Несломанные крылья

— Брут, — за короткое мгновение, что встало между ними тишиной, Икар почти физически почувствовал, как шансы стушеваться, сдать назад, спрятаться, будут вот-вот безвозвратно упущены. Глаза напротив прищурились, а в лохматых, приподнятых статикой прядях волос до сих пор слышались мелкие разряды. Пухлые мягкие губы искренне улыбались, а взгляд вопросительно заглядывал в самую душу. Отступать было некуда, — Давай переспим? Икару сложно давались отношения между людьми. А особенно — романтические. Сверстники стремились к этому, порой обходя все возможные правила. Искали внимания, юношеского дурацкого флирта и регулярного секса, порой издавая неприличный шум с закрытого чердака приюта. Для Икара это больше походило на минное поле. Любой шаг, любая попытка, всё казалось неверным и заочно глупым. Объяснить, что не так, не получалось. Даже когда им и правда интересовались девочки. Даже когда Лия, старше чуть меньше, чем на год, порой вкрадчиво интересовалась: в чём же дело, ты ведь очень даже симпатичный, да и любят девочки неординарных. Что не так, почему до сих пор один? Болтала ногами с яркими следами уличных ссадин под красивым платьем и всё заглядывала в глаза. А Икар не знал, что сказать. Не знал, почему «нет». И не сразу сообразил, чего это она была тогда такой любопытной. Симпатичным себя Икар не считал — только странным. Комплименты смущали, а не приносили радость. Острые скулы, которыми можно резать бумагу — хорошо или плохо? Кудри, беспорядочные, порой спутанные так сильно, что напоминают слипшиеся макароны — признак красивого человека? Вздёрнутый нос, широкая челюсть, что особенно было заметно в детстве, маленький рост и дурацкие густые тёмные брови — как он должен оценивать это? Икар рассматривал себя в зеркало и никак не мог понять, без дураков и без притворства. Понимание того, кто красивый, а кто нет. Кто хорошо себя ведёт, а кто нет. За что похвалят, а за что могут и отлупить. И, в конце концов, что заставляет всех в приюте говорить эту заветную непонятную мантру: «Вот вырастешь, статус получишь, женишься — тогда и будешь человек, а дальше не заглядывай». Жена почему-то всегда шла после статуса, как константа, как предмет, который сам выберет его, а не наоборот. Что-то в этом было неправильное, он жениться не хотел, а уж тем более в таком порядке. Где-то в глубине себя Икар думал, что проживёт жизнь сам по себе. Ведь есть ли смысл втягивать в то, чего не хочешь, другого человека? Лучше он и дальше будет собирать между занятиями двигатели на коленке. Лучше он будет разбирать провода и доставать из них медь для работы, чем рискнёт тащить кого-то на свидание. Икар не переставал пробовать — он никогда и не начинал. Мысль всегда проскальзывала вперёд слов, заставляя те споткнуться о нёбо и ничего не сказать. Ему будет лучше здесь, среди проводочков, лампочек и собственных фантазий, в которые всегда можно убежать от будущего, в котором ты всегда будешь один. Вот только, кажется, кое-кого важного вписала в это простое уравнение сама судьба. Его звали Брут. Его привели в обычный день, в обычный обед, сделав обычное быстрое объявление о новеньком. Кажется, кто-то болтал о том, что его поймали на уличном воровстве и вырвали из плохой семьи. Нянечки и младшие менторы всё причитали: мол, как же так, никому нет до ребёнка дела. Отмыли, отскребли, натянули серую мышиную форму и задвинули в общий ряд, обедать и осваиваться. Новенький анализировал. Принюхивался ко всему, запоминал и фиксировал в своей тёмной, старательно причёсанной голове. Пухлый и довольно заметный — и как только ему удавалось людей обкрадывать? Округлые щёки, смешно сидящая форма, чуть надменный к остальным вид. Он улыбался и хитро прищуривал глаза, пристально осматривая каждый уголок, и в какую-то секунду именно на этих чёртовых кудрях, что в тот день не пожелали распутаться из колтуна, остановил лукавый острый взгляд. Накренил голову в любопытстве, глядя, как Приамос дёргает за них в тщетной попытке привлечь к себе внимание других. Как обзывается и крадёт сладкое — небольшое печенье, что выдавали всем поровну. В тот день новенький выбрал, к кому подсесть. Заглянуть в красные от слёз и обиды глаза Икара и вдруг спросить без обиняков: «А ты любишь, когда разные штуки взрываются?». В знак сотрудничества сломал своё печенье пополам — верь мне, кудрявый странный мальчик, и всё будет хорошо. В тот день в кармане Приамоса взорвалась самодельная дымовая шашка, прожгла штаны и трусы заодно, заставив бегать по этажу с воем сирены. Откуда она взялась? Знал только новенький. С тех времён в корне ничего и не изменилось. Рядом с Брутом всё было хорошо. Больше не случалось, если оглядываться, ни одного «обычного» дня, ведь каждый из них теперь делился на двоих. Правая рука нашла давно утерянную левую, вдруг осознав со всей ясностью, что работала в полсилы. Внутри пробудился фонтан из искр, сноп невиданных мыслей, и не утихал по сей день. Сейчас Брут сидел точно напротив него, на расстоянии настолько маленьком, что можно было рассмотреть тщательно перекрытые поры на гладком лице. Так занятно, на самом деле люди все не гладкие, а пористые, просто предпочитают это скрывать. Между ними двумя трещало восторгом статическое электричество, сверкающее между обычно такими аккуратными волосами, что сейчас встали дыбом, словно залитые лаком. Минуту назад, что длилась в разуме Икара почти вечность, под их руками долгожданно вспыхнул тёплым розовым светом синтезатор белка. Запустился. Заработал, не сжирая больше электричества столько, сколько у Полиса в перспективе может и не быть для массового производства. Значило это только одно — он готов. Его можно презентовать, показывать и выводить в люди, что в нём так сильно нуждаются. Это значит, что они справились. Они снова победили нерешаемую задачку вместе. Они. Вместе. Это знание всякий раз заставляло Икара захлёбываться внутренним светом, что разрывал на части лёгкие. Минута, которую они таращились друг на друга в осознании, что их общее дитя, их новый проект, оживает под пальцами прямо сейчас, текла бесконечно. Дыхание перехватило под горлом, внутри всё перевернулось с ног на голову и замерло, пытаясь улучить момент, чтобы вырваться. Слова не умещались во рту. Икар мог бы жить в этой минуте вечность. Слышать, как торопливо и трепетно он дышит. Видеть, как глаза вспыхивают искрами восхищения, даже азарта, и лучатся золотым сиянием. Улавливать запах парфюма, совсем слабый, остаточный, но почему-то необходимый, как воздух. Икар бился об заклад, у него даже кожа сейчас горячая. Вот только, кажется, этого больше не было достаточно. И игнорировать это оказалось совершенно невозможно. Проблема была в том, что Брут хорошел. Хорошел стремительно и нечестно. До сжатых зубов и неспособности удержать взгляд. Икар ведь видел его всяким. Пухлым ребёнком, что ловил одышку от пары лестничных пролётов, но от того ничуть не менее хитрым и внимательным. Неловким, нескладным, пусть и похудевшим подростком с плохой кожей и нервным, даже агрессивным нравом — питались тогда паршиво, и сыпь регулярно селилась на щеках бедняги. Вспотевшим от ужаса и восторга юношей, что едва помнит, как держать спину, пожимая руку Тесею в знак скрепления сделки. Икар быстро привыкал к нему любому, в любых ипостасях это оставался тот самый Брут, и тем страннее было замечать новые, какие-то пугающе взрослые перемены. Кажется, началось всё с движений. Может, подаренное архонтом золото так на него влияет, или что-то ещё, но двигаться он уж точно стал иначе. И вовсе даже не для публики или прессы, как казалось тем, кто плохо его знал. Даже протискиваться за резервными проводами за шкаф Брут умудрялся мягко и плавно, словно был для этого рождён. А может, началось со взгляда? Когда на всех вокруг, даже самых близких, он смотрел так уверенно и спокойно, словно повелевает этой жизнью от начала и до конца. Словно всё контролирует в ней, держит в узде каждую мелочь, и прекрасно знает об этом. Или, быть может, с голоса? Со спокойного, невысокого, бархатистого голоса, которым он только и делает, что убаюкивает. Которым золотисто смеётся и завораживающе читает лекции студентам помладше, что пришли на экскурсию. Долго его слушать было невозможно — терялась нить любого разговора, тема растворялась кубиком сахара в обволакивающем тембре Брута. А если этот кошмарный процесс и вовсе начался с тела? С изящного, светлого, гибкого и пластичного тела. Похожего на кремовое мороженое. Податливо гнущегося на занятиях по йоге, куда они любят ходить с Лией. Потягивающегося непринуждённо после ночи работы с характерным усталым стоном, звенящим в ушах. С красивого, сбалансированного тела. Проклятье. Брут и правда хорошел. А Икару с каждым днём становилось всё сложнее смотреть на него дольше минуты. Взгляд обжигался и отлетал прочь, не в силах удержаться на нём, как на скользком шёлке. Афина назвала этого простым «Ишь, оформился, повзрослел», а потом послала его за лабораторным халатом, потому что правила одинаковы для всех. Лия поглядывала хищно. Внимательно и пристально. Словно вычисляла внутри него какие-то важные паттерны. Оценивала и примеряла на себя, как новую красивую тонкую блузку со странными рукавами цвета золота. Брут не примерялся. То и дело соскальзывал. А вот Лидия, немолодая владелица ресторанов по всему Полису, любила говаривать, обводя его с ног до головы, что он «расцвёл, как прекрасный белоснежный цветок». Посмеивалась. Гладила по тонким пальцам. Порой брала его куда-то с собой на машине, и почти всегда Брут возвращался злым и смущённым, тут же загружая себя работой до упора. Икар не любил Лидию. Метал взгляды, которые почти никогда не доходили до цели. Ведь она ничего, совершенно ничего не знала о нём. Она трогала его руками и возила на званые ужины, вечеринки и в закрытые заведения. Говорила ласково и забирала с собой, в похожий на сахарный сироп мир элитных золотых тусовок и случайных связей. Икар ненавидел Лидию настолько, насколько разрешала платина. Это было неправильно, мелочно, но честно, наверное. Возможно потому, что для Икара не было тайной — то, что Брут хорошеет, замечает не только он. Кажется, это заметил весь город. И это было невыносимо. От этого болели зубы, и даже сладости не умели спасти встревоженный разум. Не потому, что он ревновал, нет, разве он имеет право ограничивать лучшего друга в его вольных отношениях и экспериментах? Нет. Не поэтому. А потому что все эти случайные люди, красивые девушки и юноши, статные золотые сливки Полиса и милые фанаты, что каждый раз стараются разорвать его на тысячи маленьких Брутов, никогда не знали его настоящего. Не желали знать. Не глазели на него вытаращенными круглыми глазами в бытности нескладным, но таким красивым подростком. Никогда не спрашивали об интересном, только про чушь всякую. Про моду, погоду и любовницу. Не интересовались тем, что внутри. Цеплялись за красоту объективную, которая на поверхности сливочной пенкой лежит, а то, как он красив в мелочах, не замечали. Икар замечал — и настолько, что порой некуда было спрятаться. Настолько, что глаза начинали слезиться. Ведь красивым он был по-разному. Когда, например, случайная вечеринка у кого-то из общих друзей, шумная и многолюдная, снова кончается одним и тем же: хаотичным, но совершенно искренним разговором двух крепко выпивших голов на прохладном балконе вдали ото всех. Икар болтает, на самом деле, о чëм придётся. Про космос, про парадоксы, про будущее, про всякую ерунду. Щебечет и тарахтит, не умея поспеть за собственной нетрезвой мыслью. Брут всегда пьянеет медленнее — наверное потому, что дылда. В его тёмных глазах отражается отблеск Купола, и, стоит только это заметить, как тут же забываешь, о чем говорил. Одним своим взглядом, снисходительным и нежным, Брут крадёт шаткую летучую мысль и проглатывает, как кокосовую конфету с фуршета. Посмеивается и вдруг отбирает начатую бутылку из пальцев Икара: всегда с одним и тем же «Тс-с, с тебя хватит». И тот всегда слушается с первого раза. Потому что Брут знает, как надо. И хочет только хорошего. Когда они сидят до утра с чертежом, который уже давно не выглядит как новая модель уличного дрона — он больше похож на какое-то древнее мистическое чудовище, сотканное из рун и непоняток. Взгляд Брута совсем тусклый, но внимательный, а сам он уже почти валяется на полу в желании хоть как-нибудь размять кости. Устало вгрызается глазами в чертëж, въедливо, даже злобно, словно надеясь прожечь насквозь и найти внутри разгадку — почему топлива не хватает? Впрочем, каждый раз каким-то образом ему хватает терпения не рассердиться: Брут встаёт с еле заметным измученным стоном, мягко потягивается, и, проговаривая что-то возмущённо себе под нос, уходит прочь. Лишь для того, чтобы вернуться с парой прохладных энергетиков из автомата в холле. Себе — с кислым лимоном, что аж зубы сводит. Икару — с красным апельсином, послаще. Никогда не забывает. И после этого почему-то всегда всё спорится и получается. Как по волшебству, о котором в Полисе говорить обычно не любят. У Икара фантазия была богатой, и думать о волшебном он любил, хоть и смутно представлял, что это такое. Почти наверняка то, что звалось когда-то магией, на самом деле наука — но кто мешает воображать? Когда они прятались в складской комнате, пытаясь скрыть от Афины то, что так и не пошли спать и жили на кофеине сутки. Она всегда ругала за это, притом совершенно искренне, как родных детей. Хмурила тонкие брови и ворчала потом полдня. Что ж, тихо не вышло, ведь кто-то с пушистой чёлкой и ванильными духами вдруг решил защекотать Икара едва заметно кончиками пальцев, и тоненькое дурацкое хихиканье выдало их, стиснутых в одной захламленной кладовой, с потрохами. Ох и качала тогда головой Афина, запретившая в тот день возвращаться в лабораторию, пока не проспятся как следует. Стоило того. На все возможные проценты. Когда Икар собрал из подручных средств водный пистолет, и целый день отглаженный костюм Брута был лучшей в мире мишенью — струи воды прилетали из-за угла, с другого конца полигона, в квартире, с балкона и из-под стола его драгоценной кафешки, что рядом со зданием Института. А потом на пожарной лестнице, куда Икар выходил подышать воздухом, с верхнего пролёта на него ни с того ни с сего обрушилось целое ведро шариков с цветной водой, сопроводив это по-настоящему злодейским инфернальным хохотом. Все они полопались, и в тот день с пожарной лестницы Института до вечера подтекала странная водянистая краска. Икар весь был в цветных сырых пятнах, но не жалел совершенно ни о чём — месть Брута всегда подаётся холодной. Когда почти через день их споры и дискуссии переходили в шутливые потасовки, сопровождаемые заветным: «Проси пощады!» бархатным голосом Брута откуда-то сверху. Когда Икар на скорости влетал в него на автоколёсиках, что были врезаны в его кроссовки, специально, из раза в раз. Брут посмеивался и никогда не злился. От него пахло ванильным парфюмом, а руки были ласковыми настолько, что хотелось делать это снова и снова. Лишь бы снова поймать на себе тёплый, чуть снисходительный взгляд. Лишь бы зарыться в объятия с дурманящим запахом ещё раз, а потом ещё. Если повезёт — растреплет кудри в шутку. Или по голове погладит. Да хоть просто коснётся. Когда Икару впервые приснился сон с ним. Обжигающий, сладкий, совершенно нечестный сон. Он был полон прикосновений, чарующего шëпота рядом и неуместного острого напряжения во всём теле. Мягкая ткань костюма с золотыми вставками, касания на коже, каждое из которых распускает от себя волны жара. Поцелуи. Медленные и неспешные. Обволакивающие пряной смесью покоя и ужаса перед происходящим. Сон настолько смущающий, жгучий и неправильный, что реальность после него походила на ведро со льдом. Широкая одинокая кровать, пустая и холодная. Почти чёрная в ночи комната, ночник с игрушечными звёздами, что медленно ползут по стенам и потолку сами собой. Ненастоящие, конечно, как из детской книжки. Член, болезненно стоящий колом сквозь одеяло, и фантазии, заставляющие закрывать лицо руками, даже если никто тебя, такого уязвимого и странного, не видит. В ту ночь Икар вспыхнул и сгорел от стыда, не найдя в себе силы довести дело до конца — почти силой заставил себя нырнуть в холодный душ и сбит навязчивые грёзы. Вот только едва ли это было в последний раз. Сон возвращался, снова и снова. Настигал в самых неожиданных и разных формах, случайной дрёмой на рабочем столе, мимолётным жгучим воспоминанием, лезущими не туда мыслями. И впоследствии, когда замутнённый видением образ в молочном костюме являлся вновь, когда вновь ласково коснулся и поцеловал за ухом, Икар уже не был так терпелив. Фантазии стали устойчивее. Брут пришёл сюда после вечеринки, поддатый, заметно потасканный золотой элитой Полиса, да что там, даже со статусом набекрень. От него пахло тониками и чужими парфюмами. Женскими, цветочными, Лия бы даже наверняка определила, какими. Они совсем перебили его собственный запах. Ещё пахло испарителем с запахом цитрусов. Ярко пахло, заметно смешиваясь с электрической гарью. Его любили, целовали и трогали там, где и помыслить нельзя было. Потому что такое о лучших друзьях не думают. Потому что это с Икаром что-то не так. Это Икар ненормальный. Ему всегда так говорили, пока не объявили победителей правительственного гранта. Чужие люди вдыхали блестящие волосы Брута и получали ласку в ответ, вот этими вот руками, что замерли на кнопке синтезатора в изящном молчании. В конце концов, Брут популярный парень, всегда окружён чьим-то влюблённым вниманием. В отличие от платинового, но закрытого по натуре Икара, умел брать от своего статуса всё. Под глазами виднеются следы недосыпа, морщинки, синячки, крепко замазанные хорошим тональником, чтобы сохранить красивое лицо гладким. Он ещё и наощупь наверняка приятный. О, Логос, куда вообще сейчас направилась его мысль? Ну почему? Столько вещей Икар воспринимал через детали и спектр ощущений, столько всего хотел потрогать, пощупать и обвести руками, чтобы лучше понять, что нередко он сам запутывался. В замятом чужими руками остреньком костюме, как был, Брут тут же нырнул в работу, стоило только ему увидеть одинокого в опустевшей лаборатории друга. Хватило лишь пары бессловесных взглядов. Он мысли читал, наверное. Они ведь порой даже слова друг за другом заканчивали. А теперь он молчал. Смотрел чуть рассеянно, словно почувствовал, как вокруг остановилось время. Выносил в сверкающей голове вердикт. Внутри вдруг всё сжалось: как он поступит? Засмеёт ли? Смутится? Обидится? Икар не знал, но отступать было поздно. Наверняка засмеёт, и тогда придётся обратить всё в шутку, будто бы так и хотел. Спрятать собственный глупый порыв. Спрятать то, насколько он неспособен на флирт и намёки, насколько романтика незнакома и чужда ему. Спрятать и посмеяться. Пусть все посмеются. Он расскажет другим, и все просто посмеются. Пусть это будет лишь большой глупой шуткой. Пожалуйста. Брут прищурился сонно, обвёл его глазами с ног до головы, и рассмеялся охрипшим после вечеринки низким голосом, походящим на гудение. Кажется, ноги только что начали подкашиваться, а до разума под кудрями — наконец добираться мысль о том, что же он натворил. Обратного пути действительно не было. Сейчас скажет. Секунда. Две. Три. — Кто кого? — внутри всё перевернулось, вспыхнуло, связалось в узел и заболело одновременно. Стыд ошпарил так сильно, что внутренности сжались вдруг до размера игольного ушка. Первая мысль была, конечно, самая простая: он не поверил. Не принял всерьёз. Настолько, что даже не понял, о чём его только что на самом деле попросили. Голова вдруг резко опухла, да так, что на всякие сомнительные мысли в ней просто не оставалось места. Икар физически чувствовал, как зарделся. Вспыхнул так, что лицо даже ему самому чувствовалось слишком горячим. Такое бывало раньше, когда Брут хвалил его локоны, когда невзначай бросал комплимент — но не так сильно. Вторая мысль, менее поспешная, но не сказать, что более умная: он отшучивается. Его настолько поставило в тупик такое нелепое, прямолинейное, неуместное предложение, что он предпочёл превратить это в шутку. Да, так бы он и сделал, не желая рушить дружбу и задавать лишние вопросы. Изобразил из этого шутку про сон. Точно. Икара вдруг затошнило, и так сильно, что оставаться на месте сулило его погибель как личности. В голове помутилось, а сонный, едва ли осознанный взгляд Брута не прекращал лениво плавать вокруг, то и дело пытаясь снова впиться в душу. Возможно, даже сам того не замечая. Вдруг переменившись в лице чуть заметно, он сдвинул аккуратные, тщательно выровненные брови, — Икар? Всё хорошо? Чего это ты? — Ничего! Я просто…просто…просто мне что-то та-ак спать хочется! — едва ли находясь в собственном теле от переизбытка волнения, Икар сшивал себе оправдание буквально-таки на коленке, из клочков ускользающих мыслей, — Я, наверное, домой пойду. И тебе тоже надо. Ты совсем сонный. Иди, ладно? Сначала я, потом ты. Потому что…ну просто, потому что. До завтра! Икар выбежал из родного отдела так быстро, что Брут, кажется, даже апробировать полученное не успел. Длинный пустой коридор открылся глазам, белоснежный и уютный, позволяя привстать на колёсики в верных кроссовках и припустить на полной скорости до самого лифта, что в конце этажа — он ведёт в жилой блок. Бежать, да не просто бежать, а удирать, словно трусливый зверёк, от собственных дурацких, несдержанных, никому не нужных слов. Ох, Икар всегда такой, как скажет чего-нибудь, как ляпнет, как вставит невпопад. Лифт открывается покорно под торопливыми нажатиями — едва ли он помнил, сколько раз ткнул несчастную кнопку — и тут же сомкнулся за его спиной, оставив за спиной этот дурацкий, никчёмный поступок. Медленно Икар сполз по стеклянной стене подвижной кабины, сопроводив это таким мучительным стоном, словно удалось избежать всамделишной пытки. Потому что он отлично знал, что это неправда: последствия, в той или иной форме, наверняка будут ждать его завтра. Хотелось драматично болезненно взвыть, но вышел только скулёж. Серая пустота внутри, тяжёлая и беспокойная, отказывалась отступать, даже когда двери мягко раскрылись на нужном этаже. В его чертовом пентхаусе. Там, куда он переехал после поднятия статуса — поближе к Институту, в жилищном блоке, где размещаются сотрудники от этажа к этажу. Там живут они с Брутом, Афина, Менелай, и многие, многие другие, пусть все и на разной-разной высоте. У всех свои стеклянные красивые коробки, свои крепости с видом на город, свои закрытые двери. За Икаром сомкнулись его собственные, позволив наконец рукам сжаться в живом ужасе. Вокруг всё окончательно стихло — даже шум Полиса сюда совершенно не проникал. — Здравствуйте, Икар. Сегодня вы вернулись позже обычного. Пожалуйста, не забудьте принять мелатонин прежде, чем ложиться спать. Сообщений на голосовой почте: сто четырнадцать. Сообщений на фанатской почте: три тысячи семьсот девяно… — Не надо, извини. Распоряжений от Правителя не поступало? — едва ли он узнавал свой голос, шурша второпях небольшой коробочкой с заветными витаминами. Икар пил много витаминов, но этот, пожалуй, был самым незаменимым. Безвкусная таблетка проскользнула в горло, сглатывать было тяжело. Мысли окончательно спутались в клубок из чёрно-белых дурацких ниток. — Нет, ничего срочного. Регистрирую повышенный сердечный ритм, пульс и эмоциональный фон. С вами что-то случилось, Икар? — участливо, но совершенно спокойно болтала система умного дома, что сейчас была вшита, должно быть, вообще у всех. Умные дома контролировал главный сервер — Фемида, но каждый из них бережно присматривал за собственным хозяином, — В случае необходимости настоятельно рекомендую принять… — Всё хорошо. Спасибо тебе большое. Ничего не случилось, всё хорошо, правда. Не надо больше ничего принимать. — кровать в такой час казалась ещё более холодной, страшной и пустой. Одиночество съедало, как прежде никогда не бывало. Икар вертелся в тщетной попытке заставить себя успокоиться, прогреть аккуратную ямку под собой в мягком матрасе, расслабиться и принять последствия своей глупости во всём, что касается социальной жизни. А что? Ведь так всегда, если талантлив в чём-то одном, то в чём-то другом имеешь право быть полным идиотом. Впрочем, нет. Быть идиотом Икару не нравилось, самолюбие, как ни крути, на такие сравнения тут же начинало недовольно ворчать. Он попробовал было закрыть глаза — но размытый образ с сонными, чуть пьяными глазами, снова непокорно встал перед ними. Не сумев улечься, Икар встал с места, приблизившись к незаметному зеркалу в пол, что помогало хоть как-то смотреть за собой и своей дурацкой внешностью. Тяжёлый взгляд, маленькие глаза, широкая челюсть. Кудри стоят в кошмарном беспорядке, пусть и были, кажется, уложены кое-как в начале дня. Красный, словно в кипятке выкупался, хмурый и некрасивый. Так ощущал Икар, рассматривая в суете лицо, предложившее сегодня своему лучшему другу разделить постель. Нет, нет, что он, чёрт возьми, наделал. Не найдя в себе силы дальше пялиться в зеркало, он вернулся в постель в пустой надежде дождаться, когда мелатонин начнёт свою работу. Густое тёплое одеяло служило неплохим убежищем, и, зарывшись в него со всеми своими кудрями, Икар пробурчал, будто и правда надеясь на поддержку, — Дурак я, вот и всё. Вся история. И завтра мне это разгребать. В голове бурило тяжёлым гулом: неужели не понял? Ерунда, всё он понял, он умный, проницательный, отлично понял. Просто решил замять. Сделать вид, что это и правда их общая шутка. Смеяться-то он, положим, не будет, но что-то теперь между ними точно было нарушено. А если избегать начнёт? Он ведь уже опытный, это всем его близким друзьям было известно. Брут был завсегдатаем ночной жизни Полиса, и тот никогда не отказывал ему в самых разных удовольствиях. Брут искушённый. Насмотренный. На что ему возиться с кем-то, кто и не целовал никого никогда? У него ведь есть все возможности, все элитные любовницы и любовники, перед ним открыты все двери, везде он желанен. И на что ему такому Икар, что всю дорогу неправильный, не по порядку и по-дурацки? На что ему Икар, который способен притягивать внимание лишь своим даром, который, как ему казалось, полисяне склонны переоценивать? Звёзды лениво ползли по стенам, противоестественно слепляя глаза. Может, если получится заснуть сейчас, завтра будет лучше? Может, Брут продолжит заминать эту тему? Может, сделает вид, что ничего не было? Ох, как же это было бы здорово. Подушка заставила провалиться в себя, а мягкий матрас утягивал, подчиняя организм привычному распорядку. Система умного дома включила белый шум, регулярный спутник Икара ночью. Пора спать. — Утро вечера мудренее. — последнее, что нежный женский голос смог пронести в засыпающую от тревоги голову, — Спокойной ночи, Икар. Всё будет в порядке. Утро настигло его быстрее, чем хотелось бы думать. Кажется, сегодня был плановый дождь, что случается где-то раз в месяц для сбалансированной атмосферы. Панорамные окна послушно впустили серые дождевые облака, позволяя тем плавать по комнате большими ленивыми рыбами, а первый будильник, один из десятка, сегодня сработал лучше обычного. Проснувшись, занырнуть обратно на заветные «десять минуточек» сегодня не было ни единого шанса. Разум был омерзительно чистым. Память лукаво подстёрла всё пройденное сегодня утро, словно то не имело никакого значения — вкус клубничной зубной пасты, холодный кофе, забытый вчера на совершенно не используемой кухне. Привычный голубой комбинезон, что сегодня казался вдруг таким неудобным. Воротник-стойка под самое горло, неподдающиеся кудри, решившие сегодня встать на одной стороне головы. Струнка слюны, сползшая неловко во сне по подбородку и оставшаяся так, ускользнув от невнимательного взгляда Икара даже после умывания. Следовало явиться в Институт, и едва ли сегодня он позволит себе забыть, запер ли дверь перед уходом. Прощание умного дома, коридор, стеклянный пустой лифт, в такую рань прибывший неожиданно быстро. Обычно Икар выносит свою тушку на работу минут на сорок позже, и почти никогда не обходилось без встреч по пути. Может, оно и к лучшему — сегодня совсем не было настроения разговаривать. Серый Купол, потерявшийся на фоне густых наружних облаков. Серый лифт. Серые мысли. — Девятый этаж! — возвестила вдруг система лифта, всё-таки приостанавливаясь где-то посреди жилищного блока. Кажется, Икар толком и не прислушался, где именно, погрузившись в собственные мрачные мысли. Впрочем, оно и к лучшему, ведь если бы прислушался, то мигом вспомнил бы, что на этом этаже всего две широкие, прекрасные, просторные квартиры. И вероятность того, что именно сейчас сюда зайдёт Мназон, собирающийся скоро съехать, равна всего лишь пятидесяти процентам. Двери пискнули приятно и послушно открылись, запуская внутрь кабины привычный сладкий запах ванильного блеска для тела. — Привет. — Икар замер, словно дикий зверь, пойманный на мушку. Окаменел в считанные мгновения, наконец доведя до себя то, где именно они остановились, и почему следовало бы сделать что угодно, кроме того, чтобы позволить дверям открыться. Мягкий, негромкий шаг раздался рядом, Брут неспешно просочился в лифт, чуть заметно потягиваясь в остаточном сладком сне. О, Логос. Он снова был с иголочки. Невыносимо, вылизанно и гладко. Каждая складочка костюма лежала на своём месте, каждая прядь вчерашней безумной причёски шевелилась вровень с остальными, каждая мелкая блёстка, рассыпанная небрежно под глазами, была на своём, правильном месте. Лифт закрылся и двинулся вниз, кажется, уже не собираясь больше нигде останавливаться. Здание было чертовски высоким, и времени на спуск требовалось порой немало — в худшие дни можно и десять минут проездить в большом человекопотоке. Икар почти физически чувствовал, как выпитый с утра кофе проступает на линии роста волос солёными капельками. Взгляд Брута был спокойным и даже безмятежным, словно тот проснулся от самого чудесного сна. Тёмные глаза медленно обводили открывшийся на минуту вид на роскошный Полис, что вчера снова опоил и возлюбил его самым лучшим образом. Веки чуть заметно прищурились, а подкрашенные бесцветным бальзамом губы разомкнулись. Вдруг Брут перевёл взгляд на него, сгорающего от смеси стыда и нетерпения, и чуть заметно улыбнулся, лишь одними уголками рта, нанеся первый невидимый удар под дых, — Икар. Насчёт того, что ты вчера сказал. Сердце непослушно взвилось, забилось истерически и тут же ушло куда-то в пятки, заставив всем телом похолодеть. Вопросы полились бурной мелкой рекой, не позволяя зацепиться ни за один толком. Икар отступил было на шаг, но почти тут же понял — это был совершенно обдуманный и выверенный манёвр. Бежать отсюда некуда, до отдела инноватики лифт будет спускаться ещё полторы минуты, и то если без остановок. Отмолчаться? Нельзя, он ведь обидится. Отшутиться? Чушь, не поверит. Оставалось лишь одно, то, что Икар любил больше всего, но сейчас боялся до мальчишеской дрожи в коленях: быть честным. Чёрный в освещении серого Полиса взгляд пытливо изучал его. Рассматривал с ног до головы, выделяя детали и позволяя Бруту наступать. Почти сразу он наверстал расстояние этой глупой пары шагов и оказался непростительно близко. Бежать некуда. Действительно некуда. За свой инфантильный слог придётся отвечать. — Брут, послушай. — залепетал вдруг Икар так торопливо и нечётко, что едва ли себя узнавал. Слова комкались и превращались в снежный шар, но вездесущий взгляд и загадочная полуулыбка напротив не желали отставать ни на секунду. Ну почему он только такой дылда? Почему смотрит сверху вниз? Это несправедливо. Сделав глубокий вдох, Икар силой заставил себя продолжить. Если уж признаваться в содеянном и сказанном, то достойно, — Я хотел предложить…давай мы сделаем из этого эксперимент? Ну, как обычно, понимаешь? Просто попробуем, из интереса, чтобы никто никому не был обязан. Так ведь делается, да? Когда по дружбе. А если никому не понравится, мы просто, эээ…откатим назад! И снова просто крутые друзья, как всегда, да, ха-ха! Я на самом деле не знаю, почему так сказал, просто сорвалось с языка, и… — Икар. — секунда прозвенела вокруг них, время снова вдруг застыло в своём молчаливом течении. Икар слышал лишь стук собственного нелепого сердца, что усилился втрое, наверное, когда ванильный запах приблизился как-то совсем угрожающе. Спокойный, снисходительно нежный голос снова зазвенел рядом плавким мягким золотом. Он всегда носил браслет на правой руке — именно той, что прямо сейчас потянулась к его взбалмошным, непослушным прядям. Той, что бережно выделила один локон и медленно, демонстративно намотала его на тонкий ухоженный палец. Икар дышал так тихо, мелко и торопливо, что гипервентиляция уже готовилась наброситься из-за угла. Он заставил себя открыть глаза почти насильно — и отчётливо увидел это. Брут смотрел на него любопытно, даже заворожённо, словно открыв для себя новое в совершенно привычном. Разглядывал так, словно впервые увидел по-настоящему. Ближе. Ещё ближе. Неприлично близко, почти нос к носу, как они делали только на кулинарном шоу, куда их позвали вместе. Икар тогда дурак был, не понимал, чего зрители визжали — а теперь, пожалуй, понимал слишком ясно. Тёплая рука вдруг коснулась щеки, ласково обвела лицо и легла на щёки ладонью. Бархатный, чуть неустойчивый голос раздался точно у самого уха, — Подними-ка голову. Посмотри на меня. В тот момент, когда Икар решился, когда заглянул в глаза напротив поглубже, когда потянулся ближе, положив руки на острые плечи костюма, время поползло по коже физически, рассыпаясь вокруг мурашками. Секунда. Глаза Брута прищурились в доброй улыбке. Вторая секунда. Другая рука мягко подхватила его за талию, точно там, где проходит резинка пояса костюма. Третья секунда. Всё замерло, как перед бурей. Один поток, одна мысль на двоих, один короткий импульс и движение навстречу друг другу. Они могли бы столкнуться носами, но Брут это предупредил, прикоснувшись чуть справа. Первые мгновения поцелуя, мягкого и неспешного, казались тёплыми и похожими на видения из всех его дурацких снов — а вот последующие разгорелись пламенем так быстро, как ни один лесной пожар не способен. Всего лишь ещё одна секунда — и вот они, вспыхнувшие друг другом ранним будничным утром, торопливо целуются в движущейся стеклянной кабине лифта, прозрачной насквозь. По телу Икара пронеслась дрожь, больше похожая на вибрацию такой мощи, что всё тело свело на мгновение. Это и правда происходит. Это не какой-то дурацкий сон. Его не высмеяли, не отстранились, не забыли и не замяли. Брут действительно целует его, здесь и сейчас, в этой проклятом и святом стеклянном кубике. Обводит коренастое тело руками, давая Икару карт-бланш: касайся, трогай, не нужно больше прятать себя и свои желания. И тот трогал, насколько хватало сил: острые плечи, изящное тело, шикарные узкие бёдра, спрятанные под тканью бежевых брюк. Он мог трогать и чувствовать абсолютно всё и чувствовал себя ребёнком в магазине сладостей. Брут посмеивался и целовал, глубоко и пьяняще, то и дело прикусывая чужие губы, тонкие и без того измученные работой мысли. Касался плавно и бережно, словно в противовес неловкой и панической хватке Икара. Чувствуя страх, поглощал его, словно хороший алкоголь: страх, что всё это вот-вот растает и вернёт его в ненавистную одинокую постель. Дыхания вскоре перестало хватать, Икар задыхался, но не желал прекращать ни на секунду. В голове сияли вспышки фейерверков, страх, удивление, восторг, всё смешалось в нездоровый адреналиновый коктейль. Брут был мягким, словно сладкая тянучка, и раскалённым, как живая лава, где-то внутри. Поцелуи соскользнули с губ ниже, на жилистую шею, на виски и скрытые за кудрями уши, в какой-то момент пронзив мозг шепотком. — Приходи вечером ко мне, на девятый. Не засиживайся, понял? Я уйду чуть пораньше, так что сам за собой проследи. Будет тебе эксперимент. — Ага! — рваным шёпотом вырвалось в ответ в надежде украсть ещё хотя бы один поцелуй. Брут наклонился вновь, подхватил за острый подбородок, не позволяя опустить голову, и медленно, давяще, гипнотизирующе провёл языком по его губам, от уголка к уголку. Остатки нервов вышибло электрическим разрядом, а кошмарное натяжение внизу не желало сбавлять обороты. Весь Икар сейчас походил на вытянутую гитарную струнку. Дрожь непокорно пронеслась по телу, а сам он подчинился, силой заставляя себя вспомнить, как вообще люди на земле дышат, — Вечером. Я обещаю. Как можно быстрее. Не подведу, честно. С…спасибо тебе. — Минус седьмой этаж: отдел инноватики! — разорвала вдруг перепонки невыносимая система, велев наконец отпрянуть друг от друга в странном детском страхе оказаться замеченными. Полис никакие отношения не порицает, а отчего-то страшно. Как если бы такое своё состояние было можно доверить исключительно другу. Ноги дрожали. Икар был уязвим. Брут выскользнул в коридор, тут же перетянув на себя внимание коллег, уже попивающих утренний кофе, а Икару позволив неслышно просочиться в санитарную зону. Благо, в эти часы мужской туалет ещё благостно пустовал. Замок, кран, холодная вода — она пронзила лицо тысячей игл, но и на толику не сбила сводящего с ума, истеричного, невозможного чувства. Предвкушение? Восторг? Паника? Икар не знал, с чем будет лучше сравнить. Из зеркала на него глядели вовсе уже не такие маленькие, как вчера, глаза — яркие, сверкающие, как от химии, округлённые и бегающие подозрительно. Следовало успокоиться, если он хочет не выдать себя в течение дня. Ведь работать предстоит с Брутом. Он будет рядом целый день. Повторно окатив себя ледяной водой, Икар нырнул в одну из кабинок, тщетно пытаясь победить торопливыми движениями ремень. Сейчас сделать это в одиночку не стоило практически ничего. Икар закусил губу в попытке промолчать, и вцепился свободной рукой в дурацкий крючок для сумок. Голову бурила громкая, острая, невыносимая и нерешаемая задача. Как. Дожить. До вечера.