Blessed are those who thirst

— Ну и как, — спросил как-то раз Мончи спустя пару месяцев, незадолго до Нового Года; они разговаривали по видеосвязи, и речь сама собой зашла об Астон Вилле, — ты с ней сошелся? Унаи вздохнул, пытаясь понять, есть ли у него желание говорить об этом. — Не совсем. То есть нет, — решился он и не стал врать — все равно у него это получилось бы из рук вон плохо, — совсем нет. Я не первый год работаю, да ты сам знаешь, и мне приходилось видеть… разное. Многие любят рассуждать о том, что… эти существа принадлежат совсем иной природе, чем люди, но я уже неоднократно убеждался в том, что они не хуже, чем мы, могут стать жертвой любых человеческих слабостей. Кто-то из них пьет, кто-то употребляет медикаменты, кто-то подвержен паранойе или нервным расстройствам, кто-то находит другие пути к саморазрушению, но клянусь тебе, я впервые в жизни сталкиваюсь с футбольным клубом в депрессии. Мончи недолго молчал, по-видимому весьма озадаченный. — А так и не скажешь. Команда-то играет… — Если бы ты был здесь лично, ты и сам понял бы, насколько это… — Унаи замялся, подбирая нужное слово, — не по-настоящему. С тех пор, как я здесь, я вижу ее раз в неделю, когда мы едем на матч — и она ни с кем не говорит, ничему не радуется и не огорчается, ей как будто бы все равно. А она — душа этого клуба, дружище. Может, играть без нее можно. Но выигрывать — точно нет. На минуту ему стало легче от того, что он наконец-то выговорился, выплеснул копившуюся в нем от недели к неделе тревогу. Но чувство это, он знал, было обманчивым и фальшивым, как и все то, что окружало его в «Вилла Парке»; без хозяйки, спрятавшейся в свою башню, как средневековая принцесса, любая игра и ее исход выглядели пустыми, ложными, лишенными всякого смысла. До сих пор Унаи не подозревал, что так может быть, и в минуты откровенности с самим собой признавал, что безразличная отрешенность Астон Виллы пугает его намного больше, чем самые грубые и презрительные упреки, которые ему приходилось выслушивать от Арсенала. — И что будешь делать? — спросил Мончи. — Найдешь ей психотерапевта? Не сказать, чтобы Унаи об этом не думал, но очень быстро понял, что идея заранее обречена на провал. — Через два года ей исполнится сто пятьдесят лет, — напомнил он. — Она пережила две мировые войны и кучу катастроф поменьше, о которых мы с тобой только в учебниках читали. Я не думаю, что найдется психотерапевт, который сам не захочет повеситься после разговора с ней. Мончи, похоже, и сам понял, что сморозил глупость. — Резонно. И что тогда? Попробуешь сам как-то к ней подступиться? Севилья всегда говорила, что у тебя это отлично получается. — Севилья, — усмехнулся Унаи, покачав головой, — всегда была обо мне лучшего мнения, чем кто бы то ни было еще. Возможно, даже чем я сам. Но, похоже, мне так и придется сделать. Ничего другого не остается. *** Кто-то другой на его месте, возможно, решил бы спросить совета у кого-нибудь из бывших — просто чтобы не рассуждать обо всем исключительно со своей, человеческой точки зрения. Но Унаи это было не нужно. Он сам по себе мог представить, что сказал бы ему каждый, — и каждая, — в ответ на его вопрос. — Ей грустно? Какая неприятность, — Мирабель надула губы в деланой обиде и тут же язвительно оскалилась, потянулась к Унаи, чтобы потрепать его по щеке, — так развлеки ее, как ты умеешь. Или уже сдал с годами? Выиграй для нее Лигу Европы, ты же на это такой мастер — жаль, что только мне забыл рассказать об этом… Нет, от нее он не дождался бы ни понимания, ни тем более попытки помочь. Унаи бы и не стал обращаться к ней, но она приходила в его мысли сама — непрошенная безжалостная гостья, яркий рыжий всполох, жгущий, как валенсийское солнце в безоблачный полдень. Сколько бы ни прошло лет, ее было не отвадить. Унаи давно уже с этим смирился. — Ну, в чем-то она права, — Жером радостно улыбнулся, салютуя ему бокалом вина, — хороший кутеж еще никого не сделал несчастнее! Почему бы тебе не попробовать? У него по-прежнему был на все один ответ. Унаи покачал головой, отворачиваясь. — Все это дело плохо пахнет, бро, — Луис тоже был тут как тут, в своей любимой пронзительно-желтой толстовке, с банкой «Сан Мигеля» в руке, — думаешь, стоит тебе в это ввязываться? Возвращался бы ты к нам, а то сделаешь только хуже. В его словах была логика, но какое-то препятствие, невидимое, но непреодолимое «нет» не позволяло Унаи согласиться с ними. Он бросил вопросительный взгляд на Оливию — она тоже была здесь, спокойно ждала, пока выскажутся остальные, чтобы никто не перебивал ее. — Доброта — лучший путь к пониманию, — заметила она с улыбкой. — Но ее одной может не быть достаточно. Победы делают нас счастливыми, но причина печали бедной Анны как будто кроется в другом. — Именно это я и хочу понять, — произнес Унаи почти с отчаянием, — в чем причина? — Нашел, у кого спрашивать, — раздался громкий, насмешливый голос за его спиной, — как насчет обратиться к тому, кто никогда не был от тебя в восторге? Сердце у него упало, и он обернулся, как будто готовясь встретить грудью летящую пулю. Евгения была точь-в-точь такой, как при их последней встрече — хотя на самом деле, как он видел мельком, она изменилась за прошедшие годы: на лицо ее вернулся румянец, исчезли шрамы и синяки на руках, и в осанке, во взгляде мало что напоминало о былой обессиленности, свойственной глубоко больному человеку. Но Унаи видел ее такой, какой запомнил: изломанной и озлобленной, ожесточенно воюющей со своими призраками и раз за разом проигрывающей эту войну. — Ты как всегда, — укоризненно произнесла она, глядя на него с непреходящей обидой, — увлечен своими тараканами и не догадываешься даже по сторонам взглянуть. Представь себя на ее месте! Представь, каково ей сейчас! Быть одной из сильнейших в стране и превратиться во всеобщее посмешище, а от своих слушать громкие слова и обещания, которые на самом деле — ложь! Представь, каково бы тебе было, если бы ты попал в беду и ждал помощи, а вокруг тебя постоянно менялись люди, которые только и делали бы, что лгали тебе! — Я никогда не лгал тебе, — повторил Унаи фразу, которую сказал ей в «Лужниках» на прощание. — Наверное, в этом и была моя главная ошибка — я никогда не лгал тебе. Евгения фыркнула. — Эта история закончилась, не начавшись. Не позволь еще одной так же закончиться. Твоя Вилла никому не верит. Боится верить. Ты для нее — чужой. Попробуй стать своим. Включи свои хваленые мозги, сделай что-то, что напомнит ей о хороших временах. Мы, знаешь ли, на многое готовы ради тех, кто напоминает нам о хороших временах. У нее не было ни одной причины желать ему добра, но она говорила правильные вещи, и с мыслью об этом Унаи проснулся, вслепую нашарил на столике у кровати телефон. Было немногим позже трех ночи, и свет экрана разогнал темноту, неприятно резанул по глазам; на секунду Унаи показалось, что у постели его стоит чья-то фигура, но он быстро успокоил себя, поняв, что это просто злая шутка сознания, не осознавшего до конца разницу между сном и действительностью. «Стать своим», — повторил он, переворачиваясь на другой бок. Задача была во многом нетривиальной — он никогда не думал о подобном специально, представляя это как само собой разумеющееся последствие хороших игровых результатов, — но правильно сформулировать проблему значило подобрать ключ к решению. Сомневаться не было ни времени, ни возможности; уже проваливаясь обратно в сон, Унаи знал, что решение у него найдется.