Blessed are those who thirst

Секретарь долго водил Унаи по недрам «Вилла Парка», прежде чем остановиться у плотно закрытой двери — на табличке было написано только имя «Анна Леона Скаттергуд» без какого-либо пояснения или уточнения. Кашлянув, парень негромко и деликатно постучал. — Прошу прощения, что беспокою вас, мисс! Но здесь мистер Эмери, наш новый тренер, вы говорили, что хотите его видеть… Из-за двери не было слышно ни звука. Секретарь тяжко вздохнул, глянул на Унаи беспомощно и виновато. — Думаю, она молится, сэр, — сказал он тише, — вам лучше подождать. Унаи решил, что ослышался или опять что-то неправильно понял. — Она делает что?.. — Да пусть войдет, — вдруг раздалось за дверью, и секретарь, обрадованный донельзя, отступил, освобождая Унаи дорогу. Все это напоминало приготовление к какому-то испытанию или поединку, и Унаи перед тем, как шагнуть в кабинет, подобрался и вдохнул, будто собирался прыгать с высоты в воду. Его встретила невысокая, хрупкая, строго одетая женщина с блеклым, похожим на восковую маску лицом. При виде вошедшего она не улыбнулась, только кивнула, опустив светлые ресницы; чувствуя себя чертовски неуютно, Унаи протянул ей руку для пожатия. — Добро пожаловать, — произнесла хозяйка, касаясь его пальцев мимолетно, только для приличия; голос ее казался сорванным или осипшим, и она говорила негромко, но, по счастью, разборчиво. — Мне доводилось слышать о вас. — Многое зависит от того, кто именно говорил. Его собеседница на ремарку никак не откликнулась и продолжила, будто ее не прерывали, глядя при этом не на Унаи, а куда-то мимо него: — Вы можете обращаться ко мне согласно моему официальному имени или человеческому, для меня нет разницы. Все, о чем вы попросите, постараются вам предоставить в самые кратчайшие сроки. — Спасибо, — ответил Унаи и добавил, поняв, что установившуюся паузу надо чем-то заполнить, — я был бы очень рад, если… — Веруете ли вы в Иисуса Христа как в Господа нашего и Спасителя? Наверное, будь Унаи лет на десять моложе, после этого вопроса он решил бы, что над ним шутят или он сходит с ума. Но сейчас его было не так просто выбить из колеи: он вспомнил слова секретаря, сказанные у двери, вспомнил свою первую с Астон Виллой минутную встречу в подтрибунке «Эмирейтс», когда взгляд его зацепился за блестящий серебряный крест, висящий у нее на шее, вспомнил, в конце концов, те статьи о ней, которые читал в самолете по дороге в Бирмингем — и не удивился ничему. — Конечно, — произнес он со всем возможным достоинством. Астон Виллу его ответ не смягчил. — Но вы же папист? Разговор сворачивал в какие-то непролазные, враждебные дебри, и Унаи оставалось только развести руками: — Надеюсь, это не помешает нашему сотрудничеству. «В конце концов, если она мне сейчас прикажет выметаться, — попытался он придумать что-то, чтобы приободриться, ощутить себя хоть немного менее глупо, — это будет самая оригинальная причина отказа в работе из всех, что я слышал». Астон Вилла, впрочем, не спешила гнать его прочь: опустилась за письменный стол, будто ее подкосило, жестом предложила Унаи сесть напротив. — Последние годы я провожу дни и ночи в молитвах, — сказала она подавленно, устало подпирая ладонью голову, — чтобы Господь даровал мне сил выдержать испытания, которым Он из милости Своей решил меня подвергнуть. Теперь Он посылает мне вас — к добру ли или худу, я не знаю, но кто я, чтобы ставить под сомнение Его волю? Взгляд ее светлых, будто выплавленных из застывшей речной воды глаз сделался мутным, и Унаи понял вдруг, что она не молилась вовсе, поджидая его, а плакала — и поэтому не сразу откликнулась, когда к ней постучались, и теперь прятала взгляд и отворачивала лицо. Это открытие не было подтверждено ничем, но заставило его содрогнуться; он недолго размышлял, не сказать ли что-нибудь сочувственное, но не смог подобрать ни одного сколько-то уместного слова. — Я не соперничаю с Богом, — произнес он наконец, — но сделаю то, что по силам человеку. — «Кто смеет больше, тот не человек», — добавила Астон Вилла, как будто немного успокоенная тем, что услышала. — Хорошо же. Я повторюсь — вас не будут ни в чем стеснять. Вы можете идти. Сказать, что Унаи покидал кабинет без облегчения, значило покривить душой; в конце коридора он снова наткнулся на секретаря, ждущего кофе у автомата, и обратился к нему: — Надеюсь, она не решит меня сжечь как еретика или что-то вроде того. — О, вы уже поговорили! — секретарь смотрел на Унаи так, будто тот на его глазах выполнил смертельно опасный трюк. — Не волнуйтесь так по ее поводу, мистер! Она может выглядеть по-разному, но сердце у нее доброе — все это знают… а голос — один из лучших в лиге, те, кто слышал, об этом говорят. Унаи приложил карточку к автомату, ткнул в кнопку «двойной эспрессо». — Вы не слышали, как я понимаю? — Я не так давно здесь работаю, — опечаленно пояснил секретарь. — Она же с самого… рождения или появления, не знаю, как правильно — в общем, поет в хоре, а Джордж Рэмзи как-то подарил ей арфу, и с тех пор она с ней не расстается. Но никто уже несколько лет не слышал, чтобы она пела или играла, или танцевала, да хотя бы просто засмеялась чему-нибудь. Автомат шумно булькнул и пару раз мигнул красным — закончились стаканчики. День складывался как-то паршиво. — Что-нибудь придумаем, — заверил Унаи секретаря и принялся искать выход на улицу. Тучи, висевшие в небе с утра, уже осыпали город дождем; сетуя на то, что оставил зонтик в машине, Унаи заторопился к парковке, но неожиданно для себя остановился и обернулся, будто услышал, что его зовут. Нужное окно он отыскал без труда — и различил в нем фигуру, которая (он не мог быть уверенным, но догадывался по повороту ее головы) провожала его взглядом. Унаи не придумал ничего лучше, кроме как помахать ей рукой — жест ободряющий, открытый, пусть и немного неуклюжий, — и она, выждав пару секунд, будто уверившись, что ее не обманывают, коротко и почти опасливо приподняла ладонь в ответ. При должном уровне оптимизма в этом можно было увидеть хороший знак.