Blessed are those who thirst

Унаи покосился на пустой стул рядом с собой — за последние пятнадцать минут, наверное, раз в пятидесятый, — и Мончи, заметив это, сказал ему: — Не терзайся зря. Она не придет. Унаи обвел взглядом всех собравшихся в зале награждений, превращенном на вечер в помещение для банкета — или в спортивный бар, где собирались показывать прямую трансляцию. Ему самому досталось место за столом с руководством; игроки расселись за соседними; дальше сидели рядовые менеджеры, сотрудники, секретари; Майкл, встретившись глазами с Унаи, коротко улыбнулся и поднял крепко сжатый кулак, и по губам его Унаи прочитал "Up the Villa". Астон Виллы не было. Глупо было думать, что ей не передали приглашение посмотреть вместе со всеми "Тоттенхэм"-"Сити", но ей, похоже, была безразличен матч, в котором для всех, включая ее саму, решался исход сезона. — Заперлась у себя и молится в одиночестве, — прогудел Дамиан, покачав головой. — Сколько я в футболе — впервые такое вижу. — Патрон должен быть со своими людьми в такие моменты, — сказал Унаи, все больше беспокоясь. — Она не может просто бросить нас. Мончи глянул на него с интересом, но счет за лучшее воздержаться от замечаний. Унаи мысленно поблагодарил его за это. — Прошу прощения, джентльмены, — вдруг услышал он голос Астон Виллы совсем рядом с собой, — за приготовлениями я потеряла счет времени. Вы позволите? Дамиан поднялся со стула, чтобы дать ей пройти на свое место. Мончи раздосадованно закатил глаза и подсунул ему под столом сложенную купюру. — Твоя взяла в этот раз, — сказал он негромко, но Унаи все равно услышал, — но на следующий… Унаи не успел осведомиться, какого хрена, у них обоих — Астон Вилла, опустившись на стул, заговорила с ним: — Вы о чем-то тревожитесь? Нет нужды. Вы уже сделали все, что могли. Теперь нам остается полагаться на волю Господа. — Или на хорошую игру Холланда, тактические способности Гвардиолы и чемпионские амбиции Сити, — вздохнул Унаи в ответ, — впрочем, одно как будто недалеко ушло от другого. Последнюю фразу он, забывшись, произнес по-испански; Астон Вилла с любопытством обернулась к нему, но в этот момент в зале погасили свет и включили проектор. Матч начался, но что-то мешало Унаи по своему обычаю отрешиться от всего, кроме происходящего на поле, и погрузиться в хитросплетения игры с головой; очевидно, дело было в Астон Вилле, которая, вопреки собственным словам, являла собою вовсе не образец спокойствия. За первый тайм, перерыв и пять минут второго она изорвала в мелкие клочья несколько салфеток, погнула, почти переломив напополам, подвернувшиеся ей вилку и нож, и принялась мучить винный бокал; заметив, что по стеклу поползли тонкие трещины, и поняв, что еще пару минут — и дело кончится натуральным кровопролитием, Унаи протянул к ней руку, мягко сжал ее хрупкое запястье. — Мисс Скаттергуд, постарайтесь успокоиться. Я бы не сказал, что за «Сити» невероятное преимущество, но думаю, что еще пара минут, и они… В этот момент Холланд забил с передачи де Брюйне, и зал разорвало от воплей и рукоплесканий. Астон Вилла выронила многострадальный бокал; тот, разумеется, упал на пол и разбился, но Унаи предпочел думать, что это счастливый знак. Следующие сорок минут игры обещали быть не из легких; до самого финального свистка Унаи продолжал держать Астон Виллу за руку, чтобы она еще что-нибудь не уничтожила. *** Когда в один из следующих дней Унаи сказали, что с ним желает поговорить владелец клуба, он, хоть ему не за что было чувствовать вину и оправдываться, не ждал от разговора ничего хорошего — и в каком-то смысле именно так в итоге и получилось. — В первую очередь, должен вас поздравить, — качество видеосвязи было нестабильным, и лицо Нассефа Савириса немного расплывалось на экране, но голос было слышно весьма отчетливо. — Выход в Лигу Чемпионов — огромный успех… — Спасибо, — отозвался Унаи и добавил деликатно, — без вашей помощи это было бы невозможно. — На нашем пути это всего лишь первый шаг, — ответил его собеседник. — Как команда? Все воодушевлены? — Конечно. К нашему новому вызову все игроки относятся с… энтузиазмом. — А что патрон? — поинтересовался Савирис. — Она избавилась от своей меланхолии, как мне сказали. — Ей намного лучше, — ответил Унаи, от одного простого вопроса ощутивший себя ступившим на минное поле. — Она больше времени проводит с командой. Не уходит во время матча с трибун. Не проводит в затворничестве дни напролет. Иногда даже улыбается. Об игре на арфе он упоминать не стал, рассудив, что знать об этом эпизоде Савирису не обязательно. И действительно, тот кивнул с непоколебимым убеждением, явно удовлетворенный тем, что услышал: — Хорошо, что вы нашли с ней общий язык. Я очень рад, что мы с вами сотрудничаем. Признаться, первоначально у меня были некоторые сомнения, но теперь я вижу: то, что мне рассказывали о вас — чистая правда. Что бы вы ни делали — продолжайте в том же духе. Будь Унаи лет на пятнадцать помладше, то обязательно бы спросил, искал ли господин Савирис в свое время главного тренера или жиголо, но если и случились ради чего-то с ним все эти прожитые годы — то ради того, чтобы он, помолчав, ответил с самым смиренным видом: — Мне очень приятно, что вы так цените мои способности. *** Реал Унион прибыл в Бирмингем, как и планировалось, тем же летом. На встречу с Астон Виллой он надел свой лучший, пусть и местами потертый костюм, застегнул на все пуговицы рубашку и даже запасся где-то букетом цветов; Унаи лично встретил его у автобуса, остановившегося на парковке «Бодимура», чтобы проводить к хозяйке. — Она может показаться немного отстраненной, — торопливо говорил он по пути, — но дело просто в менталитете. Вы обязательно найдете общий язык, если ты… — Да угомонись, во имя всего святого, — сказал Реал Унион, усмехаясь. — Я и без тебя знаю, как надо обращаться с женщинами. — Неужели? — переспросил Унаи, против воли уязвленный его снисходительным тоном. — Мирабель рассказывала мне кое-что другое. Реал Унион немного сбавил шаг, быстро посмотрел Унаи в лицо — ему для этого пришлось поднять взгляд, ведь он был ниже своего спутника почти на полголовы. — Мирабель, мой дорогой друг — это женщина, которая у любого здравомыслящего мужчины вызовет только одно желание, — он аккуратно и даже с любовью поправил обертку на своем букете, — и желание это — бежать, что я и проделал, когда понял, что иначе не избавлюсь от ее чрезмерно назойливого внимания. Впрочем, многие по неопытности принимают это внимание за какой-то подарок судьбы, но я их не виню. Все мы были молоды и совершали ошибки. Унаи не успел высказать ему еще что-нибудь — они оказались у кабинета с табличкой «Анна Леона Скаттергуд». — Ну, а с ней, — произнес Реал Унион, подмигивая и кивая в сторону двери, — с ней-то наверняка все по-другому? Проигнорировав его вопрос, Унаи поднял руку и постучал. *** — Она много о тебе говорит. — Правда? Реал Унион был так просто не отстал, но Унаи и не питал на это лишних надежд; вечером они сидели в гостиной в его квартире и потягивали густое темное пиво из высоких бокалов, а гость, развалившись в кресле, говорил таким голосом, будто метал не слова, а стрелы: — Да, очень много. Ей интересно все, что связано с тобой. Спрашивала, как мы познакомились. — И что ты ответил? Реал Унион прервался, чтобы сделать очередной глоток, сверкнул глазами из-за кромки бокала. — У меня было на выбор две истории: как ты на собственных крестинах уделал мне весь пиджак и как лез через забор моего дома, чтобы посмотреть игру, потому что мать оставила тебя без карманных денег. Я выбрал вторую. Унаи откликнулся сдавленно — пиво едва не пошло ему не в то горло: — Ты очень любезен. — Не стоит благодарности, — ответил Реал Унион как ни в чем не бывало. — Не разрушать же окончательно твою репутацию… если от нее вообще осталось хоть что-нибудь. Ты совсем завязал с человеческими женщинами после той истории, да? Казалось бы, он давно уже не был патроном для Унаи, но в его обществе все прожитые годы и наработанный опыт испарялись, будто их никогда и не было — и вот опять Унаи вспыхнул прежде, чем успел придержать язык. — Не твое дело, Беньят. — Ну как же «не мое дело», — передразнил его Реал Унион, качая головой, — если ты обвиняешь кого-то в том, что на тебя навели порчу, и потом это попадает в газеты — это уже явно не только твое дело, не находишь? Что вообще на тебя нашло тогда? — Я не знаю, — огрызнулся Унаи, жалея, что не может нырнуть в свой бокал и спрятаться в нем целиком. — Я вообще плохо помню те дни. Я только что вернулся из Лондона. Я был в стрессе. Я был пьян. Я пытался поцеловать Севилью. Реал Унион несколько спал с лица и, сморщив нос, издал нечленораздельный звук типа «эу-у». — Оливию? О, боже мой. С тобой точно что-то не так. — Со мной что-то не так? Может, наоборот, со всеми остальными? — вопросил Унаи ожесточенно. — История с Мирабель давным-давно закончилась, и я не сделал ничего, благодаря чему меня можно было бы до сих пор принимать везде как… какое-то похотливое чудовище. С Мирабель спала половина лиги! — Спала-то да, — заявил Реал Унион, важно поднимая палец; наверное, он про себя гордился, что ему удалось не влиться в это немаленькое число, — и если бы этим дело и ограничилось, то никто бы, я верю, и слова тебе не сказал. А вы ходили везде за ручку, вас видели вместе то там, то сям, она из-за тебя дала от ворот поворот всем остальным… последний раз за ней такое замечали годах в тридцатых. Она тогда таскалась всюду со своим чехом с непроизносимой фамилией. Потом он куда-то исчез. Наверное, тоже сбежал. — И что, — сказал Унаи, все еще не в состоянии справиться со своей злостью, — мне теперь до конца своих дней жить с этим? Реал Унион беспечно пожал плечами: — А почему нет? Особенно если ты перестанешь относиться к этому так, будто тебе испортили жизнь. Какой от этого сейчас вред, в конце концов? Тебя позвали на хорошую работу, с которой ты отлично справляешься, игроки тебя уважают, патрон клуба на тебя не надышится. Какая разница, кто и что о тебе думает? Ты же сам когда-то говорил мне, что в любой слабости можно найти точку опоры, а любой недостаток превратить в источник силы. Так прислушайся к своему собственному совету. Может, если б ты когда-то сказал Арсеналу: «Будешь слишком много на меня выпендриваться — оттрахаю и тебя тоже», у вас бы все сложилось куда счастливее… Унаи едва не начало мутить. Все же мало кто мог превзойти Беньята Васкеса, патрона клуба «Реал Унион», в умении быть совершенно невыносимым. — Хорошо, — выговорил он с трудом, — что хотя бы этого удалось избежать. — Как знаешь, — небрежно бросил Реал Унион, — но как по мне — ты зря жалуешься. Если бы ты не был тем, кем был — не оказался бы на своем месте сейчас. Тебе стоит начать хоть немного наслаждаться жизнью. А ты все время пытаешься убежать от чего-то. Больше они об этом, к счастью, не заговаривали — мирно досидели почти до полуночи, и Реал Унион уехал к своим людям в гостиницу, а Унаи, посидев еще час за отчетами (бесполезно — в голову лезли мысли о чем угодно, только не о сравнительных данных высмотренных скаутами защитников), отправился спать. Накрываясь одеялом и выключая свет, он готовился мысленно к тому, что сны его сегодня будут особенно правдоподобны, изощренны и мучительны, но именно в эту ночь спал так крепко, будто провалился в черную яму, лишенную света и звука.