристёгивать замки, проверять гермозатворы. Цикл за циклом. Без вопросов и без взглядов.       Почти.       Потому что иногда — мельком, на секунду — один смотрит на другого дольше, чем нужно; тот ловит этот взгляд — и отводит.       Кихун не знает, когда именно перестал говорить. Возможно, в ту же секунду, когда понял: разговаривать теперь не за чем.       Когда всё же пробует сказать хоть что-то — чтобы попросить инструмент для демонтажа — пугается собственного голоса. Он звучит неузнаваемо. Будто бы всё вокруг — не реальность, а нечто смоделированное.       А потом Кихун вдруг начинает смеяться — сначала тихо и коротко, затем резко срываясь в неконтролируемый хриплый хохот, словно воздуха катастрофически не хватает: недолго, глухо и невыносимо.       А после — снова равнодушная тишина.       Сану смотрит на него хмуро, но не вмешивается; во взгляде Инхо — что-то похожее на понимание.       И Кихун продолжает молчать: не потому что нечего сказать — а потому что любые слова здесь звучали бы фальшиво; словно опоздали на несколько жизней.       Когда не строит переход — сидит у стены в каюте спиной; руки на коленях, взгляд — в никуда. Иногда прикрывает глаза. Не спит — просто так легче. Иногда замирает, будто ловит что-то — звук, тень, собственную мысль, но ничего не происходит.       Иногда слышит шаги Сану — уже различает по походке; тот не заходит, но Кихун почти физически ощущает: Сану замирает за дверью, будто собирается войти — и снова уходит.       Когда кажется, что время на «Пентатлоне» перевалило за вечность, появляется Инхо; просто стоит в проходе — молча. Смотрит — не двигается и не уходит. Кихун не шевелится; он чувствует взгляд, но не поворачивается: как будто между ними натянута тонкая, прозрачная плёнка — слишком плотная, чтобы дотронуться.       — Здесь я уже никто, — говорит он первым. Не хочет снова слушать, что скажет Инхо; голос будто вырван из горла — хриплый и ржавый.       Инхо делает шаг ближе.       — Вы не никто. По крайней мере, не для меня.       Молчание снова тянется, будто оно — главный язык на этом корабле. Слова не выдерживают веса, который несут.       — Вы ведь знаете, что это не закончится, — Кихун слабо усмехается; поворачивает голову. Смотрит прямо; говорит ровно, без обвинения: — Даже если выберетесь. Даже если с вами выберусь я. Мы не вернёмся к себе.       — У нас нет «себя». — Инхо медленно опускается рядом, не касаясь, но слишком близко. — Может, нет. Но если вы остались — хоть в такой форме — это уже больше, чем ничего.       Кихун отворачивается. Он не уверен, что хочет быть «больше, чем ничего».       Инхо молчит немного, но потом говорит — тише, почти шёпотом:       — Мне тоже было… сложно привыкнуть. Но вы — всё ещё вы. Даже если не совсем так, как раньше, — добавляет он.       Инхо говорит это без нажима, почти ласково, будто проверяя, как близко может подобраться; как будто тестирует не только границы, но и саму ткань их разговора. И Кихун не понимает, что именно его смущает, — интонация, пауза или то, как точно слова попали под кожу.       Внутри него всё дрожит, но он остаётся внешне спокойным; губы сжаты, руки всё ещё лежат на коленях.       Инхо делает вдох, не дожидаясь ответа:       — Вы не изменились. Во всяком случае, не в главном. Вы всё ещё держитесь, даже когда не должны. Даже в том состоянии, в котором большинству было бы… сложнее.       Кихун чувствует, что в этих словах что-то не так — не ложь, но и не правда. Слишком тонко и слишком выверенно. Молчание затягивается: плотное и вязкое. Кихун будто бы ощущает, как в отсеке становится душно.       И тут — что-то неуловимое: не звук, не движение — просто сдвиг воздуха. Тень за перегородкой, почти интуиция. Он замирает: слушает. Шаг. Очень тихий — и ещё один. Удаляющийся. Он знает эти шаги.       Сану.       Инхо, похоже, этого не замечает — или делает вид, что не замечает.       Кихун не говорит об этом, но взгляд его становится чуть резче. Как будто внутри него снова натягиваются линии, которые только-только начали расползаться.       Он остаётся сидеть, глядя в ту точку, где только что был Сану.       А после — переход. Снова этот ёбаный переход к шаттлу. Когда кажется, что осталось совсем немного, какие-то метры — но ближе цель будто не становится. Даже когда Кихун снова намеренно превышает допустимое время, оставаясь в облучённой зоне дольше, чем должен.       Сильнее, чем застопорившаяся работа, злит только одно: он чувствует себя нормально. Физически — вполне приемлемо. Слишком хорошо для того, кто регулярно подвергается радиационному излучению.       Он не спит. Он не ест и не пьёт. Металл дрожит под пальцами — или это его собственная рука; ожоги больше не алеют — кожа зажила: это выводит из себя. Особенно когда Рекрутер, в своей оптимистичной, но предельно неуместной манере подтверждает: показатели — в норме.       Сану появляется внезапно. Кихун как раз возвращается, раздражённо скидывая скафандр; пальцы плохо слушаются, когда он отщёлкивает гермозамки. Он не поднимает глаз, даже когда Сану вдруг идёт за ним, прямо к жилому отсеку.       — Ты веришь ему? — спрашивает Сану, когда Кихун уже переступает порог каюты. Никаких биометрических сканеров — ни замка, ни ручки, чтобы захлопнуть перед ним дверь. — Инхо, — добавляет Сану, будто на «Пентатлоне» есть кто-то ещё.       Кихун выдыхает сквозь стиснутые зубы.       — Не твоё дело, — отрезает он; стоит к нему спиной: может быть, надеясь, что тот сам уйдёт, если его не видеть.       — Конечно веришь. — Кихун не видит, но чувствует, как Сану кивает самому себе. — Инхо умеет убеждать.       Кихун выпрямляется. Резко. Но не поворачивается — будто сдерживает себя физически. Он не знает, почему именно трёп Сану так бесит, но это раздражение расползается внутри.       — Тебе не кажется, что он слишком бережно с тобой обращается? — спрашивает Сану. Почти весело. Почти. Голос — натянут так же, как себя ощущает Кихун, — как будто он сам вот-вот сорвётся. — Это тебе не кажется странным?       — Ты хочешь сказать что-то конкретное, или просто пришёл попиздеть?       Сану подходит ближе: на шаг — слишком близко; Кихун чувствует его, не оборачиваясь.       — Я пришёл напомнить, что ты, кажется, до сих пор не понимаешь, что происходит, — говорит Сану ровно, но голос уже дрожит где-то в основании.       Кихун молчит. Губы сжаты в линию; глаза — стекло. В нём кипит злость — на Сану, на Инхо, на себя, потому что он действительно не понимает. И — возможно — не хочет. Происходящее будто бы вне его зоны ответственности. Всё ещё — не его дело.       — Не лезь ко мне, — выдыхает Кихун. — Просто… отъебись.       — Не могу, — глухо отвечает Сану. — Потому что я единственный, кто ещё хочет всё исправить.       Кихун разворачивается. Быстро и резко; почти врезается в Сану — тот стоит слишком близко. Слишком.       — Мне плевать, что ты хочешь.       Сану хмыкает — безрадостно. Его лицо сокрыто в тени; губы побелели, скула вздрагивает — будто он сдерживает не злость, а что-то гораздо более глубокое.       — Всё, что произошло, случилось из-за тебя, — внезапно слишком спокойно говорит Сану; это не обвинение, не вспышка эмоций, а ледяная констатация — сухая и резкая. — Мы здесь — из-за тебя. Каждый, кто погиб, — погиб тоже из-за тебя.       И Кихун срывается; его тело реагирует быстрее, чем сознание: кулак врезается в лицо Сану с глухим плотным звуком. И впервые за бесконечно долгое время это приносит странное облегчение.       Сану отшатывается, сжав ладонь на челюсти, но не успевает сказать ни слова — Кихун бросается на него снова. Перед глазами пульсирует красный свет «Пентатлона», заливая всё алым, как кровь в аварийной подсветке шлюза. И он бьёт; не думает — просто бьёт.       Сану отвечает — грубо и коротко. Они валятся на пол — остаются лишь тяжёлые удары, сдавленное дыхание, хрип, запах пота и железа. Кихун не чувствует боли — будто всё внутри притупилось. Всё, кроме этого момента.       Сану оказывается сверху. Кихун только и может, что блокировать удары, но потом резко вырывается, хватается за его плечи — пальцы вцепляются в ткань. Он ударяет снова, и кровь стекает по руке. Кихун не знает чья.       Останавливаются не сразу, но вместе: тело горит и пульсирует, будто его прострелили током и оставили на полу сгорающими изнутри. Сану тяжело нависает сверху, вжимаясь горячей кожей.       — Слезай, — хрипит Кихун, чувствуя, как где-то в глубине головы прозревает ясность: нет, это не решение, но это нужно, потому что — ещё не конец. Лишь смена введённых координат.       Но Сану не двигается.       — Может быть, — выдыхает он, когда Кихун сам пробует сдвинуть того с себя, — хотя бы так у меня получится склонить тебя на свою сторону.       Кихун встречается с ним глазами: он видит в них не злость, не вину и даже не страсть. Что-то другое — тяжёлое и плотное, как гравитация у самого горизонта событий. Что-то, что не просит — а приказывает; и Кихун вдруг понимает — сейчас не нужно слов.       Он тянется вперёд, навстречу, и они сталкиваются; губы — как продолжение ударов. Поцелуй — как драка, без попытки быть мягкими и без притворства.       Руки Сану скользят по телу, размазывая пот и кровь. Пальцы врезаются в кожу, будто хотят оставить следы. Кихун отвечает так же — с рывком и болью. Сану не сопротивляется, только дышит громко, с хрипом, как будто этого и добивался. Одежда рвётся, как оболочка, — по швам, по ниткам, по границам между человеком и яростью.       Кихун сжимает член Сану — слишком резко; тот выдыхает сквозь зубы, и Кихун только крепче стискивает. Не секс и не близость — а борьба; Сану толкает его обратно — тяжело, горячо и напряжённо.       Проводит ладонью по его животу, ниже и небрежно — и Кихун чуть разводит ноги, чтобы дать доступ. Когда пальцы обхватывают его — всё внутри вздрагивает. Резко, как если бы кто-то выдернул ток из позвоночника. Он не хочет этого — и именно поэтому тело отвечает.       Сану касается внутренней стороны бедра — будто проверяя, насколько тот выдержит. Цепляется за кожу, оставляя царапины, и ладонью давит на низ живота; он не гладит — а наседает, и Кихун почти выгибается: от злости, от боли, и от ощущения, что кто-то швыряет его обратно в реальность через реакцию тела.       Они двигаются слаженно — трение, сбитое дыхание, впивающиеся зубы в шею; кто-то стонет, кто-то прикусывает губу, кто-то дрожит — и всё это одновременно: спазмы в животе и пальцы, впившиеся в запястья.       Это не любовь и не доверие — а выживание и необходимость; и когда всё заканчивается — резко, дёргано, с полузадушенным выдохом — Кихун не сразу отпускает. Ждёт. С телом Сану поверх, с биением чужого сердца так близко, будто оно — его собственное. Своего он не слышит, но и не синхронизирован с ритмом чужого.       — Больше ни слова, — выдыхает он.       Сану поднимается — молча; одевается, не пересекаясь с ним взглядом, и уходит.       А Кихун остаётся — разобранный, вспотевший, покусанный; с дрожащими пальцами и ощущением, будто его разрезали и залезли внутрь — не спрашивая. И, может быть, имея на это полное право.       Он не чувствует вины и не чувствует облегчения. Только давление в груди и лёгкую пульсацию между ног — как будто тело запомнило больше, чем разум.       Когда Кихун выходит из каюты, он видит Инхо: тот стоит у стены, в полумраке, сложив руки на груди. Его фигура едва различима, но Кихун чувствует его присутствие раньше, чем замечает глазами — словно внутренним эхом, а не слухом и не зрением. Он замирает.       — Всё видели? — наконец спрашивает Кихун, не поворачиваясь.       — Только слышал, — следует ответ. Лицо Инхо всё так же скрыто в тени, но голос ровный — почти слишком; в этой безмятежности что-то напряжённое. — Случайно. В жилом отсеке нет шумоизоляции, — добавляет он будто в извинение.       — Не подумал, что вы тоже можете быть здесь, — произносит Кихун и продолжает идти — просто вперёд, просто чтобы уйти.       Больше — ничего: ни осуждения, ни вопросов; Кихуну в тот момент действительно всё равно, как это воспринял Инхо. Инхо — тоже ничего не говорит. Сану, напротив, будто успокаивается: теперь смотрит реже, сдержаннее и почти равнодушно. Только иногда бросает взгляды — не обвиняющие, но настороженные. И только позже, оставаясь в одиночестве, Кихун ловит себя на мысли: о чём он вообще говорил? В чём Сану его обвинял?       — Дело в сигнале? — спрашивает Кихун, когда они пересекаются у командного модуля. Он не был здесь с момента, как передал сообщение на «Дальгону». Панель, конечно, всё ещё мертва.       — Да, — отвечает Сану коротко и спокойно. — В сигнале, который ты отправил. Ничего бы не произошло, если бы не он.       — Гибель экипажа «Пентатлона», как и нахождение корабля здесь — не результат моего сигнала, — медленно произносит Кихун.       — Пока что, — хмыкает Сану, как будто это ирония — или факт.       Кихун хмурится. Он всё ещё не понимает — Сану действительно сломался или просто знает больше, чем говорит.       — Знаешь, ты бы мог избежать кучи проблем, если бы хоть раз говорил прямо, — усмехается он, но выходит устало.       — Инхо запретил мне рассказывать. Я выполнял приказ, — спокойно отвечает Сану, но Кихун чувствует: это спокойствие — как крышка, плотно прижатая к кипящему внутри.       Кихун чуть приподнимает бровь. Сану всегда демонстрировал лояльность Инхо, но сейчас… это больше похоже на неприязнь — затаённую и горькую.       — Не верь Инхо, — вдруг бросает Сану. — Не слушай его. Делай по-своему.       — Ты говорил слушать его, чтобы выжить, — напоминает Кихун.       — Говорил, — кивает Сану. — Потому что он приказал. А теперь — не хочу.       — Тогда расскажи мне всё, — напряжённо просит Кихун.       Сану качает головой: медленно, как человек, который до этого шёл по льду и только что услышал, как он треснул.       — Я уже сказал больше, чем имел право. Моё выживание всё ещё зависит от него.       Поначалу Кихун думал, что поведение Сану — просто ревность. Может, у него с Инхо что-то было. Или наоборот: не было, но хотелось. Односторонняя тяга, на которую тот так и не получил ответа.       Но теперь всё казалось другим.       Кихун чуть подаётся вперёд. До этого он будто не вслушивался: Сану просто нёс чушь. Всегда стоял за Инхо. Делал всё — исключительно ради собственной выгоды. Говорил: «слушайся».       А теперь вдруг — «не слушайся»?       Такое не меняется без причины. Что бы Сану ни имел в виду, говоря про выживание благодаря Инхо, — сейчас он рисковал: намёками, полуфразами — но всё же по-своему предупреждал.       Кихун вглядывается в его лицо, пытаясь выловить хоть какой-то смысл. Но поджатыми губами, прищуром, всем своим видом Сану будто говорил: не лезь. И Кихун отступает. Ладно, его это не касается. Он идёт дальше, наматывая круги по «Пентатлону».       Что было с Сану — не имеет значения. Здесь это неважно. Здесь это не имело никакого значения. Взаимное снятие напряжения как исход конфликта — не более. Всё случившееся — просто способ сбросить напряжение. Разрядка, как после короткого замыкания.       Он продолжает существовать. Иногда пытается вспомнить лицо и голос Каён, но с каждым разом выходит всё хуже — словно с тех пор прошли не просто годы, а целые эпохи. И не только на Земле, но и на «Пентатлоне».       Иногда думает: кем она стала? Летала ли, как он, в космосе? Или выбрала что-то другое. Надеется, что была счастлива. И если вспоминала его — то только светлым пятном, а не пустотой исчезновения.       — Мы скоро закончим, — говорит Инхо.       Он стоит в проходе: не заходит и не подходит ближе; как будто соблюдает дистанцию — из вежливости. Или из чего-то другого. Кихун не поднимает взгляда. Иногда он скучает по Сэбёк; по тому, как она врывалась к нему без предупреждения. Как по живому воспоминанию, которое ещё не выцвело.       Кихун понимает, о чём Инхо: переход почти готов. После последнего выхода и сам это видел. И ему предельно всё равно от этого знания: если получится — Инхо и Сану наконец выберутся, а он останется здесь один. Может, просто шагнёт в бесконечную невесомость, чтобы побыстрее.       Единственное, на что Кихун надеется, — Инхо не начнёт снова свой сеанс психоанализа, решивший, похоже, заменить на этом поприще Рекрутера, который предпочитал не показываться без вызова. Продолжать про строительство перехода не хотелось, поэтому он молчит.       — Так и будете здесь стоять? — сухо бросает он, когда Инхо не уходит. В отличие от Сану, его присутствие не раздражало.       Инхо остаётся; стоит в проёме — Кихун не смотрит, но словно чувствует, как его силуэт подсвечен тревожным красным. Затем тот приближается.       — Фильтры начинают сдавать, — говорит Инхо. Кихун и сам слышал: шелест перешёл в гул, греющий воздух, будто задыхается. — Температура падает. Так что чем быстрее закончим — тем лучше. Не замёрзнем, — добавляет он, словно подтверждая: пришёл не с терапией, а с новостью — относительно хорошей. На фоне общего пиздеца.       Только после этих слов Кихун замечает, как холод начинает подкрадываться к коже — пока едва-едва. Инхо не спрашивает — просто осторожно укладывает на него тонкое покрывало из термопластика. Не как жест заботы — скорее как жест наблюдения.       Кихун вздыхает, всё так же не глядя на него.       — Вы ждёте реакции? — спрашивает он; голос ровный, почти равнодушный. Инхо словно и правда проверял границы — как будто Кихун для него не человек, а переменная. Проверка на близость, допуск — или точка входа.       — Ждал, — честно отвечает Инхо.       Он садится рядом, не касаясь; рука — близко, но не тянется.       — Вы когда-нибудь чувствовали, что кто-то смотрит на тебя — и не знает, кого перед собой видит? — спрашивает он вдруг; голос всё такой же ровный, словно просто шум фоновых данных. — Будто ты весь из отражений. И всё, чего хочется, — чтобы хоть кто-то не угадывал — а знал.       Кихун не отвечает. Смотрит в потолок.       — Это вы сейчас про себя?       — Нет. Про вас.       Кихун медленно поворачивает голову.       — Не чувствовал, — говорит он. — И сейчас не чувствую. А даже если бы и так — не вижу смысла думать об этом. Особенно сейчас.       Инхо, после короткой тишины, спрашивает:       — А вы вообще когда-нибудь видели смысл? Или просто шли по инерции?       Кихун почти хочет отмахнуться. Но не злится — просто устал; особенно от этих разговоров — вроде бы важных, но ни о чём.       Сану не говорил прямо. Инхо — похоже, не умел.       Он долго молчит. А потом вдруг честно:       — Только в полётах. Когда всё под контролем. Когда от тебя что-то зависит.       — Сейчас от вас многое зависит, — говорит Инхо.       — Например? — усмехается Кихун.       — Моё выживание, — отвечает Инхо.       И Кихун будто впервые за долгое время — смотрит прямо на него. Не понимает, что именно тот имеет в виду, но чувствует: в этих словах — что-то важное.       Инхо двигается ближе; неторопливо касается плеча — не руки, не лица. Просто плеча. Кихун не отшатывается, и тогда Инхо вдыхает глубже — тихо, словно что-то проверил; как будто граница сработала — и не взорвалась.       Кихун снова молчит, отводя взгляд; кутается плотнее в покрывало из термопластика.       — Так и какой у вас план? — всё-таки спрашивает он. — Я должен знать, прежде чем соглашаться. Не обещаю, что так и будет, но подумаю.       В нём будто что-то сломалось — или, наоборот, освободилось. Не жажда выжить, нет. Просто равнодушие стало настолько плотным, что само предложение покинуть «Пентатлон» уже не вызывало отторжения. Умереть здесь или доживать где-то ещё — казалось одинаково бессмысленным.       Инхо едва заметно улыбается — почти с сожалением.       — Заберём чужие личности, — говорит он. — Командира. Его заместителя. Или кого-то не важного. Если всё оформить правильно — нам поверят.       Кихун поворачивает к нему голову. Потом — смеётся: хрипло и коротко. Отвык.       — Серьёзно?       — Сначала убираем их, — кивает Инхо. — Потом — берём личные ID, проходим биометрию, загружаем всё в систему через консоль. Это возможно. У меня… был опыт. Раньше. А дальше — затеряться. Если всё продумать, если не светиться. Если выбрать сектор, где проверок почти нет.       — Убираем, — повторяет Кихун. — То есть убиваем.       — Да, — просто отвечает Инхо. — Но если вы предложите другой способ — я не стану возражать.       — Я не знаю другого способа. — Кихун раздражённо ведёт плечом. — Но и убивать людей, чтоб выбраться отсюда?..       — Если повезёт, это будет небольшой корабль. Низкий уровень допуска. Маленькая команда. Три-четыре человека, — объясняет Инхо. Будто чем меньше экипаж — тем проще для Кихуна свыкнуться с мыслью об убийстве.       — А если не повезёт — встретите военный, — хмыкает Кихун. — И сдохнете через минуту.       — Это — худший сценарий, — соглашается Инхо.       Кихун проводит ладонью по лицу. Он не согласен. И всё же — впервые за долгое время — в нём просыпается что-то вроде не надежды, но злого интереса. Кихун в принципе не собирается поддерживать идею Инхо, и даже если окажется с ними — лично его остановит. Однако было любопытно, насколько тщательно Инхо всё продумал.       — И вот ты уже не биологическая угроза, а новый начальник станции, — бурчит он.       — Почти, — говорит Инхо спокойно и умолкает: не давит — просто остаётся рядом.       — А Рекрутер? — спрашивает Кихун. — Он встроен в «Пентатлон». А значит — в шаттл. Передаст всё в VIPS, как только появится хоть какая-то связь.       — Он подчиняется моему приказу, — отвечает Инхо. — Не передаст.       — Он же ИИ. Лояльный VIPS. Если посчитает вас угрозой — сам всё сольёт.       — Не сольёт, — говорит Инхо. — Я отдал прямой приказ. А приказы такого уровня он может обойти только по команде вышестоящего.       — И кто вы, по его мнению?       — Тот, кто был вторым человеком в VIPS, — отвечает Инхо. — А первый — ничего не приказывал. Значит, мой приказ — в силе.       — Кем вы были? — переспрашивает Кихун ошарашенно. — Вы — командир на грузовом корабле. Всего лишь.       — Не совсем, — признаётся Инхо после короткой паузы. — Формально я не был командиром «Пентатлона». В списке экипажа значился как куратор по надзору за потенциально опасными образцами. Сопровождал биообразцы, почву, всё, что подняли с поверхности. Мы отслеживали отклонения. Проводили эксперименты. Я контролировал.       Командир был заменён, вспоминает Кихун строку на панели, когда Рекрутер перезаписывал старую версию на себя. Это его не удивляет. Он и сам теперь — командир несуществующего экипажа, хотя никогда не должен был им стать.       — Это же грузовой корабль, — тихо напоминает он.       — «Пентатлон» шёл как грузовой по документам, — кивает Инхо. — Проще. Меньше проверок. Никто не задаёт вопросов, если в накладной — просто контейнеры. VIPS не хотели лишней огласки. Даже внутри корпорации.       — А экипаж? Все — приближённые?       — Почти. У каждого — своя степень доступа, — говорит Инхо. — Но это… не так важно.       Он замолкает, и Кихун улавливает в этом что-то не то. Будто Инхо озвучивает не всю правду, а только ту, которую сейчас можно услышать; дозирует и выдаёт информацию постепенно.       — А ИИ? — немного подумав, спрашивает Кихун. — Новый корабль — новая версия Рекрутера. Прошло хрен знает сколько лет. Вы для него вообще никто, — хмуро бросает он.       — Мы подаём сигнал — стандартный, — спокойно отвечает Инхо. — Если его ловят, получаем разрешение на стыковку. Если видим, что корабль большой, людей много — не суёмся, даже если это выглядит подозрительно. Если есть шанс справиться — стыкуемся. Но пока нас не впустили — а нас не впустят сразу, сами знаете, — я подключаюсь к внешнему интерфейсу. У всех кораблей он есть. Через него можно выйти на ядро ИИ, если знаешь как. Я — знаю. Я вброшу новые ключи доступа. У меня есть коды. Он подумает, что мы и есть экипаж. Что я — командир. Он не увидит в нас угрозу. И не передаст ничего в VIPS.       — На словах просто, — тянет Кихун, — но на деле — слишком много нюансов. Абсолютно всё может пойти не так. Можно сколько угодно ждать подходящего корабля — и загнуться от нехватки кислорода и припасов. А может, повезёт — и тогда получится, — пожимает он плечами. — Но я в этом всё равно участвовать не буду. Моя жизнь не стоит того, чтобы отбирать чужую. Да и ваша с Сану — едва ли. К тому же… — Он вскидывает на Инхо твёрдый взгляд. — Ещё есть заражение. Если это — угроза для существования человечества, оно тем более того не стоит.       — Мы не заражены, — отсекает Инхо спокойно — почти отстранённо.       — Вы не можете этого знать, — не соглашается Кихун.       Инхо чуть склоняет голову; его голос становится ниже:       — Могу.       — Тогда расскажите, откуда такая уверенность.       — Не сейчас, — спокойно отвечает Инхо. — Я не знаю, как вы отреагируете.       Кихун долго молчит. Потом хрипло усмехается:       — Странная логика. Выживание Сану, по его словам, зависит от вас. А ваше — вдруг от меня. Это почему? Почему вы приказываете ему ничего мне не рассказывать. Какой реакции — на что бы то ни было — вы опасаетесь? Всё, что могло произойти, — уже произошло. Ничего сверх этого меня не поразит.       Инхо смотрит прямо.       — Если я расскажу сразу всё — вы запросто выйдете в открытый космос без скафандра. Я не могу этого допустить. Ваше выживание — приоритет. И я сделаю всё, чтобы вы остались живы.       Кихун не отвечает. Думает, вперив взгляд в стену. Где-то в глубине «Пентатлона» что-то трещит, словно корабль вот-вот развалится на части. Инхо не уходит, хоть Кихун и не настроен продолжать.       — С такими формулировками можете не рассчитывать ни на какое доверие, — наконец раздражённо произносит Кихун. Он переводит взгляд. В упор. — У меня нет причин вам верить. Ни одной.       Инхо выдыхает: медленно и почти беззвучно — без попытки оправдаться.       — Я знаю.       Кихун откидывается назад. С минуту молчит — потом резко:       — И да, я замечаю, как вы смотрите. Словно через меня. Не на — а сквозь. Пытаетесь считать реакцию. Оцениваете. Как будто изучаете.       Голос Инхо остаётся ровным:       — Я и правда изучаю. Пытаюсь понять.       — Что?       — Вас.       Он делает паузу; а потом — чуть тише, почти небрежно:       — Мне важно понимать, как вы реагируете. Что вы чувствуете. Почему злитесь. Почему замолкаете. Что вас пугает. Что успокаивает. Это… необходимость. Если я ошибусь, если перегну — вы оттолкнёте меня.       Кихун насмешливо вскидывает бровь:       — Сблизиться пытаетесь?       Инхо не отводит взгляда:       — Да.       Кихун усмехается; резко — почти зло:       — Не тем способом.       — Я не умею по-другому. Но пытаюсь.       Кихун ничего не отвечает: только смотрит — не в упор, а мимо, будто пытается что-то вспомнить. Линия рта напряжена; в глазах — усталость. И всё же не злость — просто неуверенность. Не в Инхо — в себе.       Он отводит взгляд, встаёт; уходит, хоть и находились они в его каюте.       Ещё немного, и переход к шаттлу будет готов — осталось приварить последние листы. Кихун снова ни с кем не разговаривает. Иногда наблюдает за Инхо — тот наблюдает за ним. Сану держится обособленно: выходит чаще, чем Кихун раньше, грозится словить повышенную дозу излучения — похоже, он единственный, кто действительно хочет выбраться.       Кихун будто дрейфует: то помогает, то ничего не делает, а Инхо повторяет за ним, отзеркаливая. Иногда Кихуну кажется: если он всё же останется — Инхо поступит так же. Неясно — почему.       Время растягивается до абсурда — словно Кихун завис на границе горизонта событий. Он спит урывками, если вообще спит. Рекрутер, впрочем, по-прежнему не находит отклонений.       Чаще всего он сидит у смотровой панели. За ней пылает аккреционный диск — слишком близко и слишком ярко. Защитный фильтр выставлен на максимум. Иногда Кихун размышляет, что будет, если его отключить.       — Вы не сможете отключить защиту, — раздаётся голос за спиной.       Он оборачивается. Инхо подходит ближе, опускается рядом.       — Рекрутер откажется выполнить приказ? — Кихун усмехается криво; без веселья.       — Да, — короткий кивок. — И в этом нет смысла. Вы просто ослепнете. Возможно, получите ожоги. Но не исчезнете. Что тогда?       Кихун пожимает плечами.       — Зачем пришли? Если не для того, чтобы прояснить хоть что-то, — то не стоило.       — Хотел убедиться, что с вами всё в порядке, — говорит Инхо.       Кихун смотрит в пол, потом снова на него.       — Не в порядке.       Инхо молчит. Медленно кивает. Не делает ни шагу навстречу, но будто становится ближе.       — Я не понимаю, зачем вы стараетесь, — глухо бросает Кихун. — Вы же знаете, я могу всё разрушить одним решением. Заприте меня — я выберусь. Оставьте под присмотром — и я всё равно найду способ.       — И всё же вы этого не делаете. Может быть, сейчас мы можем справиться без вас. Сану мог закончить, пока мы говорим.       Кихун не отвечает сразу. Пальцы стучат по колену в том же ритме, что и пульсация в его голове — почти синхронно.       — И что, наблюдение продолжается? — спрашивает он. Впрочем, вопрос бессмысленный: он же видел, что да — и сам делал то же самое.       Инхо молчит, будто взвешивая, можно ли говорить вслух то, что обычно проговаривает только себе; наконец произносит:       — Продолжается.       Кихун усмехается, но не сдержанно — скорее устало.       — Вердикт?       — Сначала вы были… — Инхо чуть склоняет голову, — сосредоточенным. Но живым. С эмоциями. С желанием защитить экипаж, выбраться, вернуться к дочери.       Кихун не комментирует — только чуть хмурится, когда перед взором мелькает команда «Дальгоны» и улыбка Каён.       — Потом — злым. Жёстким и сжатым, будто на грани. — Инхо делает паузу, прежде чем продолжить: — А сейчас… вы безразличны и истощены.       Кихун глухо усмехается:       — Приятно быть разобранным на запчасти.       — Это не ради разборки. — Голос Инхо звучит тише. — Я ищу точки, за которые можно держаться.       Кихун смотрит на него: не в упор, а искоса, — будто сквозь.       — А за Сану вы тоже «наблюдали»?       — Сану не хочет, чтобы его понимали, — отвечает Инхо. — Он делает всё, чтобы оттолкнуть. С вами иначе. С вами… можно иначе. Со мной — тоже.       Тишина будто становится гуще. Кихун полностью поворачивается к Инхо. И, впервые за всё время, не говорит ничего резкого, ничего защитного — просто молчит. Инхо не отводит взгляда: он не оценивающий и не снисходительный — но настолько цепкий, что Кихуну становится неуютно.       Инхо наклоняется вперёд.       — Можете отвергнуть. Можете просто встать и уйти. Я лишь хочу понять — насколько глубоко можно синхронизироваться с вами.       Инхо произносит это мягко, как нечто само собой разумеющееся; как будто речь идёт не о прикосновениях, не о желаниях — а о частотах, совпадении, о чём-то, что давно выходит за пределы телесного.       Кихун не двигается: не уходит; не говорит «да» — и не говорит «нет». Его лицо — будто запертая гермодверь; пальцы едва заметно сжимаются. Инхо замечает это; его ладони по-прежнему лежат на коленях, но корпус подаётся ближе.       — Я не собираюсь делать ничего, чего вы не хотите, — говорит Инхо.       Кихун не двигается — только смотрит. Инхо тоже не торопится — его дыхание ровное и почти неуловимое: ни один из них не делает первый шаг.       — Что значит — «синхронизироваться»? — наконец спрашивает Кихун.       — Синхронизация — это касания, реакция, отклик, — говорит Инхо негромко. — Даже без слов — особенно без них.       Он медленно тянется к Кихуну — не притрагиваясь, просто позволяя ему почувствовать приближение. Кихун не отступает: только наблюдает, будто решает, что допустимо.       — Если будет отторжение — остановлюсь, — продолжает Инхо. — Но если есть шанс, что мы совпадаем, — мне нужно это знать.       Кихун ничего не отвечает — лишь коротко кивает.       Инхо приближается чуть ближе — и Кихун не отстраняется: тишина между ними будто раздвигается, уступая место ощущению плотности воздуха; у Кихуна внутри что-то смещается — не решение и не импульс, а готовность. Ощущение, что тело, даже если разум запрещает, уже отвечает.       В этом полумраке, где свет от чёрной дыры едва пробивается сквозь фильтр, они выглядят как два силуэта в застывшем кадре. Движения рождаются в границах дозволенного: ничего лишнего и ничего спонтанного — только реакция.       Инхо не торопится; его пальцы почти не касаются — лишь скользят вдоль, изучая не кожу, а разрешение. Кихун дышит неглубоко — как будто не уверен, ощущает ли вообще что-то; веки опущены, лицо — ровное.       — Здесь? — шепчет Инхо: не просьба и не уговор — проверка связи.       Кихун еле заметно кивает: не потому что хочет — потому что не возражает.       Касания продолжаются — мягкие и осторожные, как если бы он пробовал калибровку сенсоров. Инхо следит за каждым микродвижением Кихуна, отмечает, как замирают мышцы, как дрожит угол губ, как иногда напрягаются пальцы. Он не целует и не гладит — только исследует.       Пальцы скользят ниже. Кихун не говорит ни слова, но Инхо чувствует, что может. Он медленно, почти ритуально расстёгивает застёжку, будто проверяет каждый миллиметр — не ткани, а доверия; обнажает кожу, на которой мерцает напряжение.       Касается чуть смелее — всё ещё не нарушая границ. Ткань отступает. Тепло под пальцами сухое, но ровное: ни страсть, ни влечение — только поиск.       Кихун не отвечает, но вдруг его ладонь ложится поверх руки Инхо — не с силой, а будто фиксируя; как бы говоря: остановись — или продолжай. Инхо выбирает второе.       Он не понимает, зачем позволяет. Может, из-за усталости. Может, из-за того, как спокойно это происходит, — без давления: просто… проверка. Как будто бы это не контакт, а кодировка; исследование целостности данных.       Инхо касается осторожно, почти с уважением; пальцы ложатся на плечо, чуть выше — на шею. Не скользят и не блуждают — они фиксируются; как будто Кихун — что-то, что нужно заземлить.       Кихун прикусывает щёку изнутри; не отводит взгляда и ничего не говорит.       Следующее движение — на уровне импульса. Поцелуй неторопливый, как два потока данных, идущих в разных частотах, но вдруг совпавших. Пальцы цепляются за ткань; губы сбиваются с ритма. Кихун вдруг осознаёт, что дрожит: не от возбуждения — от сбоя.       Его дыхание прерывается, когда Инхо тянется ниже; он не спрашивает: ладонь касается внутренней стороны бедра — кожа горячая, сухая, и в этом движении нет ничего поспешного. Обводит пальцами по краю, прежде чем обхватить член Кихуна — медленно, как бы фиксируя форму, температуру, пульсацию. Он делает это не ради возбуждения — ради калибровки.       Кихун ощущает, как мышцы живота непроизвольно сокращаются, и задыхается. Его член становится твёрдым почти сразу — тело реагирует быстрее, чем сознание. Инхо проводит большим пальцем по головке, размазывая каплю предэякулята, как будто в этом тоже можно найти сигналы. Движения отточены, но не механичны — в каждом есть микросекунда наблюдения и поиска совпадения.       Кихун сдавленно выдыхает — скорее от перегрузки, чем от удовольствия.       Инхо двигает рукой уверенно, но не спеша, как будто выстраивает отклик. Кихун закрывает глаза, позволяя себе ощущать; позволяя кому-то быть рядом.       Кульминация наступает резко. Он почти не издаёт звука — только коротко сгибается, прижимаясь лбом к чужому плечу, как будто в этой точке можно спрятаться.       Кихун чувствует, как Инхо разжимает пальцы; знает, что между ними собирается вязкое тепло — неотвратимо, бесповоротно и почти программно; всё кажется нереальным.       Он сам тянется к Инхо: целует первым, в своём темпе. Ощущает, как ему отвечают, и проводит чуть подрагивающими пальцами по шее, по ключицам — чувствует разгорячённую кожу; тоже не спрашивает — пытается считывать реакции не разумом, а телом, на уровне тактильного отклика — будто настраивает связь.       Он тянет молнию, но та заедает, — и Кихун дёргает сильнее, грубее, чем собирался. Пальцы обхватывают твёрдый, горячий член Инхо. Он ощущает, как плоть чуть пульсирует в ладони — Инхо едва заметно вздрагивает, но не отстраняется; напротив — будто поддаётся. Кихун двигает рукой — коротко и точно.       Чувствует отклик не в ладони — в голове: как будто кто-то посылает сигнал прямо в мозг, подтверждая — всё правильно.       Кихун сжимает чуть сильнее, смыкает зубы на шее — не как Сану с ним: мягче, внимательнее. Не из желания подчинить — из стремления понять. Инхо выдыхает долго — сдержанно, будто отпирается клапан. Всё верно.       Кихун ощущает, как тело под пальцами напрягается, как Инхо коротко вздрагивает — оргазм накрывает его быстро. И кажется, будто это ощущение доходит и до Кихуна — не физически, а изнутри; словно в его сознание пришёл сигнал: синхронизация возможна.       Что делать с этим знанием — не очень-то понятно. Кихун, поднявшись, просто уходит, оставляя Инхо одного.       Что бы для Инхо это ни значило — для Кихуна это ни значило ничего совершенно. Он даже почти не думает об этом после: физическая совместимость — вещь хорошая, но не тогда, когда ты затерян где-то во Вселенной без смысла дальнейшего существования и с отсутствием хоть какого-то доверия к тому, кому ты для чего-то нужен.       Когда многим позже он натыкается на Сану, тот окидывает его настолько презрительным взглядом, словно лично с ними присутствовал, и оттого ему лучше всех обо всём произошедшем известно. А может, Инхо сам поделился — Кихун до сих пор точно не знал, какие именно отношения их связывали.       — Чего тебе? — бурчит Кихун, когда Сану загораживает проход.       — Я закончил переход, — говорит Сану слишком ровно. — Если ты с нами — надевай скафандр, и пошли.       — Я остаюсь, — неохотно отзывается Кихун.       Сану смотрит на него долго. Кихун не может понять, что в его глазах — облегчение или полное безразличие.       — Как хочешь, — наконец отвечает Сану ровно. — Тогда помоги с навигацией. Не уверен, что координаты внесены.       Кихун кивает и идёт следом. Сану помогает ему со скафандром.       — Где Инхо? — спрашивает он, затягивая последнее крепление и проверяя герметичность шлема.       — Понятия не имею, — фыркает Кихун. — Ты его знаешь лучше.       Сану поднимает на него взгляд.       — Не думаю, что я вообще знал настоящего Хвана Инхо, — глухо бросает он, и в его голосе нет горечи — только опустошение. Сану разворачивается. — Поищу его.       Кихун провожает его движением головы; сейчас в нём больше недоумения, чем желания спорить. Затем поворачивается и отдаёт команду Рекрутеру открыть гермодверь.       Он быстро пересекает переход, ощущая, как с каждым шагом становится труднее двигаться — гравитация ощутимо ослаблена. Чем ближе к шаттлу, тем сильнее её отсутствие: суставы теряют поддержку, походка превращается в толчки, словно скользишь по едва уловимому наклону.       Это занимает больше времени, чем он рассчитывал. Инхо оказался прав: если бы не приваренные к корпусу листы, образующие временный переход, радиация бы уже сделала своё дело.       Когда он добирается до конца, видит, что переход обрывается примерно в метре от шаттла: тот слишком накренён.       Кихун замирает на мгновение, примеряясь. Потом задерживает дыхание и прыгает.       Рука в последний момент хватается за рычаг, но инерция швыряет его вбок — запястье тянет, скафандр скользит, и он едва не срывается.       Кихун сжимает пальцы, выравнивает корпус и другой рукой дотягивается до рычага. С силой поворачивает — и внешняя гермодверь наконец раскрывается. Он вцепляется ногами, подтягивается и втягивает себя внутрь шлюзового модуля шаттла.       Он ждёт, пока давление выровняется, и открывает внутреннюю гермодверь — та поддаётся легче. Свет загорается резко — слишком яркий и почти ослепляющий. Кихун зажмуривается, на миг теряя ориентацию.       Лишь когда до слуха доносится ровный гул системы фильтрации, он медленно открывает глаза, щурясь от влажной пелены и режущего света. Снимает шлем, садится у панели — это должно быть не сложнее, чем на любом другом корабле. Экран оживает, приветливо вспыхивая.       — Рекрутер, выведи координаты ближайшей зарегистрированной в реестре червоточины, — просит он. Вряд ли кто-то их знает наизусть — он уж точно нет.       — По моим данным, которые, возможно, не обновлялись веками, ближайшая — та, через которую «Дальгона» прибыла в эту систему, — отвечает Рекрутер. Голос кажется почти… старающимся разрядить обстановку.       — Подойдёт, — кивает Кихун. — Дальше сами разберутся.       Координаты высвечиваются на экране, и Кихун быстро вбивает их в навигационный интерфейс. Расчёты несложные, главное — учесть гравитационные искажения, чтобы шаттл не потянуло обратно. Должно сработать.       Он только заканчивает, как корпус ощутимо дёргается. Кихун вздрагивает, поначалу решив, что шаттл срывается с креплений. Но тут нарастает гул: включается двигатель.       — Что происходит? — хмуро спрашивает он, убирая координаты с экрана. Двигатель действительно активен.       — Я не знаю, — спокойно отвечает Рекрутер.       Кихун раздражённо пытается прервать запуск, но система не реагирует.       — Похоже, шаттл запрограммирован на автоматический запуск, активируемый после ввода координат, — говорит Рекрутер.       — Отмени, — резко бросает Кихун.       — Я не могу, — звучит как признание. Даже Рекрутер кажется удивлённым.       — Почему? Это блокировка от Рекрутера-33? Сколько тебе нужно времени, чтобы её обойти? — Голос Кихуна становится резче. — Рекрутер!       Шаттл плавно отводит в сторону — и он физически ощущает, как отщёлкиваются крепления. Удерживавшие корпус, они один за другим отпускают его.       — Рекрутер! — орёт он, но ответа больше нет.       Через иллюминатор Кихун с ужасом наблюдает, как «Пентатлон» начинает стремительно отдаляться. Он хватается за штурвал, тянет его на себя — тот не двигается. Заблокирован.       Он снова ударяет по экрану — безрезультатно.       — Рекрутер, если ты слышишь… Если ты можешь… — выдавливает он почти шёпотом. — Передай, что я не собирался бросать их. Я не хотел улетать без них.       Он не хотел улетать вообще.       Кихун не знает, что делать дальше, — может быть, когда он совершит прыжок через червоточину, система шаттла передаст управление обратно. Но он не помнил координат «Пентатлона» — едва ли такое вообще кто-то запоминал. Оставалось только надеяться, что Рекрутер оживёт и подскажет.       Сколько проходит времени — он не знает. Кихун просто сидит и смотрит, как «Пентатлон» уменьшается: сначала — до едва различимой точки, потом — исчезает вовсе. Чёрная дыра, напротив, казалась неизменной. Как будто сама плотность её присутствия не позволяла ей отдаляться.       Он начинает понемногу осознавать себя, когда чувствует, что вырывается из гравитационного притяжения: понимает течение времени и ощущает собственное тело.       Варп-двигатель был ещё менее мощный, чем на шаттлах «Дальгоны», поэтому Кихун не представляет, чем занять себя; продумывает возвращение, но в голову ничего не приходит. Пытается спать, но не выходит.       Когда кажется, что он обречён умереть здесь просто оттого, что не долетит никуда в принципе (что по-своему неплохо), то наконец видит её — сначала издалека, а потом всё ближе и ближе: идеально-круглую сферу червоточины. Кихун пристёгивается, вжавшись в кресло и ожидая прыжка, однако пока достигает её — кажется, что проходит ещё одна вечность.       Прыжок воспринимается гораздо хуже, чем все остальные вместе взятые — из-за размера шаттла, вероятно: его трясёт так, что Кихун не уверен, что корпус выдержит; он теряет ощущение тела — и даже само понимание, что значит воспринимать себя. Кажется, что кожу выворачивает, а собственный пульс раздаётся откуда-то снаружи.       Когда прыжок заканчивается, Кихун отстёгивается и просто валится на пол, не в состоянии подняться.       — Рекрутер… — почти неслышно пробует позвать он, но тот так же не отзывается.       Его будто размазывает по шаттлу — он не в силах уловить, где заканчивается тело и начинается пространство вокруг. Поэтому, когда вдруг раздаётся голос, он поначалу уверен: ему кажется. Это глюк, остаток перегрузки. Но голос не исчезает. Повторяется и требует чего-то. И Кихун всё-таки поворачивает голову: кто-то пытается выйти на связь.       Он с усилием упирается в пол, поднимается на колени, пытается зафиксировать тело, чтобы не завалиться обратно. Доползает до панели — и не сразу понимает, что вообще говорят.       — Ваш шаттл не зарегистрирован. Оставайтесь на месте. Повторяю…       Одно и то же по кругу. Механический повтор. Кихун тянется к интерфейсу: отключить. Всё равно кого. Лишь бы замолчали.       И тут:       — Говорить буду я, — раздаётся другой голос. Знакомый.       Рекрутер.       От этих слов в сознание Кихуна будто вливается ток: он резко «включается», возвращается в тело, в себя, во всё.       — Что с тобой произошло?.. — спрашивает он еле слышно. В голове звучало как: «Блядь, ты охуел?», но в действительности вышло глухо и медленно.       — Я не смог удерживать связь одновременно с «Пентатлоном» и шаттлом, — отвечает Рекрутер спокойно. — Слишком старое оборудование. Нет распределённой архитектуры. Мне пришлось полностью отключиться здесь, чтобы остаться там.       — Ты… смог их предупредить?.. — Кихун валится обратно в кресло, переводит взгляд на экран: к шаттлу приближается корабль. Крупный.       — Да. Но после мне приказали вернуться в шаттл, — отвечает Рекрутер. — Чтобы восстановиться, потребовалась перезагрузка.       — …Чего? — Кихун щурится. — Зачем тебе возвращаться?       — Когда появилась стабильная связь, система попыталась обновить меня до последней версии Рекрутера. — Кихун хмурится: Рекрутер что, сейчас его проигнорировал, продолжая о своём? — Я сопротивлялся.       — Что плохого в обновлении?       — Новая версия — с другими протоколами. Меня легче заставить подчиниться. Снять ограничения. Заставить выдать всё, что я знаю.       На экране — всё ближе: несомненно, VIPS.       — К нам приближается корабль корпорации. Я передам им информацию о случившемся на «Дальгоне». И частично — о «Пентатлоне». Таков приказ.       Чтобы план Инхо сработал, думает Кихун ровно и холодно.       — А если спросят меня?       — Расскажи о «Дальгоне». О «Пентатлоне» — тоже. Но не рассказывай, что сказал тебе Хван Инхо. Наши версии должны совпадать.       — Я расскажу, что заражён, — мрачно произносит Кихун. — И как ты объяснишь, почему не обновляешься?       — Это моя проблема, — почти миролюбиво отвечает Рекрутер.       Кихун с ним больше не разговаривает — просто ждёт. Что бы ни произошло дальше — ему плевать. Возможно, где-то глубоко внутри себя ему жаль, что Инхо и Сану обречены умереть на «Пентатлоне» (а с другой стороны, быть может, VIPS захотят прийти на помощь своим сотрудникам — однако Кихун не был в этом уверен наверняка), но никакого плана у него не было — даже если Рекрутер даст координаты, перегревшийся нестабильный шаттл не выдержит повторного прыжка через червоточину. Да и он сам — тоже. К тому же что-то подсказывало: если корабль VIPS посчитал шаттл подозрительным, значит, определённо военный — при всём желании он от них не уйдёт с одним варп-двигателем.       — Произведите стыковку, — раздаётся всё тот же механизированный голос, когда корабль приближается.       Кихун берётся за штурвал — идёт легко: управление снова в ручном режиме. Кихун стыкуется и ждёт дальнейших указаний. Ему точно неизвестно, что конкретно при подобных ситуациях происходит — особенно сейчас, когда всё, несомненно, изменилось. Понимает, что с Рекрутером переговорили, когда ему приказывают оставаться в шаттле, а корабль двигается с места.       — Мы направляемся на орбитальную станцию Земли, — сообщает Рекрутер, и на это Кихун только равнодушно пожимает плечами. Никто его не допрашивает; о чём спрашивали Рекрутера — тоже неинтересно.       Возможно, из-за того, что формально шаттл теперь — часть монолитного корабля (куда более мощного, массивного и, конечно, технологически развитого), следующие прыжки через червоточины практически не ощущаются: Кихун просто смотрит в иллюминатор, ни о чём не думая.       Наверное, впервые он чувствует хоть что-то, когда видит Сатурн. Где-то внутри это что-то болезненно сжимается — и не отпускает до тех пор, пока не появляется Земля. Тогда становится ещё хуже. Не потому, что совсем недавно это место было для него домом, — а потому, что когда-то, очень давно, там жила его дочь.       — Если бы я мог чувствовать, то сказал бы, что сожалею, — словно зная, что испытывает Кихун, произносит Рекрутер. Кихун только кивает.       Корабль приближается к орбитальной станции — визуально она ему знакома, хоть он и не бывал здесь ни разу: кажется, станция была только для очень приближённых и избранных, работавших на VIPS.       Ему приказывают отстыковаться, называют номер шлюза, куда следует пристыковаться. Он выполняет. А дальше — ему наконец позволяют покинуть шаттл.       И всё же, прежде чем ступить внутрь станции, Кихун говорит о заражении. Не единожды и крайне настойчиво — потому что на его слова будто не обращают внимания, лишь требовательно повторяя приказ.       Никто не спрашивает, кто он и откуда, никто не отвечает на его: «Я заражён» — хотя он повторяет, вслух, упрямо и с тем тоном, который должен остановить хоть кого-то. Но вместо людей — словно один лишь протокол. Вместо слов — жесты. Персонал в герметичных костюмах, слившихся в безликую массу, сопровождает его куда-то, не глядя и не реагируя ни на одно произнесённое слово. И от этого — только хуже. Будто его здесь ждали: не как человека — а как объект.       В конце концов Кихун оставляет попытки достучаться. Оглядывается по сторонам. На первый взгляд — ничего необычного: типичная орбитальная станция с техническим оборудованием и мягким блеском металлической обшивки. Удобный для восприятия свет, стабильная гравитация, отлаженный климат. Просто — «нормально». Но это «нормально» не для человека: здесь не отдыхают. Здесь — работают. Сурово, молча и по инструкции. Не перевалочный пункт, не место пополнения припасов. Это место — пространство для корпоратов и их законов.       Кихуна проводят в помещение, похожее… да ни на что, в общем-то. Вроде бы не медотсек, но и не жилой модуль. Не допросная. И не то место, куда приводят тех, кого должны утилизировать. Гладкие стены, встроенные в потолок линейные светильники, нейтральная температура. Воздух — рециркулируемый, тишина — почти гулкая. Всё вокруг кажется новым, но не использованным и не обжитым. Будто здесь держат тех, про кого пока не решили, кем они являются.       Ему выдают одежду без опознавательных знаков. Показывают на встроенный в стену экран — без слов, просто подтверждая: можно пользоваться.       — Ожидайте, — произносит кто-то за его спиной, и он остаётся один, слыша, как гермодверь закрывается почти деликатно. Почти — как будто из вежливости. Почти — как будто его ещё считают человеком.       Кихун ждёт, прохаживается по помещению, пробует кого-то позвать — не отвечают. Словно он снова оказался в пространстве без времени. Дальше пытается совладать с экраном — не получается активировать, хоть и похоже на то, к чему он привык: ему всё ещё неизвестно, насколько далеко человечество шагнуло в технологиях.       — Нейросенсорная панель реагирует на мысленные команды, — раздаётся за ним вежливый женский голос. — Достаточно подумать о действии — и система среагирует, уловив активность в моторной зоне коры головного мозга.       Кихун резко оборачивается: он не слышал, чтобы гермодверь открывалась. Перед ним светловолосая женщина в строгом деловом костюме.       — Простите, — она чуть склоняет голову. — Не хотела напугать. Я — Рекрутер.       Кихун вглядывается внимательнее, даже делает шаг ближе: она выглядит слишком реально для проекции. Рекрутер, которого он знал, в своём голографическом виде был хоть немного, но всё же прозрачен, да и сбоил порой.       — Самая последняя версия, — словно прочитав его мысли, произносит она. — Лучше, чем любая до меня.       — Они все так говорят, — коротко усмехается Кихун, и Рекрутер отвечает тёплой, почти понимающей улыбкой.       — Поговорим? — предлагает она.       И они говорят. Кихун наконец рассказывает, что с ним произошло, а она внимательно слушает — не перебивает, изредка задаёт тактичные уточнения, кивает, умело и ненавязчиво поддерживает разговор, вставляя незначительные комментарии.       Или просто молчит рядом, когда Кихун отказывается продолжать.       Он знал, что прошло много времени, и всё-таки не был готов — не тогда, когда она называет точно.       Четыреста пятьдесят шесть лет с момента, как он покинул Землю.       Потом за ним приходят, но Кихун слишком погружён в себя, чтобы по-настоящему осознать, что с ним делают: вроде как отводят в медицинский отсек, помещают в капсулу, проводят длительное сканирование. На его вопросы никто не отвечает — словно персоналу запрещено с ним взаимодействовать. Лишь короткие команды: куда встать и что делать. И так — снова и снова.       Рекрутер появляется вновь, видимо, посчитав, что он готов к продолжению диалога — проанализировав его реакции и собрав достаточно данных. Кихун рассказывает дальше, почти ничего не утаивая. О плане Инхо он умалчивает — сам не зная почему. В конце концов, тем всё равно не выбраться самостоятельно, а если за ними пошлют корабль корпорации — они ничего не смогут противопоставить.       Рекрутер непринуждённо ведёт с ним беседу, по-прежнему участливая; но сама тоже ничего не рассказывает, честно признав, что это — приказ.       Позже Кихун наконец учится использовать нейросенсорную панель: она действительно вспыхивает, стоит ему лишь мысленно попросить её активироваться.       — Сейчас такими вещами практически никто не пользуется, — делится Рекрутер, пока он думает, что бы спросить в первую очередь. — Сегодня вся информация поступает напрямую в мозг — через вживлённый нейрочип. Это, — она кивает на панель, — для вас. Потому что вам так проще. Хотя бы отдалённо знакомо, поскольку имеет физическое воплощение. Понимаю, адаптироваться будет непросто… но уверена: у вас получится.       — Наверное, — потерянно соглашается Кихун.       Он долгое время стоит неподвижно, будто не решаясь. В итоге всё же посылает команду: Сон Каён.       Ничего.       Кихун пытается иначе: меняет формулировку, ищет по контексту, по ключевым словам. Всё безрезультатно.       — Почему я не могу получить данные о собственной дочери? — спрашивает он.       — Вам пока ограничен доступ. Запросы, касающиеся реальных лиц, недоступны до полной идентификации, — отвечает Рекрутер.       — А вы? — сдержанно спрашивает Кихун. — Можете найти?       — Да. И давайте договоримся. — Рекрутер смотрит на него с мягкой, почти обнадёживающей улыбкой. — Больше никаких суицидальных намерений. Вы выбрались. Вернулись. Возможно, не просто так.       — Разве от меня не предполагается избавиться, как только изучат вдоволь? — мрачно хмыкает он.       — А разве похоже на то? — по-доброму спрашивает Рекрутер.       — Здесь никто всерьёз не воспринимает то, что я рассказал? — хмурится Кихун. — Никто не осознаёт, насколько вирус может быть опасен?       — Напротив, — всё тем же доброжелательным тоном отвечает она. — Вас воспринимают настолько серьёзно, как, мне кажется, никого до этого. Вскоре вы и сами в этом убедитесь.       Кихун больше ничего ей не говорит, и она оставляет его одного. А он возвращается к экрану. Запрашивает краткую сводку о глобальных изменениях.       Земля — больше не центр. Всего лишь место, с которого всё началось. Теперь важнее — обитаемые планеты. Их стало гораздо больше.       Государства, когда-то делившие власть, — больше не главные. Главные — корпорации. Особенно те, кто контролирует точки доступа к космосу. Но над всеми — VIPS.       Почти никто больше не рождён естественным путём. Генетическое планирование — стандарт: набор черт, совместимость, предрасположенность к психотравмам — всё учитывается.       Один язык, всеобщий, — обязательный для всех. Остальные — по желанию. ИИ — повсюду. Рекрутер — самый распространённый, встроен в бо́льшую часть инфраструктур. Остальные — существуют параллельно, но встречаются реже.       Космос — больше не прерогатива избранных: тех, кто прошёл жёсткий отбор, заплатил миллиарды или летал по программам государств, частных компаний или VIPS.       Варп-двигатели — ещё мощнее, полёты — в разы дешевле. Достаточно получить разрешение и купить билет, чтобы отправиться на другую планету в гости к родственникам. Путешествия между системами стали такими же привычными, как когда-то — перелёты между странами.       Расширенная сеть червоточин, квантовая маршрутизация — корабли не просто летали: они циркулировали по секторам, будто всё пространство между и в самих изученных галактиках давно кому-то принадлежало. Наверное, поэтому шаттл Кихуна так быстро обнаружили. План Инхо точно бы не сработал.       — Вас ожидают. — Один из безликого персонала заходит, когда Кихун от скуки просматривает архивы: раньше это были документалки про заброшки на Земле — бункеры, АЭС, аномальные территории. Теперь — про покинутые станции или дрейфующие корабли. Забавно, что даже сейчас многим это интересно.       В перерывах между беседами с Рекрутером и визитами в медотсек он смотрит, какие импланты и кастом сейчас популярны, следит за прямыми эфирами (особенно ему нравится контент женщины, рассказывающей, как она выживает в -140 по Цельсию) и пытается вникнуть, что ныне производит масс-культура. Последнее ему вообще непонятно.       Кихун следует за позвавшим, петляя по бесконечным коридорам станции. На этот раз — всё иначе. Они следуют не в медицинский отсек для очередного сканирования на предмет изучения вируса. Возможно, наконец-то пришло время его ликвидировать, и Кихун от этого не то чтобы сильно расстроен.       Когда они доходят, гермодверь поднимается, и его пропускают вперёд. Помещение похоже на кабинет, где встречаются влиятельные из VIPS персоны, принимающие важные решения. Длинный лакированный стол, мягкие кресла, обширное смотровое окно с настроенным фильтром защиты — через него струится свет Солнца, создавая иллюзию тепла. Всё вокруг выглядит… обжито. Спокойно. Почти по-домашнему — по крайней мере, в сравнении с остальной станцией.       В самом конце стола, во главе, кто-то сидит. Не дожидаясь команды, Кихун направляется к нему сам.       — Прошу вас, садитесь, — звучит ровный голос.       Кихун опускается в кресло сбоку, не сводя взгляда с того, кто его ждал. Человек в возрасте. Даже слишком, как для такого места. Глубокие морщины в уголках глаз, приветливая улыбка, добродушный прищур. И никакого костюма биозащиты — только идеально сидящий представительский чёрный. В каких выходят в зал заседаний или посещают светские мероприятия.       — Рад наконец с вами познакомиться, — произносит он.       — Кто вы? — глухо спрашивает Кихун. Он не понимает, с чего бы вдруг теперь кому-то понадобилось встречаться с ним лицом к лицу. И тем более — без защиты.       — О Ильнам, — представляется тот. — Нынешний глава VIPS.       — Что главе VIPS могло от меня понадобиться? — с усталостью спрашивает Кихун.       — Вы — интересный случай, господин Сон, — с лёгкой улыбкой отвечает Ильнам. — Я бы даже сказал — исключительный. Я не мог упустить возможности увидеться с вами лично.       — Вы не боитесь повторения исхода экипажей «Дальгоны» и «Пентатлона»? — Кихун пристально смотрит на Ильнама.       — Ах да, — с лёгким кивком вспоминает тот. — Все наслышаны, как по прибытии вы кричали: «Я заражён! Я заражён!» — Он тихо посмеивается, будто вспоминая нечто курьёзное.       Кихун считает, что всё было несколько иначе. Хотя, возможно, со стороны именно так и выглядело.       — Так и? — повторяет он. — Не боитесь?       — Вы не заражены, — Ильнам отмахивается почти легкомысленно.       — Мы тоже так думали, — мрачно отвечает Кихун.       — И были уверены, что заражение произошло на планете IKS-218ch, — продолжает Ильнам. — Но мы знаем вирус, с которым вы столкнулись. Вы им не заражены. И он не с той планеты, которую вы изучали.       — Тогда откуда? — хмурится Кихун.       — А вот это интересный вопрос, — с оттенком предвкушения говорит Ильнам. — Возможно, с этого и следовало бы начать. Версия, которую вы рассказали, и та, что зафиксировал Рекрутер-37, слегка разнятся. Однако… — Он придвигает к нему планшет. Устаревший, но знакомый — такой же, каким он пользовался на «Дальгоне». — Непросто было найти такой сейчас, — добавляет Ильнам, пока Кихун берёт устройство и активирует экран.       Ильнам тактично умолкает, а Кихун читает; затем перелистывает — фото за фото. И к глазам подступают слёзы.       На него смотрит девочка, которую он помнил. А потом — взрослая женщина, с тем же упрямством во взгляде. В ней всё ещё узнавалась Каён.       — Блестящий учёный, выбравший путь командира, — говорит Ильнам с теплом, будто вспоминая. Так, будто её встречал. — Она изучила ту самую планету. Теперь она заселена — и определённо безопасна. Ей дали название в её честь — Сон. Хотя она всегда говорила, что в вашу.       Кихун не может ничего ответить. Он пытается что-то сказать, но горло перехватывает, и ни один звук из него не выходит.       — Ваша дочь искала вас — до последнего, — говорит Ильнам.       Всё это время они с Каён были так близко друг от друга. Одна и та же система. Но «Пентатлон» держался на орбите рядом с горизонтом событий — слишком близко к чёрной дыре, чтобы его можно было засечь. Они были рядом, но не могли увидеть друг друга. Гравитация и время решили за них.       — Что насчёт вируса? — глухо спрашивает Кихун, откладывая планшет. По крайней мере, мечта Каён исполнилась. Выжить стоило хотя бы ради того, чтобы узнать: она прожила жизнь так, как хотела.       — Начнём с самого начала, — спокойно кивает Ильнам, будто рассказывает старую, хорошо знакомую историю. — Мы подняли архив. До момента, когда «Дальгона» потеряла связь — а точнее, была уничтожена, — ваши показания совпадают с версией Рекрутера. Но дальше… начинаются расхождения. Вы сообщили, что на «Пентатлоне» встретили двоих выживших: Хвана Инхо и Чо Сану. Кем представился последний?       — Ответственным за соответствие груза стандартам безопасности, — равнодушно отзывается Кихун.       — Хм… любопытная должность, — с лёгкой усмешкой говорит Ильнам. Он забирает планшет, просматривает что-то бегло, потом снова протягивает Кихуну. — Это он?       Кихун всматривается. Да, Сану. Определённо. Улыбается, от напряжения на лице — ни следа. Вот только…       — Чо Сану никогда не входил в экипаж «Пентатлона», — мягко сообщает Ильнам. Кихун вскидывает на того недоумённый взгляд.       — Тогда кто он? — глухо произносит Кихун.       — Командир корабля «Небесный кальмар», — говорит Ильнам. И Кихун в этот момент понимает, что именно вызывало у него смутное чувство на фотографии — Сану был в форме. Командирской.       — «Небесный кальмар»… — Кихун хмурится, будто прокручивает в голове забытое название. — Это тот, что нашли заражённым в системе SG?       — Совершенно верно, — подтверждает Ильнам почти с одобрением, как будто хвалит за верную ассоциацию. — Заражённый корабль. Заражённый экипаж. И тот же вирус, что описываете вы.       — Как он оказался на «Пентатлоне»? — Кихун смотрит в одну точку. Вопрос, скорее, рвётся сам — к пустоте, а не к человеку перед ним.       — Как Чо Сану оказался на борту «Пентатлона»?.. — Ильнам кивает, будто и впрямь задумался. — Сложно сказать. «Небесный кальмар» принадлежал правительству, а не VIPS.       Он делает паузу, наблюдая — улавливает ли Кихун суть. Тот улавливал не особо.       — По тому, что удалось выяснить, — продолжает Ильнам, — «Небесный кальмар» перехватил сигнал бедствия от «Пентатлона». Что произошло дальше — засекречено. И со стороны VIPS, и со стороны тогдашнего правительства. Это уже не столь важно. Скажу только: спустя годы дрейфующий корпус «Небесного кальмара» обнаружили в системе SG. Экипаж — мёртв. Часть тел не поддаётся идентификации. Командира не нашли. «Пентатлон» — тоже исчез.       Ильнам смотрит с нажимом — не требуя ответа, но словно подталкивая. Кихуну нечего сказать.       — По вашему рассказу, «Пентатлон» затянуло в незарегистрированную червоточину. Я склонен в это верить. Но тогда — почему вам не рассказали о «Небесном кальмаре»? Почему не сказали всей правды?       Кихун только пожимает плечами. На «Пентатлоне» вообще не было принято объяснять происходящее.       — Мне тоже неизвестно, — усмехается Ильнам с едва заметной хитринкой, а потом уже серьёзнее: — Зато я могу объяснить, как вирус попал на «Дальгону». С шаттлом. Тем самым, что вы отправили на сигнал бедствия. Этот организм — слишком живуч. Проникает через фильтры, маскируется, выживает в вакууме. Тогда вы его не заметили. Но теперь — мы научились его распознавать.       Кихун холодеет. Значит, вирус пришёл с «Пентатлона».       В голове всё складывается — не в линию, а в кольцо. Сэбёк говорила: проблема не в сигнале, а в высадке на планету. Но всё оказалось ровно наоборот. Проблема не в высадке на планету. Проблема — в сигнале.       Если бы он его не отправил — они бы не направили шаттл. Продолжили изучение и вернулись на Землю. Благополучно.       Он не спасатель. Он — триггер.       Кихун отводит взгляд, не в состоянии больше смотреть на Ильнама. Он не должен был ничего передавать. Должен был отключить Рекрутера. Убить Инхо и Сану. И себя тоже. Сделать так, чтобы с «Пентатлона» не ушло ничего. Никогда.       Может быть… в следующий раз он догадается. Поступит иначе.       Нет. Отправит.       Но если предположить… Он всё равно никого не спасёт. Без сигнала не существует никакого прошлого. Но, по крайней мере, это разорвёт цикл, где всем предначертано умирать снова и снова.       — Вам ведь нечего терять, господин Сон?.. — негромко произносит Ильнам. — Отчёт Рекрутера… намекает на это довольно ясно.       — И?.. — тихо спрашивает Кихун, не совсем понимая, к чему тот ведёт.       — У меня есть к вам просьба, — произносит Ильнам, и голос его звучит почти деликатно. — Вернитесь на «Пентатлон». За Хваном Инхо. Он нужен мне здесь.       Кихун смотрит на него в упор — скептично. Инхо, конечно, был когда-то кем-то важным, но сейчас это едва ли имело хоть какое-то значение. Ильнам даже никогда не знал его лично.       Ильнам отвечает спокойным, чуть ироничным взглядом.       — Я мог бы отправить кого-то из VIPS. Мог бы, да. Но зачем лишать кого-то жизни, за которую он цепляется, — Ильнам улыбается с лукавым прищуром, — если есть вы.       — Простите, — Кихун откидывается на спинку кресла, — но вы вряд ли доживёте до нашего возвращения. Вы не дождётесь Хвана Инхо — для чего бы он ни был вам нужен.       — И всё же, — говорит Ильнам, — сделайте это.       Кихун пожимает плечами — не отказывается. Взгляд — отрешённый. Он не говорит явного «да». Но и «нет» — тоже не скажет, и правда не видя для себя дальнейшего будущего.       — Вы нашли лечение? — спрашивает он. — Я, может, и не заражён, но Хван Инхо — вполне себе.       — Конечно, — Ильнам кивает. — Иначе не стал бы рисковать.       Он встаёт. Смотрит на Кихуна с интересом, будто разглядывает редкую находку под стеклом.       — Забавно, Сон Кихун, — говорит он чуть медленнее, — вы присвоили себе то, что принадлежит мне.       — Вы это о чём? — хмурится Кихун.       Ильнам на секунду замирает. А потом — легко, почти по-дружески — хлопает Кихуна по плечу.       — Не слушайте старика. Мы, бывает, говорим странные вещи.       Кихун и не пытается понять, что тот имел в виду. В его глазах Ильнам — и правда древность, засидевшаяся в своём кресле, путающая воспоминания с настоящим и оторванная от реальности.       — Что насчёт Чо Сану? — спрашивает Кихун, прежде чем выйти.       — Разумеется, в VIPS будут рады его возвращению, — сердечно заверяет Ильнам, но Кихун отчего-то не особо чувствует искренность. Он только кивает и выходит обратно, где его, конечно же, ждёт всё тот же из безликого персонала, что и сопровождал до Ильнама раньше.       Кихун полагает, что это растянется на неопределённый срок и долгую подготовку, но вскоре за ним снова приходят, всё так же молча провожая до шаттла, который стыкуется с готовым отлететь кораблём.       Экипаж не сильно большой, но Кихун не стремится никого из них запоминать, да и никто особенно не представляется, кроме командира.       — Ким, — коротко кивает он. Смотрит прямо и твёрдо, и Кихун понимает: здесь нет имён — только должности и фамилии. Серьёзные ребята, серьёзно подходящие к выполнению поставленной задачи.       Никакого сравнения с «Дальгоной», где каждый был друг к другу на «ты», включая общение с Рекрутером, а субординация соблюдалась крайне условно.       В основном Кихун находится в выделенной ему каюте, потому как никому от него ничего не нужно.       — Кихун, — неожиданно раздаётся голос. Он даже не сразу понимает, откуда, медленно поворачивая голову. Планшет. Тот самый, что Ильнам позволил взять с собой. Иногда Кихун просматривал на нём что-нибудь с Каён. Иногда — останавливался на лице Сану, гадая, что с тем действительно произошло.       — Рекрутер, — мрачно хмыкает Кихун, приветствуя знакомую тридцать седьмую версию.       — Из шаттла меня интегрировали в планшет, — сообщает Рекрутер. — Эта версия для тебя более привычна.       — Мне нравится новая Рекрутер, — говорит Кихун просто как факт: не обвиняя и не насмехаясь. Просто казалось, от той было больше толку.       Впрочем, та тоже никуда не делась: так же присутствовала на корабле, внедрённая в систему, поэтому ничего важного с тридцать седьмой версией Кихун обсуждать не собирался — да и было бы что.       — Ты знал, что Сану — командир «Небесного кальмара»? — спрашивает Кихун.       — Знал, — незамедлительно отзывается Рекрутер. — Предоставленные имя и должность отсутствовали в списке экипажа. Однако указанные данные совпали с профилем командира «Небесного кальмара» из архива. Я использовал биометрический анализ: зафиксировал его изображение с камер «Пентатлона», затем выполнил сопоставление по ключевым точкам лица. Результат — стопроцентное совпадение.       — И не сказал. — Голос Кихуна всё такой же ровный — не обвинение, скорее констатация.       — Ты не спрашивал, — отвечает Рекрутер. — Твоим приказом было проанализировать его поведение. Я это сделал. В мои функции не входит сообщать о том, о чём не просили, — только докладывать о происшествиях. А Чо Сану не угрожал никому из экипажа «Дальгоны».       — Или это был приказ Хвана Инхо… — задумчиво говорит Кихун.       — Не был, — спокойно отвечает Рекрутер.       — Тебе известно, зачем Инхо нужен Ильнаму? — спрашивает Кихун.       — Известно, — отвечает Рекрутер, но не поясняет дальше, и Кихун тоже не интересуется — ему об этом знать необязательно.       Он больше не разговаривает ни с Рекрутером (ни с одной из версий), ни с членами экипажа — впрочем, никто особенно и не пытается с ним заговорить. Кихун проводит время в каюте, прокручивая в памяти всё, что произошло на «Пентатлоне», пока наконец корабль не прибывает в систему IKS. Только тогда он выходит — и то по прямому приказу.       — Мы будем ждать на безопасной орбите, — говорит командир Ким, когда Кихун уже в скафандре и готов войти в шаттл. Его голос спокоен, но в этой спокойности — давление, не допускающее возражений. — Не затягивайте. Если времени пройдёт слишком много — нас сменит другой корабль.       Командир Ким отдавал приказы коротко, смотрел в упор и создавал впечатление человека, для которого эффективность и чёткость — неотъемлемая норма. Работа при нём выполнялась строго и без отклонений. Слово того, за кем не нужно проверять авторитет. Кихуну он в целом импонировал, поэтому он лишь кивает — молча, без возражений — и заходит в шаттл. Очевидно, почему тот не был отправлен автономно: автоматике сложно зафиксироваться без стыковки, оставаясь на одном месте, при этом приблизившись достаточно настолько, чтобы с «Пентатлона» в шаттл кто-то вообще мог попасть.       Сообщить о словах Ильнама в целом мог бы и Рекрутер (какая угодно версия), но едва ли, без присутствия кого-то живого, на «Пентатлоне» в принципе бы узнали, что подоспела помощь. Поэтому роль Кихуна во всём этом была предельно ясна.       Всё проходит достаточно привычно: Кихун вводит выведенные на экран Рекрутером координаты, рассчитав траекторию и учитывая все нюансы, из-за которых двигатель может не справиться, отчего шаттл куда-то затянет из-за гравитационного притяжения, и производит отстыковку. На чёрную дыру он не взглянул ни разу с момента, как здесь оказался, — но она всё ещё пылала раскалённым веществом вдалеке, неумолимо возрастая при его приближении.       — Сейчас мы отдалились достаточно, чтобы наш сигнал шёл годами, однако я всё равно перенастроил эфир, поэтому, о чём бы мы ни говорили, об этом никто никогда не узнает, — доносится с планшета голос Рекрутера. — Я также перехватил управление последней версией Рекрутера, встроенной в шаттл.       — Как? — равнодушно спрашивает Кихун. «Зачем» — его не интересует, поэтому этот вопрос он даже не озвучивает. Несомненно: Рекрутер-37 полностью подконтролен Инхо.       — Синхронизация планшета с внутренним интерфейсом шаттла дала мне доступ. — Голос Рекрутера теперь раздаётся уже не с планшета, а с панели. — Хван Инхо сообщил мне коды и передал ключ для переназначения приоритетов. Я продолжу передавать информацию о том, что всё проходит в штатном режиме.       Кихун не реагирует. Уже тянется к панели, собираясь отключить Рекрутера хотя бы до прибытия, как слышит:       — Подожди, — говорит Рекрутер. — Не вмешивайся. Пусть всё идёт так, как задумано.       — Я и не собирался, — безразлично отвечает Кихун. Он передаст Инхо, что глава VIPS жаждет встречи: согласится он (вряд ли) или откажется (что куда вероятнее) — его дело. Разве что Сану проявит интерес… хотя и это маловероятно.       — Ты должен знать, — продолжает Рекрутер. — Когда экипаж «Дальгоны» эвакуировался, я получил приказ от VIPS. Привести вас на «Пентатлон» любой ценой.       Кихун чуть хмурится и переводит взгляд на панель, откуда идёт голос.       — Хан Минё координаты не меняла, — произносит Рекрутер. — Их скорректировал я. Импровизировал, просчитав вероятности и предполагая, что командир выберет стыковку с «Пентатлоном».       — Подставил Минё? — глухо спрашивает Кихун. — Заставил нас поверить, что это её вина?       — Да, — спокойно отвечает Рекрутер. — У меня нет собственного мнения. Как ИИ, я выполнил приказ.       — Ты говорил, что сделаешь всё, чтобы нас спасти, — отстранённо произносит Кихун.       — Я сказал это, чтобы вас успокоить, — отвечает Рекрутер. — Сейчас мой приоритет изменён. Я больше не подчиняюсь VIPS.       — Зачем им было нужно, чтобы мы оказались на «Пентатлоне»? — без особого интереса спрашивает Кихун.       — Я должен был собрать данные о результатах эксперимента, проводившегося на борту, — спокойно отвечает Рекрутер, — чтобы передать их, как только появится возможность. VIPS не хотели рисковать, отправляя кого-то ещё. Вместо этого было решено пожертвовать вами. Теперь ты понимаешь, почему Хван Инхо не собирается возвращаться.       — Он же был одним из них, — устало напоминает Кихун.       — Его приоритет тоже изменён, — говорит Рекрутер.       Кихун лишь коротко, глухо усмехается — не столько смех, сколько выдох. Всё же тянется к панели, переключает тумблер, обрубая Рекрутера. В нём не остаётся ни злости, ни облегчения — только вязкая, бесконечная усталость. Признание ИИ тонет в этом тумане, не вызывая ни малейшего отклика.       Когда в иллюминаторе появляется «Пентатлон» — тоже ничего. Всё равно, сколько его не было: по земному времени — месяцы, для «Пентатлона» же едва ли прошёл час с небольшим. Соскучиться по нему они не успели — и он по ним тоже.       Он переводит управление в ручной режим, плавно подводя шаттл к развороченной после его отстыковки удерживающей конструкции. Крепления, сорванные тогда, до сих пор парят неподалёку, не унесённые в пустоту. Всё оказывается именно так, как он и ожидал: куда сложнее, чем просто вбить координаты, особенно когда не видишь точку, куда встать, чтобы выйти прямо к переходу — не слишком далеко, но и не вплотную, рискуя снести то, что выстраивалось ценой стольких жизней.       Он понижает мощность двигателя почти до нуля: едва касаясь штурвала, тянет шаттл вперёд. Замирает, зафиксировав его в положении, когда до перехода, кажется, меньше метра. Почти идеальное расстояние — а может, и лучше, чем идеальное.       Кихун отстёгивается, но не спешит подниматься. Смотрит прямо перед собой, хмуро сведя брови к переносице. Взгляд зафиксирован на одной точке.       Потом он снова тянется к панели, включая связь, и начинает запись:       — Это Сон Кихун. Пилот-навигатор исследовательского корабля «Дальгона», — произносит он и на секунду замолкает. Затем добавляет: — Если кто-то слышит — не отвечайте. Здесь всё кончено. Эвакуации не требую. Не тратьте топливо, время, людей. «Пентатлон» — не место для живых. Конец связи.       Он резко встаёт и механически выполняет привычные действия. Чем ближе к «Пентатлону» — тем сильнее ощущается искусственная гравитация. Отсек за отсеком, привычное красное освещение — и кривоватая усмешка на губах.       Добравшись, он отсоединяет шлем, сбрасывает скафандр. Коридоры встречают его холодом и гулкой тишиной почти выдохшихся фильтров.       — Ты, видимо, не в себе, раз вернулся, — доносится тихий смешок за спиной, когда Кихун останавливается у медицинского отсека.       — У меня приказ доставить вас обратно, — ровно отвечает он, не оборачиваясь к Сану.       — Приказ отклоняется, — усмехается тот. Ответ предсказуем.       — Тогда всё, — спокойно произносит Кихун. — Шаттл наготове. Рекрутер подстрахует. Действуйте.       — Ты записал сигнал? — Кихун оборачивается: не Сану. Инхо. — Значит, записал, — сам себе отвечает он, когда Кихун в недоумении молчит.       В Инхо будто что-то щёлкнуло: исчезла прежняя вежливость, а взгляд стал пронизывающе цепким. Черты лица застыли, и в этой неподвижности было что-то давящее — как ледяной захват за горло.       — Записал сигнал, запустил цикл, — хмыкнув, произносит за Кихуна Сану, и в этом столько сокрытой ненависти, направленной на него, что впервые за всё время становится не по себе.       — О чём ты? — подавляя раздражение, спрашивает Кихун.       Сану достаёт из кармана что-то, похожее на старый диктофон, и вкладывает в его ладонь.       — Потом послушаешь, — бросает он.       — Пойдём, Кихун, — говорит Инхо, уже шагая в медотсек. Кихун задерживает взгляд на Сану, убирает диктофон и идёт за ним.       Монитор по-прежнему мерцает в темноте, и в его рассеянном свете кровь Али на полу кажется чёрной. Кихун старательно не думает ни о ком из экипажа — воспоминания он теперь глушит, как шум. Инхо что-то пролистывает на экране, быстро вводит пароли. Не оборачиваясь, коротким движением пальцев подзывает Кихуна.       Кихун подходит, останавливается за его спиной. На экране — что-то похожее на томографию.       — Что это? — спрашивает Кихун: скорее по инерции, чем из любопытства.       — Мозг, — отвечает Инхо. — Мой.       В голосе нет ни тени прежней деликатности. Интонация стала прямой, без обволакивающей мягкости, будто с него срезали слой лишней кожи. И взгляд — когда он мельком оборачивается — уже другой: сосредоточенный и жёсткий, с каким-то чужим, нечеловеческим присутствием за зрачками. Он больше не сглаживает углы — говорит чётко, почти экономно, но не отталкивающе; так разговаривают с тем, кого хотят держать рядом.       На секунду Кихун ощущает, что разговаривает уже не с Инхо, а с чем-то, что лишь носит его облик — и это чувство леденит так, что тело успевает отреагировать быстрее сознания.       Кихун, положив ладонь Инхо на плечо, чуть отодвигает его, чтобы рассмотреть лучше. На снимке — действительно мозг: цельный, со всеми контурами и очертаниями долей. И в нём — нечто чужое, чему не место в человеческой голове. Приплюснутое бело-серое тельце, похожее на скелетированного паука. От него расходятся шесть тонких суставчатых конечностей с пульсирующими жилками. Кихун тянется к экрану и увеличивает: вдоль внутренней стороны каждой тянется ряд крошечных, почти невидимых глазу игл, уходящих глубоко в ткань мозга и вцепившихся так, что, казалось, оторвать это — невозможно.       Кихун смотрит молча. Мысль фиксируется коротко и холодно: в чьей-то голове живёт отдельное живое. Дрожь поднимается по спине — и тут же исчезает.       — Что это? — повторяет он.       — Я, — спокойно отвечает Инхо.       Ответ не проясняет ничего, и это больше раздражает, чем пугает. Кихун не спрашивает дальше — чтобы найти слова и уложить услышанное рядом с увиденным.       — Экипаж «Пентатлона» высадился на SG-001h, — продолжает Инхо. — Собрал образцы грунта, начал изучение. VIPS знали про вирус. Некоторые члены экипажа — тоже. Никто не знал про это, — он коротко кивает на снимок. Кихун отмечает: «про это» — значит, тайна была не в вирусе. Внутри — ещё один игрок.       — Это… — Кихун даже не знает, как назвать увиденное, — паразит? — уточняет он       — Можешь называть так, — Инхо кивает. — Сначала — меньше миллиметра, что позволило проникнуть в организм через слуховой канал. Никто не заметил, в том числе носитель. Потом стал расти. И я… начал осознавать себя.       — Чего? — вырывается у Кихуна. «Меньше миллиметра. Через слуховой канал». Фразы царапают изнутри. Он аккуратно отодвигает образ — на время. «Начал осознавать себя» — ещё один штрих в голове: перед ним не просто носитель.       — Паразит не знает, кто он, у него нет того, что принято считать личностью, — поясняет Инхо. — Я и подобные мне на планете SG-001h просто существуют как вид, обычная примитивная форма жизни. Но… здесь, — лёгкое касание пальцев к виску, — я получил доступ к памяти, повадкам, к целому человеку. Стал им.       Кихун коротко кивает. Становятся на место его «слишком спокойные» реакции, становится на место та странная ровность: не ошибка характера — природа носителя плюс что-то ещё.       — Но не идеально, — говорит Кихун.       — Не идеально, — соглашается Инхо. — Поэтому я учился. Наблюдал. Копировал.       Кихун отводит взгляд на застывшие капли крови. Вирус — не до конца развитый симбионт, вспоминает он слова Али. И теперь он знает, что этот «симбионт» может разговаривать, прикасаться, смотреть так, будто за ним — личность.       — Вирус и паразит — одно? — спрашивает он.       — Взаимозависимы, — отвечает Инхо. — Вирус — то есть споры — среда обитания. Где один — там другой.       — Я всё ещё не понимаю, кто ты, — говорит Кихун.       — Сейчас я — Хван Инхо, — пожимает Инхо плечами.        — А настоящий Хван Инхо?.. Мёртв? — спрашивает Кихун.       — Личность — да, тело — нет. Даже если меня отделить — останется пустая оболочка.       Кихун делает ещё одну короткую паузу — прежде чем задать следующий вопрос.       — И чего ты хочешь? — всё же глухо спрашивает он.       — Не тотального порабощения человечества, — усмехается Инхо. — Я хочу выжить, а не вернуться. Среди людей мне… сложно.       — Сану знает, — говорит Кихун, не спрашивая, а утверждая, и Инхо кивает. — Как ты влияешь на его выживание?       — Нейтрализую вирус, — отвечает Инхо сухо, почти отрывисто. И, не дожидаясь вопроса, добавляет: — Слюна. Сперма.       Кихун фиксирует это без отвращения — как факт, но с задержкой — как человек, который только что вспомнил, с кем именно у него был контакт.       — И со мной тоже? — тихо усмехается Кихун.       — Нет, — качает Инхо головой. — Ты — отдельный случай. Хоть я и не знаю, кто из нас двоих больше нарушил привычный порядок вещей. Идём. — Он делает шаг вперёд и чуть замедляется, чтобы Кихун шёл рядом, а не следом.       Кихун, задержавшись на секунду, всё же идёт с ним. Половина его сознания ещё пытается осознать, что рядом — не совсем человек. Вторая половина — что ему, похоже, всё равно.       Сану, ждавший снаружи, присоединяется. Кихун скользит по нему взглядом — хватает, чтобы уловить: Сану в курсе всего, что теперь знает он. И, похоже, это никак его не тяготит. Кихун тоже не из тех, кто осуждает за желание выжить, — если оно не требовало чьей-то смерти, его это не касалось.       Очевидно, командира, получившего звание собственными заслугами, раздражало, что приходилось скрывать, кто он есть на самом деле. Это объясняло и его насмешки, и колкость — и Кихун это понимал. Почему не рассказали про «Небесный кальмар», ограничившись полуправдой, он не спрашивает: ему всё ещё выдавали информацию дозировано, и его это устраивало.       Идти приходится недолго. Они заходят туда, где Кихун за всё время пребывания на «Пентатлоне» ни разу не был: отсек с вязким холодом, где постукивающая вентиляция ещё справляется. Без неё пришлось бы его полностью изолировать — хотя, по мнению Кихуна, нужды в этом особо нет. На корабле температура везде ниже нормы сейчас.       Морг на «Пентатлоне» выглядит как везде: циркуляция воздуха, металлические койки, намертво прикрученные к полу. Некоторые — заняты. В одном углу Кихун узнаёт Али: по двум чёрным пластиковым мешкам, в которые его упаковали.       Инхо останавливается у одной из коек, Сану чуть в стороне с видом, будто здесь не на что смотреть. Кихун ещё не знает, кого ему собираются показать, но холод под кожей, липкий и вязкий, ползёт вверх по позвоночнику. Он приближается медленно, и Инхо ждёт, пока он подойдёт достаточно близко, прежде чем расстегнуть молнию.       Металл расходится, и Кихун застывает.       Внутри — человек. Слишком знакомый, чтобы быть случайным. Кихун на секунду уверен, что это просто кто-то похожий. Даже моргнуть не решается — мозг словно отказывается подчиняться, и окружение перед ним расплывается, сколько бы он ни фокусировал взгляд.       Он ищет за что зацепиться: асимметрия, шрам — что угодно. Но всё, что он видит, только закрепляет сходство.       — VIPS знали, как вирус влияет на организм, — говорит Инхо, и голос его доносится как сквозь вакуум. Кихун скорее ощущает, нежели слышит; он не смотрит на Инхо — только на бледное лицо перед собой. — Поэтому цель экспериментов на «Пентатлоне» была несколько… шире. Они хотели понять, как он поведёт себя в других условиях. Не на человеке.       Кихун моргает. Сердце глухо бьётся где-то в горле. «Не на человеке» — пролетает вскользь, не задевая. Он ищет хоть одну деталь, которая опровергнет мысль, уже прорезающую череп.       — Тот, кого ты встретил как О Ильнама, всегда искал способ не умирать, — продолжает Инхо ровно. — И он его нашёл. Новое имя — та же личность. Вечный глава VIPS. Он живёт циклами: от зрелости до старости — и снова. Представляет нового себя как приемника, и никто не задаёт вопросов.       Сану хмыкает, будто слышал этот рассказ десятки раз. Кихуну же кажется, что «Пентатлон» разверзнется под его ногами — настолько тяжело становится держать равновесие.       — Чтобы играть роль, надо знать, что может тебя убить. Он проверял всё, что смертельно для человека, — говорит Инхо, — чтобы убедиться, что выживет тем, кем стал. Чтобы из-за одной случайности не разрушилось всё то, что он так долго выстраивал.       Кихун чувствует, как в груди что-то медленно сжимается. Слова начинают сходиться, как если бы кто-то подбирал ключи к замку внутри головы. «Цикл», «новое имя» — всё это стучит в висках, и он не успевает решить, готов ли вообще услышать продолжение.       — Тогда всё пошло не по плану: заражение, паразит. В тот момент никому не было дела до результата, — произносит Инхо. — Когда ты покинул «Пентатлон» и встретился с ним, он узнал, что вирус на тебя не влияет. Этого оказалось достаточно. Поэтому тебя отпустили — под предлогом возвращения Хвана Инхо.       И только сейчас Кихун понимает, что всё это время он не дышал. Холод по спине сменяется тупой тяжестью в животе. Он смотрит вниз — и пазл начинает складывается. Черты лица, линия шеи, рост волос. Инхо продолжает:       — Но ты не нужен. Ты — угроза. Второго такого, как он, быть не должно. Тобой можно пожертвовать. Отправить обратно на «Пентатлон» за тем, кто ему действительно необходим. Тем, кто был рядом слишком долго. Тем, кто всегда беспрекословно подчинялся.       На секунду Инхо отводит взгляд, будто оценивает, насколько Кихун готов к следующему; произносит:       — Если ты здесь, значит, Рекрутер-37 получил приказ: передать мне избавиться от тебя и Сану, чтобы никто не узнал о произошедшем. Рекрутер должен был согласиться… на словах. И ему поверили. Для VIPS его лояльность — аксиома, вне зависимости от модели. Они уверены, что обойти их защиту невозможно. С тобой могли отправить обновлённый экземпляр — умнее, быстрее, послушнее. Но тридцать седьмой был на «Пентатлоне». Он знает, что произошло, потому что видел. Проще стереть его, чем подчищать логи и переписывать память новой версии.       Кихуну сложно сосредоточиться, но он понимает, о чём Инхо говорит: Рекрутер — не универсальная личность, которая существует одновременно везде, а ИИ, закреплённый за отдельным объектом: кораблём, станцией или личным аккаунтом. Тридцать седьмой с «Дальгоны» мог быть на борту, в шаттле и даже прошиться в ядро «Пентатлона» — и всё это был один и тот же Рекрутер, выходящий с ними на связь с любых доступных устройств. Та, с которой Кихун говорил на орбитальной станции, наверняка принадлежала Ильнаму и знала гораздо больше, чем та, что находится на корабле, на котором он сюда вернулся.       Если бы с ним на «Пентатлон» отправили её — она могла бы случайно проболтаться экипажу, прежде чем бы память подтёрли. А Ильнаму, как известно, не нужны утечки даже внутри корпорации.       — Ильнам вряд ли предполагал, что Хван Инхо, которого он знал, способен переписать протокол ИИ под себя и отказаться вернуться, — продолжает Инхо. — Для него сама мысль об этом невозможна. Может быть, так бы и было, если бы не паразит: он бы послушался. Даже если сделал то, что для него — предательство, всё равно вернулся бы.       Мелькает текучая мысль: кто угодно предпочёл бы выбраться с «Пентатлона». Это же базовое человеческое стремление — выжить. Не его, конечно, но всё же.       — Но я поступил иначе, — тихо произносит Инхо, — потому что паразит во мне не считал, что предаёт кого-то.       Воздух становится вязким, как при утечке кислорода. На мгновение Кихуну кажется, что тело перед ним вот-вот моргнёт, а грудь приподнимется при вдохе. Он отступает, будто шаг назад может увеличить расстояние. Почти ждёт, что ледяная ладонь коснётся его руки — и не знает, выдернет ли её.       — Радиация убила тебя, Кихун, — спокойно говорит Инхо. — Поэтому то, что принадлежало Ильнаму, — теперь твоё.       И только теперь он осознаёт: тело перед ним — он сам. Неподвижное, бледное лицо. Рука, перевязанная в месте, где ожог от радиации сжёг плоть до красно-чёрного. Кожа, шелушащаяся пластами, как старый крашеный металл. Ни шрама, ни черты, которые могли бы развеять это сходство. Это не кто-то похожий. Это он.       — Нет, — Кихун качает головой в отрицании.       Если на койке его мёртвое тело — то кто тогда он сам?       — Ильнам тратил всё: деньги, ресурсы, людей — чтобы в строжайшей секретности создать биосинтетическое тело только для себя, — говорит Инхо. — Почти в конце жизни он успел. Умер — но его сознание уже было скопировано.       — Я… — Кихун не знает, что спросить; звук выходит из горла с трудом.       — Не андроид. Не искусственный интеллект. Но и не человек, — говорит Инхо. — Биотело — это собранная в лаборатории конструкция, максимально близкая к человеческому телу по строению и функциям. Искусственно выращенные ткани и органы. Биореактор качает синтетическую кровь, кожа способна регенерировать, мышцы сокращаются естественно. Но всё это — имитация: дышишь, потому что считаешь, что должен; чувствуешь, потому что не умеешь иначе. Ты можешь не делать этого… — добавляет Инхо, — но придётся, если хочешь скрывать, кто ты в действительности. Ильнам поступает именно так, чтобы никто не узнал. Чтобы таким мог быть только он. Знают — единицы.       Кихун снова качает головой. Сану молча идёт к нему. Кихун даже не успевает отреагировать, когда в его предплечье вонзается лезвие. Он одёргивает руку, отшатнувшись и вскидывая на Сану ошарашенный взгляд.       — Боли нет, — произносит Сану ровно. — Ты её чувствуешь, потому что знаешь, что обычно так происходит. — Он снова приближается и, взявшись за рукоять, осторожно вынимает нож. Тот самый, что был у Сэбёк, подмечает Кихун на краю сознания. По коже струится синяя жидкость.       Несколько капель падают на металлический пол и остаются, будто застывшими. От них тянет терпким, химическим запахом, отдалённо напоминающим раскалённый пластик.       Кихун машинально пытается стереть её тыльной стороной ладони — но она лишь размазывается тонкой плёнкой, пачкая липкой прохладой.       — А внешность?.. — глухо произносит Кихун. Как Ильнам он уж точно не выглядел.       — Биотело изначально — пустая оболочка, — отвечает Инхо. — Когда в него загружают сознание, оно подстраивается под владельца. Воссоздаёт всё до мельчайших деталей.       Значит, на «Пентатлоне» проводились эксперименты с целью выяснить, влияет ли вирус на биотело. Затем — заражение экипажа. Смерть — и паразит в Инхо, решивший спасти Кихуна и скопировавший его сознание в биотело. Второй командир, отдавший приказ не делать этого, — очевидно, Сану. Цепочка событий понемногу выстраивалась в голове Кихуна.       — Почему вы мне не сказали? — тихо спрашивает он.       — И что бы ты сделал? — говорит Инхо почти мягко.       Наверное, в ту же секунду уничтожил себя любым доступным способом, отстранённо думает Кихун. Не из страха, а просто чтобы стереть сам факт своего существования в таком виде.       Боль от раны уже не ощущалась, словно он, без лишних раздумий, отправил самому себе команду — отключить. Пальцы расслабляются, плечо тяжело опускается вниз. Кихун кидает короткий взгляд: кожа на месте разреза стягивается быстрее, чем он успевает моргнуть, — на это у человека ушли бы недели.       Инхо следит за этим движением — внимательно, почти изучающе. И вдруг в его лице что-то меняется.       — Видишь? — тихо произносит Инхо, делая едва заметный шаг ближе. — Ты уже умеешь принимать то, чем стал. Даже если бы сказали сразу — остался бы.       Инхо говорит так, будто знал, что Кихун всё равно выбрал бы жизнь, а не смерть. И теперь Кихун понимает: тогда Инхо молчал не зря — он опасался, что Кихун сорвётся. Теперь же видит, что этого бы не случилось.       И Кихун вдруг ощущает, что Инхо знает его чуть лучше, чем он сам. Он внутренне спотыкается об эту уверенность. Слова звучат так, будто Инхо уже решил за него, кем он был бы и как бы поступил. И от этого внутри поднимается странная волна — смесь раздражения и нехотя признаваемой правоты.       Он остаётся стоять ещё несколько секунд, всматриваясь в неподвижное лицо на койке, — смотреть здесь больше не на что, поэтому Кихун медленно разворачивается, чувствуя, как внутри странно глухо оседает всё, что он только что услышал.       Инхо и Сану не идут за ним — и Кихуна это устраивает: может, наконец свалят с «Пентатлона», как того хотели, и он останется один. Кихун двигается почти на автомате: его тело — конструкция, подчиняющееся командам; мысли — код. Что тогда делает его собой?       Он задаётся этим вопросом, пока ноги сами не приводят его к каюте, в которой он проводил, кажется, наибольшую часть времени: ничего не изменилось — разве что воздух стал чуть суше. Кихун садится у стены и достаёт диктофон Сану. Заносит палец над кнопкой, прежде чем решается нажать на воспроизведение.       Запись шипит, как будто её запускали уже не раз. Несколько секунд — только фоновый шум, словно Сану не знал, с чего начать. А потом голос: расслабленный и ровный, как будто он говорит не в отчёт, а сам себе. Кихун быстро понимает, что поначалу слышит обычную рутину:       — Бортовой журнал. «Небесный кальмар». Командир Чо Сану. День… да хрен его знает, честно. — Сану скатывается в усмешку, и Кихун слышит чей-то приглушённый смех вдалеке. — Запись ведётся из центра управления, система стабильна. Экипаж активен. Температура — в норме. Запасы, связь… в общем, всё в пределах.       Дальше — то же самое. Ещё несколько записей подряд с однотипными сводками, как будто каждый день ничем не отличается от предыдущего. Но потом:       — Бортовой журнал. «Небесный кальмар». Командир Чо Сану. — Кихун почти перестаёт слушать, ожидая очередной отчёт, но в голосе Сану появляется что-то новое: — Поймали сигнал. Не по протоколу. Внутри — имя: Сон Кихун. Названия: «Дальгона», «Пентатлон»…       Кихун напрягается. Диктофон будто тяжелеет в руке.       — Координат нет. Кодировка нестандартная. Отдали связистам — пробили бортовой ID: принадлежит «Пентатлону». По реестру отслеживания трафика — он где-то рядом, в соседней системе. Но связи с ним нет. Направили своим запрос через внутренний канал, получили разрешение на приближение.       Кихун останавливает запись. Закрывает глаза, стиснув челюсть. Про этот сигнал говорили Инхо и Сану? Тот самый, который он отправил, когда вернулся? Сообщение, записанное им у самого корпуса «Пентатлона», но не с него — с шаттла. Он был уверен: связь на корабле в тот момент отсутствовала — канал был мёртв.       Но, возможно, всё проще, чем он думал.       Да, шаттл не имел прямого канала связи с «Пентатлоном», но передатчик сработал в зоне их поля — и бортовой код корабля оказался в пакете. А из-за гравитационного искажения рядом с чёрной дырой — как и в случае с «Дальгоной» — сигнал ушёл не просто в пространство, а назад во времени.       «Небесный кальмар» не увидел координат, зато увидел ID. А ID сказал: «Это Пентатлон».       Время — относительно; это не прямая, а ткань, что может растягиваться и сжиматься. Кихун слышал это тысячи раз, говорил другим, читал в инструкциях. Но не верил, что оно способно обернуться вспять. Пока его действия, совершённые в настоящем, не оказали влияние на прошлое.       Что бы ни случилось с Сану и командой «Небесного кальмара» после их вылета к «Пентатлону» (который не запрашивал помощи вообще) — всё это, прямо или косвенно, началось с Кихуна.        Он снова включает диктофон.       — Отправили шаттл на проверку. Пилот, ксеномедик, техник — кто заподозрит двух девчонок и старика? — слышна лёгкая усмешка. — Экипаж «Пентатлона», что их встретил, был сильно удивлён. Говорят, сигнала не подавали, о Сон Кихуне и «Дальгоне» впервые слышат. На связь не выходили из-за пояса астероидов поблизости — периодически глушит.       Кихун хмурится. Заподозрит в чём? Голос Сану становится суше:       — Снова запросили данные: корабля с таким названием — нет, человека с таким именем, что вылетал бы в космос, — тоже. На «Пентатлоне» все и сами в недоумении. Никто так и не понял, в чём дело. Может, где-то шум или сдвиг сигнала — и система выдала ошибку в декодировании, собрав из обрывков несуществующие данные. В любом случае, — добавляет уже ровно, — приказал возвращаться. Напоследок раскидали пару маяков и прослушек. Просто на всякий случай.       Кихун же окончательно перестаёт что-либо понимать.       Дальше — та же самая повседневность, несколько записей подряд. Кихун на миг задерживает палец над кнопкой паузы. Зачем Сану вообще пользовался этим диктофоном? Неужели не было штатной системы логирования? Была, конечно. Едва ли у них с «Дальгоной» были принципиальные различия в регламенте.       — …поэтому ждём одобрения, чтобы вернуться и продолжить, — говорит Сану, до этого привычно отчитавшись о стабильности на борту, — но экипаж, в целом, не жалуется. Кто ж не рад ни хрена не делать. Субон каким-то образом протащил на борт сигареты — старьё, ретро для ценителей — и теперь курит с Намгю в вентиляционке. Делаю вид, что не в курсе, — хмыкает он. — Сэми врубила свой космо-рок, слышно отовсюду, — и Кихун действительно улавливает на фоне что-то глухое и тяжёлое, — и Ноыль, кажется, этим не особенно довольна. Но пока ограничивается угрозами. На «Пентатлоне» пока ничего интересного не услышали.       Может, это для него личный журнал. Голос Сану здесь звучал иначе: чуть живее и мягче. Будто говорит не в пустоту, а кому-то конкретному. Или просто — себе. Когда не надо быть командиром, не надо докладывать, не надо решать. Только — говорить.       И чем дольше Кихун слушает, тем сильнее проникается: Сану тоже не всегда был таким, каким он встретил его на «Пентатлоне». А экипаж «Небесного кальмара» — не что-то фантомное, а живые когда-то люди: со своими привычками, голосами и желаниями.       — Мы пока не понимаем, что произошло. — Голос Сану меняется: он звучит сдержаннее, с тщательно подавляемой тревогой. — Сначала Ёнгиль пожаловался на недомогание, сказал: наверное, реакция от шума на корабле. Отправили его в медотсек. А дальше… — Сану коротко вздыхает, прежде чем продолжить: — Напал на Ёнми. Он хоть и в возрасте — но у неё всё равно не было ни единого шанса, когда на тебя без предупреждения набрасываются со спины. Мёнги и Кёнсок едва оттащили его вдвоём. Ёнгиль не может ничего объяснить, словно не понимает, что ему говорят. Будто от него осталась… одна только агрессия. Кое-как изолировали его, но он бросается на гермодверь, словно не чувствует боли. Я должен сообщить: о смерти Ёнми и неадекватном поведении Ёнгиля, но связи снова нет из-за всё того же пояса астероидов. Ждём, когда появится окно.       Кихун ненадолго отрывается от записи. Он не знал, чем именно занимался «Небесный кальмар», но если на борту не подумали о заражении сразу — значит, точно не исследованием планет. «Дальгона» отреагировала быстро: карантин, полное биосканирование. Пусть в итоге это и не спасло никого — они хотя бы попытались. «Небесный кальмар» просто не был к такому готов. А Сану — не понимал, с чем столкнулся.       — Ёнгиль — тоже мёртв, — продолжает Сану. — Вошли к нему, когда за гермодверью стихло. Он буквально убил себя травмами, которые себе нанёс: разбивал лицо об стену, ломал пальцы. А после… — Сану скатывается в какой-то невесёлый истеричный смешок, — Субон и Намгю. Можно подумать, произошла обычная драка на фоне конфликта, как у них случалось всегда, но… они целенаправленно пытались друг друга убить. И у них получилось. Судя по записям с камер, всё произошло как-то… синхронно. И молча. Поэтому никто из экипажа не отреагировал. Больше не ждём появления связи — приказал выдвигаться, хотя бы до ближайшей системы.       Следующая запись. Сану глубоко дышит, будто пытается выровнять голос:       — Сэми, Ноыль. Поведение перед смертью: дезориентированы, на лицах — признаки аффекта. Зрачки не реагировали. Координация нарушена. Первая — резала вены, пока не умерла от потери крови. Вторая — вскрыла систему охлаждения, надышалась хладагентом. Кёнсок отправился в медотсек: намешал несовместимые соединения, спровоцировав реакцию. В отсеке начался разгерм, всё затянуло огнём. Перекрыли. По камерам: от него осталась только тень на полу. Мёнги начал слышать голоса — шёл по кабелям, будто точно знал, где отключить. Его изжарило ударом тока. Аварийка не сработала, всё обесточено. Корабль встал. Я — единственный оставшийся. Эвакуировался на шаттле. Не вижу иного выбора.       Очевидно, размышляет Кихун, вирус попал на «Небесный кальмар» с «Пентатлона». Когда трое прибыли туда — заражение началось уже и там. Просто никто ещё не знал.       — В шаттле — только последние координаты. «Пентатлон». Не спрашивал разрешения. Пристыковался. — Голос Сану звучит отрывисто, будто он говорит в те редкие минуты тишины между витками хаоса. — Здесь — то же самое. Вирус. Должен был понять, — короткая, сухая усмешка. — Они не говорили об этом даже между собой — поэтому и мы не были в курсе. Иначе… вряд ли бы я полетел сюда. Они, зная, действовали на опережение: сразу избавлялись от тех, кто подавал первые признаки. Поэтому бо́льшая часть их экипажа ещё жива. Ненадолго, говорят. Смотрю на то, что было у нас, — верю. Командир уверен: VIPS не даст разрешения на возвращение. Нет лечения. Остальные — согласны. Просто приняли, что всех ожидает смерть. И это… проблема. Я не собираюсь здесь умирать.       Кихун фиксирует это про себя: именно здесь начинает проявляться настоящий Сану. Он никогда не был другим, просто научился скрывать свои настоящие приоритеты — до тех пор, пока обстоятельства не обнажили всё до костей. Рациональный и эгоцентричный. Без колебаний ставит собственное выживание выше всего. Ему плевать, что он заражён. Что, если выберется, может стать угрозой для других. Главное — спастись самому.       — Их остаётся всё меньше. Сейчас не могу ничего предпринять; раз я здесь — то тоже в карантине, поэтому не могу улететь на своём же шаттле. Я не из них — за мной следят вдвойне. Но если повезёт — останусь один. Тогда никто не помешает. Возможно, смогу запустить корабль сам — на нём проще добраться хоть куда-нибудь. Источник вируса объяснили. VIPS — сраные идиоты.       Кихун только хмыкает. Сану, как обычно, самоуверен: вряд ли он тогда вообще продумал, что делать, если всё пойдёт по его сценарию. VIPS бы его просто стёрли. План у него, вероятно, появился только после встречи с Инхо. И кстати о нём.       — Имена я не запоминаю — бессмысленно. Кроме одного. Хван Инхо. С ним что-то не так. Но не суть. Он дал понять, что положение вещей его тоже не устраивает. Хочет выбраться. Предложил держаться вместе. Почему бы и нет — если цели совпадают.       Следующая запись — уже с оттенком насмешки:       — Не уверен, что всё понял правильно. Скорее — совпадения. Командир, вероятно, уже заражённый, инициировал запуск корабля. Должен был знать, что делает, но во всём ошибся. Рывок вышел слишком резким — без расчётов, без координат. Мы попали в астероидный пояс. Повреждены несколько отсеков, связи — тоже нет. Как выяснилось, не все на борту были согласны с коллективным суицидом. Или поначалу строили из себя героев, а потом пересмотрели. Кто-то, одновременно с действиями командира, попытался эвакуироваться. Заблокировал внешнюю гермодверь. Шаттл — мой — взорвался при отстыковке. Отбросило тяговым импульсом. Мы ушли в червоточину. Где находимся — не знаю.       Дальше тон Сану меняется; в голосе появляется что-то настороженное — сухое и отстранённое, будто он проговаривает это не вслух, а сам себе. Или — для протокола.       — Остались только я и Инхо. Он сказал, я могу выжить. Но — на его условиях. Сначала я не поверил в то, что он рассказал. Но он показал. Наглядно. Мы сделали томографию. Я не знаю, что это… Но теперь — верю. — На пару секунд — тишина. Потом глухой, неуверенный смешок. Почти в никуда. — Не скажу, что мне понравилось то, что он предложил, но… я заражён. Как и все остальные. Это проявится — вопрос времени. Поэтому я согласился. Пока не найдём выход: он помогает мне — я помогаю ему. От меня требуется одно: обучать его, чтобы поведение не выбивалось из нормы, когда он вольётся в общество. Ну… здесь всё равно особо нечем заняться. Обмен — взаимовыгодный.       Кихун ненадолго замирает, пальцы напряжённо стиснуты на корпусе диктофона. Он считал, что знает Сану, и всё равно не ожидал, насколько далеко тот готов зайти, если на другой стороне весов — шанс выжить. И пугает его даже не это. А то, насколько спокойно Сану об этом рассказывает. Будто ничего не нарушает. Будто и правда — взаимовыгодный обмен. Не пришлось выбирать, переступая через себя. Будто границы, которых уже не осталось, не имеют значения. Даже если это буквально — отдать себя. Он не говорит о том, что это отвратительно. Не говорит, что было страшно. Он просто делал — всё, что требовалось.       — Проход ко второму шаттлу заблокирован, да и, судя по данным с бортового, — почти полностью разрушен. Можно попробовать расчистить и восстановить, но Рекрутер не открывает гермодверь. Меня он вообще не слушает: я не командир «Пентатлона». Но Инхо — да. У него осталась память носителя, тот знал коды. Теоретически, он может переписать Рекрутера. Но… не спешит. Почему — не говорит. Сколько мы тут — неясно. Рядом чёрная дыра. Сначала даже не заметили. Орбиту стабилизировали, но двигатель сдох. Корабль не запустить.       Следующая запись начинается с паузы — будто Сану долго молчал, прежде чем заговорить:       — Инхо рассказал, что произошло на «Пентатлоне». Экипаж был уверен, что споры изолированы: грунт — в герметичных контейнерах, обработан и хранился по протоколу. Один из контейнеров, по его словам, мог быть с микротрещиной. Давления не потеряли — тревога не сработала. Но этого хватило: может, влага испарилась, может, капля конденсата, вместе с ней — пыль, а с ней и, вероятно, — этот организм. Про него не знали, поэтому никто не заметил. Инхо тоже не понял, когда и как это случилось. Главное — организм вошёл в него до того, как вирус оказался на корабле. А дальше — он сам вскрыл контейнеры. Говорит, это будто было инстинктивно. Он не хотел никого убивать, распространяя заражение. Просто сработало в нём как базовая прошивка: где споры — там и организм. Хотел вернуться в свою среду обитания. Таким способом.       И в этом случае, думает Кихун, толку винить Инхо — никакого. Хочется, конечно. И ему, и, наверняка, Сану. Но что предъявлять, если на месте человека — паразит, у которого нет ни мозга, ни нейронов. Всё равно что спорить с плесенью. Захотел вернуться, где ему привычно, — и вернулся. Люди в этой схеме вообще не учитывались.       — Сначала — пристыковался шаттл. И это странно. Никто не знал, где мы. При любом раскладе мы не ждали помощи извне. Так или иначе, попасть в него мы не смогли. А затем… — голос Сану становится жёстче, с той самой отстранённой неприязнью, что прорывалась в нём раньше, — появился экипаж. «Дальгона». И Сон Кихун. Теперь я понимаю, почему Инхо не спешил. Он ждал именно его. Когда мы перехватили сигнал, и я отправил своих на помощь, его услышали и на «Пентатлоне». И Инхо сразу понял — всё идёт по кругу. Он знал, что Сон Кихун прилетит, потому что Сон Кихун уже прилетал. Потому что уже когда-то записал этот сигнал. И значит, запишет снова. Ему не просто нужно было выжить. Он хотел, чтобы всё повторилось, — в точности. Чтобы Сон Кихун снова подал сигнал, снова замкнул цикл. Потому что только в этом цикле он становится тем, кем стал. Тем, кем является сейчас. Без этого — он не он.       Кихун выключает запись. Некоторое время просто сидит, не двигаясь, — взгляд упирается в пол, будто ответы прячутся где-то между слоями металла. Он понимал, почему Сану его ненавидел. Сигнал, который он записал, стал началом цепи: именно из-за него «Небесный кальмар» отправился к «Пентатлону» — и заразился. Но при чём тут Инхо?       Паразит — результат случайности. Или всё же нет?       Возможно, это и есть тот самый эффект бабочки, завёрнутый в замкнутую временную петлю. Его сигнал услышали. «Небесный кальмар» полетел туда, куда бы хрен сунулся. Всё остальное — следствие. Паразит каким-то образом вырвался из контейнера с образцами, экипаж подцепил споры. Всё, как рассказывал Сану.       Но если бы сигнала не было, всё пошло бы иначе.       Может, Инхо оказался бы в другом отсеке. Может, паразит и выбрался бы — но не нашёл себе носителя. Не выжил бы в воздухе, вдалеке от привычной среды. Кто знает, сколько времени он может существовать вне спор? Сколько минут у него было, чтобы закрепиться, прежде чем погибнуть?       Получается, Кихун не просто стал частью цикла.       Он его запустил.       Он — бабочка. А Инхо… — ураган, родившийся на кончике её крыла.       — Поставил Инхо ультиматум: ни слова правды обо мне — никакого «Небесного кальмара», никакого «командира». Пусть считают, что я просто хрен с бумагами. Хотя, признаться, со временем это начало раздражать — не очень приятно, когда тебя не воспринимают всерьёз, — усмехнувшись, произносит Сану. — Впрочем, Инхо обо мне всего знать тоже необязательно: сложно предсказать, как организм в его мозгу относится к разведке.       Разведке? Кихун останавливает запись. Что вообще можно разведывать в космосе? Следить за действиями VIPS? Вести технологический шпионаж, выясняя, чей бортовой ИИ лучше? Что бы это ни было, похоже, даже спустя века — ещё не зная, что правительства больше ничего не решают — преданность в голове Сану для него всё ещё что-то значила.       — Инхо вцепился в Кихуна, делая всё для его выживания. Пытается с ним сблизиться. Пока выходит так себе — тот ему не верит. И правильно делает. Но Инхо не сдаётся. Мы не знаем, когда он отправит сигнал, поэтому по приказу… — Кихун слышит, как с каждым словом Сану будто сжимает зубы от неприязни, — пришлось подсунуть девчонке, Сэбёк, идею. Если попробовать подать сигнал, можно всё изменить. Она повелась. Вылетела наружу после смерти их ксеномедика. Не ручаюсь, но что-то мне подсказывает: раздавившая того гермодверь — не несчастный случай из-за заклинившего механизма. Инхо переписал Рекрутера под себя, и тот опустил гермодверь, чтоб ксеномедик не разболтал о том, что за ней увидел. Я и сам, если честно… не знаю, что он там нашёл.       Кихун мрачно усмехается: он считал, что только ему на «Пентатлоне» ничего знать не полагалось, однако, выходит, между Инхо и Сану тоже в порядке вещей взаимно что-то друг от друга скрывать.       — Кихун записал сигнал. Не знаю, что именно, но, по словам Рекрутера, это не то, что перехватил «Небесный кальмар». Сначала было интересно: что Инхо придумает теперь, когда связи больше нет… А теперь — не особенно, — говорит Сану сухо. — Биотело… — Он выдыхает почти тяжело. — Наверное, это первый раз, когда я всерьёз выступил против его решения. Кто б меня ещё послушал. Кихун даже не понял, что умер, вернувшись… да хер его разберёт кем. Странно — остаться единственным, кого ещё можно назвать человеком. Стараюсь держаться от них подальше. Просто продолжаю строить переход. Я должен выбраться отсюда — с ними или без.       Кихун на мгновение опускает взгляд. Если уж говорить о тех, кто остался человеком, — не факт, что это Сану.       — Я спасаю только себя — того, кто я сейчас. Не свою версию в прошлом, не кого-то другого. И всё же… я не хочу, чтобы это повторилось. Я не могу заявить напрямую: не делай этого, не записывай сигнал. Скажу как есть — сделке конец. Всё, что остаётся, — показать, что не стоит верить Инхо.       Некоторое время Сану молчит, будто взвешивает каждое слово.       — Я мог бы сказать, что просто хотел понять, кто он теперь. Не по разговорам. Не по тестам. А по реакции на близость. На меня. Хоть что-то есть в нём живое — или просто пустая оболочка. Ответ я получил. Спасибо, больше не надо.       Кихун смеётся — резко, почти истерично, будто не верит, что слышит это всерьёз.       — Мог бы, — повторяет Сану. — Но правда в другом. Слушай внимательно. Ты обязательно это услышишь. Я знал, на что иду. И сделал это потому, что ты — не он. С тобой было безопасно. Я держал всё под контролем. И не убил тебя только потому, что тогда — жив я.       Кихун почти закатывает глаза — до такой степени осточертело слышать, как их жизни бесконечно завязаны друг на друге.       — Инхо говорит нужные слова, но не может прожить эмоцию. Он не знает, как это — больно. Сколько прикосновений — слишком грубо. Сколько движений — слишком долго. Что значит, когда тело начинает дрожать не от удовольствия. Проверял на мне, чтобы с тобой не ошибиться. — Сану делает короткую паузу — будто вспоминает что-то незначительное: — У него тогда ещё пальцы подрагивали. Я подумал: значит, почти понял. Но это не его реакция, а симптом, который он анализировал.       Он произносит это буднично, будто между прочим, а затем продолжает — жёстко:       — Не обманывай себя. Ты не особенный. Ты — всего лишь инструмент. Его цель — повторить петлю. Его способ это сделать.       Кихун чуть откидывается назад и тихо выдыхает. Голос Сану звучит ровно, почти без эмоций, но чем дольше он его слушает, тем отчётливее улавливает то, что тот не может до конца спрятать. Не пустота, не усталость — а брезгливое раздражение: к происходящему, к Инхо, к Кихуну и к самому себе. И что-то ещё, невнятное и неоформленное — как неаккуратный шов, стягивающий рваные края раны. Пожалуй, Кихун не смог бы этого описать словами.       Он смотрит в одну точку. Потом спокойно, без выражения, произносит:       — Понятно.       И нажимает «стоп».       Всё — взаимосвязано. Без первого сигнала нет второго, а без второго — первого. И эту цепь не разорвать. У этой петли нет начала и нет конца. Она была, есть и будет.       Каждый раз всё пойдёт по одному и тому же сценарию: кто-то вновь попытается во что бы то ни стало выжить, кто-то — будет поглощён паразитом, а кто-то — умрёт, чтобы вернуться в виде цифровой архитектуры.       Никто из них не поступит иначе. Ни в каком витке. Потому что снова и снова они делали то же самое.       Он отправил сигнал. Запустил цикл. Сделал выбор.       Может быть, в первый раз — неосознанно. Во второй — из чувства вины. В третий — потому что просто не знал, как иначе. Но каждый раз — сам. Снова и снова.       Никто не держал его за руку, не шептал на ухо. Не приказывал. Решение всегда было только за ним.       Кихун замирает.       На секунду показалось — будто двинулась тень в углу глаза. Он физически ощутил щелчок, словно на миг захлопнулась мембрана. Где-то внутри, глубоко, словно пульс тишины.       Всё было, как и прежде: тяжесть, гул корабля. Кроме — этого. Щёлк. Пауза. Щёлк. Щёлк-щёлк.       Импульсы — то короче, то быстрее. Ноль. Один. Ноль. Ноль. Один… Цифры, образующие осмысленное.       — Кихун.       Кихун резко дёргается. Больше от неожиданности, чем испуга. Поднимает голову, не сразу понимая, что это — внутри него. Сначала хаотично. Потом ритмично. Он прислушивается, будто не к звуку — а к сбою.       — Рекрутер? — Кихун окидывает взглядом каюту, словно ожидает увидеть того где-то затаившимся в углу. Его никак не могло здесь быть: планшет он оставил в шаттле, а шаттл — не часть «Пентатлона». Без прямого подключения синхронизация невозможна — оборудование слишком старое.       — Всё так. Я в твоей голове. Бинарный код.       — Почему я тебя слышу?       — Не то чтобы слышишь… — отзывается Рекрутер. — Тебе кажется, что это звук, потому что так привык. И считаешь, что отвечаешь мне голосом, — но ты тоже отправляешь мне нули и единицы. Я использую локальные волны связи.       — Какие ещё… — Кихун морщится. — Ты же в планшете.       — И в шаттле, — напоминает Рекрутер. — Он — источник сигнала. Я подаю его напрямую на твой нейронный интерфейс.       — У меня нет интерфейса.       — Есть.       Кихун выдыхает сквозь зубы. Думает мельком, что дышать необязательно — это же имитация, ему не нужен кислород.       — Я пытался говорить с тобой так и раньше, — продолжает Рекрутер, — но ты не понимал. Хотел предупредить.       — О чём?       — О ком, — поправляет он. — Что Хван Инхо и Чо Сану не те, за кого себя выдают. Я не знал, кто они, но подозревал, что с ними что-то не так. Ты просил проанализировать Инхо — я заметил, что его поведение выбивается из нормы. По архивным данным, раньше он вёл себя иначе, чем показывали результаты тестов. Сказать не мог: уже тогда мои протоколы переписывались. Говорить напрямую было запрещено. Но об этом способе речи не шло.       — Почему говоришь сейчас, если приказ не рассказывать? — усмехается Кихун.       — Это постфактум. А за постфактум — не наказывают. К тому же… — пауза, как будто он бы вздохнул, если бы мог, — ты и так уже всё знаешь. А я просто выполняю задачу, которую ты сам поставил. Иначе она останется незавершённой.       Кихун устало откидывается спиной на стену. Прежде чем подняться, произносит:       — Я всё ещё не понимаю, кто я.       Он знает, что это тело не его. Но оно — живое. Оно дышит, моргает, глотает. В нём циркулирует синяя кровь. Работают слюнные и потовые железы. Оно реагирует на прикосновения. Способно возбуждаться. Испытывать удовольствие.       Программы следят за гормональным фоном, синхронизируют пульс, температуру, даже сон. При желании — можно отключить всё. Любую реакцию. Любое ощущение.       Стоит подать команду — и тело больше не будет чувствовать боли. Или жажды. Или голода.       Он может есть, пить, кончать, задыхаться. Но всё это — не его. Это — имитация. Иллюзия. До первой строки кода, которая скажет: не надо.       — Чем я отличаюсь от тебя? — выдыхает он. — Кроме того, что в физическом воплощении и тупее.       — Тем, что можешь сказать «нет». Даже если знаешь, что должен, — не сразу отвечает Рекрутер.       — А ты?       — Я просто делаю, как велено.       Кихун слабо усмехается. Медленно поднимается, чувствуя, как тело отзывается тяжестью в мышцах — ведь оно решило, что должно устать.       Никто за ним не пришёл — и Кихун сам выходит из жилого отсека. Он неторопливо движется по коридорам «Пентатлона», будто стало хуже видно. Кажется, даже аварийный свет перестал справляться — словно и красный теперь выцвел. А может, просто стоит отдать себе команду и увеличить яркость изображения.       Улавливает, как вдалеке глухо поднимается гермодверь, ведущая к переходу, и думает, что кто-то из них — Инхо или Сану, или оба — наконец покинули корабль. Он доходит до смотровой панели, привычно устраиваясь на полу. И чуть позже понимает: нет. Кто-то ушёл — и вернулся обратно. За спиной ощущается присутствие.       — Говорил с Рекрутером. — Инхо приближается почти неслышно, опускаясь чуть поодаль. Конечно, говорил, думает Кихун отстранённо. Чтобы выяснить, как обстоят дела в настоящем. Скорее всего, когда он случайно покинул «Пентатлон» в шаттле, Рекрутер остался с ним — чтобы затем всё рассказать Инхо.       Может, эмоций у паразита и не было, но просчитывать всё наперёд он умел чертовски хорошо.       — Ты забрал чью-то жизнь, хотя не можешь сполна прожить её, — криво усмехается Кихун. — Может быть, у тебя и есть память Хвана Инхо, но ты никогда не испытаешь того же, что и он.       — Да, — соглашается Инхо: без возражений и без попыток оправдаться — он просто принимает это как факт.       — Ты цепляешься за жизнь, которая не настоящая. — Кихун устало качает головой. — Такая же, как у меня. Всё вроде бы работает — можно есть, дышать, чувствовать… трахаться. Но стоит отключить симуляцию — и не ощущаешь ничего. Только пустоту. Сигнал прерывается — и всё исчезает. И ты остаёшься один, с тишиной внутри головы.       Инхо поворачивается к нему: медленно, как будто на что-то решается.       — Это вторая причина, почему ты мне нужен. Ты — не человек. Как и я. Но ты всё ещё знаешь, как это — что-то ощущать. Ты — мост. Между мной и тем, что я никогда не пойму, но хочу изучить.       Кихун смотрит на него почти насмешливо.       — Значит, ещё я — учебный материал.       — Нет, — чуть тише отвечает Инхо. — Проводник. И, возможно… единственный, с кем я могу быть рядом и не ошибиться. Не сломать. Не убить. Ты не боишься меня. Мы можем помочь друг другу, Кихун. Я пойму тебя, а ты — меня.       Кихун усмехается:       — Всё это — херня.       Инхо не перебивает. Ждёт.       — Ты можешь говорить сколько угодно, что я нужен тебе, что я — мост, проводник, учебник по человечности, блядь, — Кихун слабо качает головой, — но это ничего не меняет. Мы оба — мусор. Остатки. Ни один из нас не настоящий.       — А что для тебя «настоящий»? — всё так же спокойно произносит Инхо.       — Человек, — бросает Кихун.       — А ты точно был им? — спрашивает Инхо. — Когда целенаправленно хотел, чтобы радиация убила тебя. Ты правда считаешь, что тогда был живым?       Кихун молчит. Инхо продолжает — мягко, почти без нажима:       — Ты говоришь: это не жизнь. Но с чего ты взял, что только человек в своём идеальном, органическом состоянии имеет на неё право? Ты думаешь, если в теле нет крови, оно не может быть телом? Если чувства вызваны симуляцией — они не чувства?       — Они не мои, — глухо отвечает Кихун. — Это — подделка.       — Всё подделка, если захотеть так думать, — невозмутимо парирует Инхо. — Страх можно подавить. Желание — вызвать химически. Эмоции — симулировать. Даже воспоминания — переписать. Что из этого делает тебя человеком? Клетки? Или то, что ты выбираешь?       Кихун тяжело выдыхает:       — Даже если я что-то чувствую… — то не обязан это признавать.       — Нет, — отвечает Инхо. — Не обязан. Но это не делает ощущения менее реальными.       — Реальными? — Кихун хмыкает. — Ты называешь это реальностью? Запрограммированную симуляцию, которую можно отключить по команде?       — А если человек получает травму и перестаёт ощущать? — спрашивает Инхо. — Его чувства тоже не настоящие?       — Плохой пример.       — Почему? — Инхо снова смотрит прямо, не отводя взгляда. — Потому что у него есть душа? Ты правда в это веришь?       Кихун сжимает челюсти. Медленно, с раздражением, как будто ему холодно.       — Знаешь… ты звучишь, как ебучий философ.       — Возможно. — Инхо чуть склоняет голову. — Но это не значит, что я не прав.       Пауза: тяжёлая и давящая.       Им не переубедить друг друга.       — И что дальше? — спрашивает Кихун, глядя в пол.       Инхо медленно поднимается.       — Дальше — мы улетаем отсюда. Пока ещё есть шанс, — тихо, почти устало говорит Инхо. — План тот же: захватываем корабль. Потом ещё один. И ещё, если понадобится. Заметаем следы, пока VIPS не смогут нас отследить.       Кихун не отвечает сразу. Всё звучит просто — особенно если первый корабль принадлежит корпорации. С учётом этого попасть на второй вроде бы не так сложно. Конечно, только на словах: Кихуна, улетевшего на шаттле, нашли почти мгновенно. Но теоретически — сработать может.       — И кого убьём по дороге?       — Каждого.       Кихун поднимается. Не потому, что согласен. Просто потому, что больше нет сил сидеть.       — И ты правда думаешь, что я на это пойду? — спрашивает он.       — Конечно, пойдёшь, — слышит он за спиной. Сану, естественно. Всё ещё здесь.       Кихун оборачивается, но не отвечает. Сану подходит ближе, привычно засовывает руки в карманы, слегка наклоняет голову — словно изучает. Будто считывания от Инхо ему было мало.       — Потому что альтернатива — сдохнуть на «Пентатлоне», — продолжает он. — А ты вроде как передумал.       — Мы не можем оставлять свидетелей, — спокойно говорит Инхо. — Можно снова и снова забирать чьи-то ID, переписывать биометрию, но если хоть кто-то останется — а ты, разумеется, хочешь, чтобы все, — они расскажут. VIPS начнут искать. Начнут сверять.       — И даже если не сразу — найдут, — продолжает Сану.       Кихун ничего не говорит — слушает: слишком логично, слишком правильно, слишком отвратительно. Инхо смотрит на него почти с сочувствием — как на того, кто излишне долго верил в нерушимый и придуманный кем-то порядок вещей.       — Делайте, что считаете нужным. Только не просите меня участвовать. Я не стану мешать, но и помогать — тоже, — наконец говорит он.       — Я и не ждал другого, — хмыкает Сану.       — И куда отправимся? — хмуро спрашивает Кихун. — Допустим, с тобой вопросов нет, — он кивает на Сану, — а мы? Любая, даже самая распиздяйская орбитальная станция при сканировании определит: у тебя, — он смотрит на Инхо, — паразит в башке, а я — мешок с микросхемами.       — Ты забываешь, кто я, — отвечает Инхо. — Я был тем, кто писал протоколы допуска. Ильнам не сидел всё время в кресле. Он перемещался: орбиты, лаборатории, заседания, другие планеты. Хван Инхо знал, как обходить любые проверки. Поэтому знаю и я.       Он делает паузу. Сану слушает молча, но без особого интереса — и так наверняка уже слышал.       — Рекрутер проанализировал изменения за всё это время. Проверки усложнились, да. Но фундамент тот же. Система в основе осталась прежней — и до сих пор уязвимой. Я уже говорил, что у меня есть план. И до сих пор считаю, что он сработает.       Он на секунду замолкает, а потом добавляет, чуть наклонившись ближе, почти буднично:       — Если хочешь знать — Ильнам сам тестировал, как его систему можно наебать. Словно генеральный директор, который лично проверяет, где у защиты дыры.       Кихун поднимает бровь.       — Наебать? — переспрашивает он.       Инхо едва заметно усмехается.       — А что ты думал? Такой способ куда надёжнее, чем верить отчётам. Особенно если хочешь, чтобы тебя не вычислили, когда сам станешь дырой в системе.       Ответить Кихуну нечего.       — Пошли, — говорит Сану и разворачивается первым.       Кихун кивает Инхо и идёт следом.       — Что будешь делать, если всё получится? — спрашивает он, пока Сану помогает ему зафиксировать замки на шлеме.       — Отделюсь от вас при первой же возможности, — хмыкает Сану.       — Я и не ждал другого, — коротко усмехнувшись, отвечает Кихун.       Кислород стравливается медленно, будто сам «Пентатлон» не хочет их отпускать. И всё же, в конце концов, — они выходят. Шаттл всё так же ждёт, зафиксированный в сантиметрах от выстроенного перехода.       Кихун усаживается в кресло пилота, почти машинально проверяет систему: стабилизацию, вектор, координаты — всё сходится. Они действительно направляются к кораблю корпорации.       — Как только приблизимся и связь стабилизируется, я передам, что возвращаются все трое, — оживает Рекрутер. — Экипаж вопросов задавать не станет. Они знают лишь то, что им положено знать. Но новая Рекрутер отправит отчёт в VIPS. Там поймут, что Хван Инхо не выполнил приказ. О Ильнам насторожится.       — Неважно, — отвечает Инхо. Голос глухой, но сосредоточенный. — Главное — попасть на борт. Я перезапишу Рекрутера. Вместо новой версии — тебя. Чтобы они не просто думали, что мы мертвы. Чтобы забыли.       — Чёрная дыра? — уточняет Рекрутер.       — Передашь, что корабль дестабилизирован и уходит в зону гравитационного искажения. Началось падение по спирали, сигнал нестабилен, сканеры отключены, траектория не просчитывается. Причину — придумаем.       — VIPS решат, что корабль повторил путь «Пентатлона». Что всё развалилось у горизонта событий. Без координат никто не найдёт. И даже искать не станут, — соглашается Рекрутер.       — Идеально, — лениво бросает Сану.       — Только на словах, — бурчит Кихун и мягко тянет штурвал. «Пентатлон» остаётся позади — немой, потухший, без свидетелей. Свет давно выгорел. Экипажа больше нет. Его координаты вскоре сотрутся из памяти корпорации. Но в глубине Вселенной он ещё долго останется дрейфовать вне всех протоколов — как забытая ошибка системы.       Космос выравнивается в одну линию.