Несломанные крылья

— Доброе утро, Брут! Рада вас видеть! Регистрирую активный похмельный синдром. Капсула «экстренной помощи» находится в аптечке, рекомендую принять её как можно скорее. Спешу напомнить: чрезмерное употребление алкоголя вредит вашей нервной системе. Сообщений на голосовой почте: не зарегистрировано. Сообщений на фанатской почте: шестьсот восемьдесят семь. Ваш кофе на столе. Хорошего вам дня! — Подумать только, разве вчера я не разобрал фанатскую почту? И как мы им всем только ещё не надоели? Встаю, встаю, Фемида, встаю. Не цепляйся. Спасибо за кофе. Брут совершенно не мог вспомнить, как разбирал почту по своей драгоценной привычке, как покинул лабораторию и на чём остановил мозговой штурм на двоих. Что уж там, едва ли получалось вспомнить, как заснул, обрушившись, как был, в праздничном поблескивающем наряде на белые, чуть смятые простыни. Взъерошенные страшным образом волосы с остатками былой роскоши вчерашней укладки разбились на какие-то ужасные сосульки, а вмятина, оставшаяся на лице от браслета, выражала всю суету вчерашней, отлично проведённой ночи. Что же там было? Ах да, кажется, принимали в свою золотую стайку нового человечка — повышенную на прошлой неделе Психею, которой статус полагался по праву рождения и ждал лишь официальной регистрации. Новое милое личико, новый сверкающий браслет, новый повод для бесконечных сплетен, которые Брут так любит собирать и коллекционировать в своей острой памяти. Впрочем, всё быстро потеряло первичную элегантность и даже попытки в официоз: золотая элита была пьяна, развратна и расслаблена до неприличия. Воспоминания роились размытым клубком, легко вымываясь мятной пенкой для лица и бодрящей холодной водой. — Вот, уже гораздо лучше. Небольшой массаж — и вмятины как не бывало. Фемида, «Утренняя волна», громкость — пятьдесят процентов. Если так дальше пойдёт, то и на работу не опоздаю? Да нет, чушь какая-то. Впрочем, Икар мне простит. — рассмеялся Брут самому себе в зеркало, а оттуда отвечал пусть и помятый, но отчего-то чрезвычайно довольный юноша с лёгким остатком сна в глазах. Память постепенно соединяла обрывки вчерашней густой ночи воедино. То, как садился в такси, еле как расставшись с остальными, празднующими до утра. То, как заглянул в лабораторию, желая проверить, там ли ещё его вечно одинокий и закрытый ото всех драгоценный друг — и то, как мигом убедился в своей догадке. То, как до странного спорилась работа над синтезатором белка, и то, как тот вспыхнул заветным розовым сиянием, не вызвав при том ни единого перебоя со светом — наконец-то. Икар долго смотрел на него. Чрезвычайно, неприлично долго таращился своими круглыми глазищами, словно страшился отпустить и разорвать момент. Сжал губы, внешне почти до боли, побегал туда-сюда глазами, как маленькая птичка, и, вспыхнув до красных ушей, вдруг выпалил своё испуганное признание. Стоп. Нет. Стоп-стоп-стоп, Брут, притормози, остановись и вспомни чётче, — Минутку. Он действительно мне это сказал? А вот это воспоминание было очерчено неприлично ясно. Икар перед ним, стискивает в руке пульт управления, да так, что вспотевшие пальцы с кнопок соскальзывают. Суетные буйные кудри, бегающий взгляд, сжатые до предела губы и торопливое дыхание — казалось, ещё чуть-чуть, и сквозь землю провалится, прямиком в отдел феномистики. С громким таким треском. Как же всё это не складывалось, как же резало слух — давай, говорит, переспим? Давно ли думает об этом? Насколько серьёзно? Неужели, в конце концов, не мог подобрать слов помягче? Может, выпалил первое, что пришло в голову? Что на самом деле кроется за такой рубленой, простенькой, даже грубой формулировкой? Многие, признаться, ни капли не удивили бы Брута, сказав что-то подобное — далеко не все эллины высокопарны и чувствительны. Многие. Но только не Икар. Тот самый Икар, что ходил за ним хвостиком, когда только перевели в приют, цепляясь, как за спасительную соломинку в мире недружелюбных брошенных малявок. Вечно ещё переспрашивал: не бросишь, не уйдёшь, не выберешь кого-то другого? Требовал подтверждения снова и снова, будто боясь однажды снова проснуться в одиночестве. Икар, что до последних их бедственных серых лет любил ткнуться носом Бруту в шею, желая спрятаться, как в мягкой подушке безопасности, от всякого страха. Икар, что никогда не встречался с девочками, и даже всяческие ухаживания красотки Лии то ли не понимал, то ли заочно отвергал — непонятно. Да что там, он вообще ни с кем не встречался, ему куда милее всю жизнь были его идеи, механизмы и сверкающая электроника. Брута это не беспокоило — не хочет, значит, не надо. Это не те вещи, что можно заставить себя сделать ради имиджа. А теперь вот, значит, как. Теперь просит о таком, сгорая от стыда и не умея оторвать взгляда. Чем может быть в теории такой выпад вообще продиктован? Может, прогнулся-таки под давлением охочего до сплетен общества, что то и дело спрашивает о том, чего не касается? Или снова позволил странному платиновому самокопанию занять свою блестящую голову? У него ведь всегда так, если на чём зафиксируется, то с концами. Стоп, ещё раз, стоп. А если вдруг правда? Если он буквально имел в виду именно то, что сказал, как он обычно и делает? То что же, в таком случае, Брут должен ответить? — Фемида, стоп. — музыка послушно стихла, не успев даже толком начаться и запустить привычную спокойную утреннюю волну. Разум прояснился за мгновение, а вошедшая привычным жестом в вену капсула помощи лишь разогнала нейроны поскорее. Похоже, Икар вчера действительно таким извращённым образом признался ему в чём-то. В чём именно? Следует выяснить, и как можно скорее, пока он там в собственной спальне от смущения дотла не сгорел. Вчера на таких скоростях из лаборатории вылетел, словно за спиной отросла пара крыльев. О Логос, какой архаизм. Крылья. Привычный костюм скользнул на плечи мягким касанием, волосы послушно прилегли на место с пары взмахов расчёской, а свежесть проникала прямо в мозг. Если так подумать, следовало заметить раньше — то, как он порой смешно зависает, не отводя взгляда, или напротив, не умеет даже на секунду его задержать, словно каждое мгновение его ошпаривает. Чистый костюм прямиком из гардероба, чистые мысли, чистый, незамутнённый взгляд. Складывающаяся в голове с лёгким скрипом мозаика. Икар подолгу задерживал руку при любом, даже самом неважном, рукопожатии. Икар по щелчку запоминал новые вкусы тоников, что ему по душе, и забивал ими рабочий холодильник. Икар регулярно влетал в него на своих проклятых колёсиках — часто, слишком часто, если подумать, неприлично часто. Задерживался в руках, из раза в раз неловко рассыпчато извиняясь, но всегда повторялся. Вот оно что. Очнулся Брут, пожалуй, уже замыкая мягким соприкосновением браслета двери собственной большой, широкой, но довольно одинокой квартиры. Где-то внутри с ним негромко попрощалась Фемида, отпуская в новый день, — Пока-пока, дорогая. Возможно, сегодня всё изменится. Если так подумать, Брут и без того считал Икара красивым. Необъективно, не для всех — но красивым. Выразительным. Необыкновенным. Тем самым элементом, что в пробирке взрывается вместо того, чтобы спокойно переливаться. Полис хорошо научил его не бояться экспериментов, в конце концов, ничто не мешает ему попробовать — едва ли это способно на самом деле разрушить дружбу, даже если никому не понравится. Он ведь пробовал разное, верно? Бывал в элитных борделях, закрытых клубах с частными вечеринками и самых разных связях на одну ночь, ни одну из которых не оставил обиженной. Отчего же не пользоваться привилегиями популярного, но одинокого молодого человека? Привыкший логически мыслить Брут легко ответил себе на этот вопрос, и едва ли теперь была странной мысль сделать это с Икаром — то есть, разве он не думал об этом? Особенно, когда им обоим едва ли стукнуло восемнадцать. Когда от открывшихся свобод сносило крышу, и в постели представлялся любой, кто казался красивым. Брут считал себя достаточно раскрепощённым, чтобы думать об этом без капли стыда. Думать — но в результате всегда отмахиваться. В конце концов, о чём это он? Это же Икар. Ему это просто не нужно. Что ж, похоже, для них обоих судьба уготовила довольно специфический урок. — Девятый этаж! Серые игрушечные тучи над игрушечным городом мерно дышали за панорамными окнами, серебристый лифт раскрыл перед ним бессловесно двери. Икар стоял внутри кабины и таращился на него, словно пойманный на месте преступления вор-неудачник. Вцепился пальцами в поручень и, кажется, забывал дышать. Похоже, именно сейчас самый удачный момент ответить на единственный важный вопрос: насколько он серьёзен в том, что сказал? Брут поцеловал его спокойно и мягко, оборвав весь этот торопливый лепет про «крутых друзей», словно прозрачную нить. Сосредоточенно, неспешно и бережно, не желая спугнуть, но и отпускать не собираясь. Он просто попробует. Они просто проведут эксперимент, как хорошие учёные, верно? Никто не осудит их двоих за это, не поймает за руку и не накажет. В голове продолжала навязчиво поигрывать утренняя музыкальная волна, а в желудке плескался выпитый наголо синтетический кофе. Икар откликался на губах мурашками, чувствовался под пальцами на талии напряжением — оно сквозило в каждой мышце под потешным голубым комбинезоном и отказывалось сниматься даже самыми мягкими прикосновениями. О да, вдруг щёлкнуло в голове отблеском электрического тока, платиновый мальчик определённо настроен серьёзно. Ведь никакой страх не в состоянии задушить то, что на самом деле пытается сказать его жилистое, крепкое, сухое тело, закутанное в рабочую одежду до горла. Никакое давление не заставит его тело реагировать так. То, как краснеют торопливо кончики ушей. То, как он мелко, торопливо дышит, вытягиваясь за новым поцелуем в струнку, умоляя без слов. В конце концов, то, как всего Икара сводит под его касаниями, как он липнет, как просится, как прикрывает глаза в неверящем трепете. Как пытается обыскивать торопливо руками, совсем неумело, даже очаровательно, силясь охватить всё разом и неловко цепляясь за костюм. Что ж, он действительно имел в виду именно то, что сказал — когда Брут наконец спустился пониже, к сжатым бёдрам, и скользнул ненароком по линии брюк, отклик донёсся тут же. Смешной рваный звук, невнятная смесь из возмущения и восторга, донеслась в ответ, а скованный брюками комбинезона член вмиг непослушно напрягся. Похоже, это было слишком. Теперь кому-то придётся спасти себя самому, если он хочет остаться незамеченным в лаборатории. Внутри себя Брут усмехнулся, почти хулигански — какая прелесть. Что ж, он готов пойти на это, пусть сегодняшний вечер и правда будет экспериментом для них двоих. В конце концов, прежде между ними никогда не водилось тайн? Значит, пусть так и останется. Это тоже будет их общим секретом. Сегодня вечером. У него в квартире. Только они двое и больше никого. День прошёл совершенно сумбурно — признаться, больше ни о чём, кроме столкновения в лифте, думать не получалось. Финальный тест синтезатора белка показал прекрасные результаты, и уже совсем скоро его можно будет показать Полису. А Брут развлекался тем, что бросал исподлобья взгляды на, подумать только, главу Института, и мгновенно вгонял того в краску до самой кудрявой макушки. Мало-помалу, но эти мысли занимали всё больше места в обычно такой спокойной и рассудительной голове. Замещали собой пространство вокруг, время до конца рабочего дня, формулы и презентацию для горожан. Всё это вдруг перестало быть шуткой — Икар сегодня будет в его постели. Если, конечно, не струсит. Полис воспитал Брута открытым к новому человеком, не видящим в этом проблемы, вот только едва ли об Икаре можно было сказать тоже самое. Он был блестящим учёным и новатором, но, что-то Бруту подсказывало, относился к этому куда серьёзнее. Настолько, насколько может относиться человек, которого впервые поцеловали только сегодня. Из раза в раз, возвращаясь к этому посреди суетной работы над презентацией, Брут ловил себя на улыбке. Внутри, под грудью, расцветало теплом искушение. Икар нетронутый. Скрытый алмаз, которого никто не имел права коснуться, сам предлагает себя огранить. Бессловесно просит научить себя, показать, дать попробовать. Стесняется, но просит, переборов себя и собственную дурную закрытость, что так мешает ему жить. Разве не прелестно? Разве не уникально для города удовольствий? Сама мысль об этом. Мягкая, облачная, почти ненастоящая, не добиралась до разума полностью, но не давала покоя, щекоча предвкушением, словно лепестками декоративных цветов. Сделать всё по высшему разряду. Позаботиться так, как никто не смог бы, зная наизусть его нрав и стеснительную натуру, склонную себя не любить. Хочет эксперимент? Значит, так и будет. Ноги занесли в квартиру сами в слепом стремлении хотя бы немного подготовиться. Свет, звук, запахи вокруг, торопливая ликвидация последствий вчерашней пьяной отключки, а самое главное максимально дальняя дистанция для кого угодно, кто решит сегодня позвать его тусоваться снова. Извини, Талия, занят. Нет, Фил, прости, работа зовёт. Давай в следующий раз загляну, дорогой Нарцисс? Расшаркавшись и отрезав от себя все назойливые лица на ближайшие часы, Брут приглушил умный дом, а особенно всё, что касалось фанатской почты, и настроил свет, сменив тот на мягкий сиреневый. Полумрак растекался по углам, сплетаясь с мягкой незаметной музыкой вечерней волны. Электронные часы гудели. Полис за окном жил своей сверкающей шумной жизнью, что после десяти вечера только начиналась. В голове Брута нередко проносилась фраза — если ты не был на улицах Полиса ночью, то, считай, не был в нём вовсе. Губы согревал бокал горячительного тоника, чтобы разогнать кровь и мысли, а взгляд устремился вдоль крыш, стеклянных глухих окон и панорамного света. Едва заметно Брут сжал их в улыбке — скоро явится. Это совсем не то, о чём легко забыть, засидевшись на полигоне допоздна. Скоро. И не прогадал ни на йоту — спустя какой-то символически пролетевший час входные двери послушно зашипели под прикосновением платины. Икару вход сюда был разрешён с самого начала: и неважно, для совместной игры на консоли, для идиотского розыгрыша или, в конце концов, вскрика об очередной безумной идее, что пришла в два часа ночи и отлагательства не терпит. Мельтешащий взгляд Икара не умел, похоже, задержаться ни на чём, постоянно фиксируясь на мгновение в разных точках, но всякий раз неизменно снова упираясь в охваченную сиреневым сиянием фигуру в домашнем шелковистом халате с поблескивающими в полумраке золотыми вставками. Явился как был, не тратя бессмысленно время: в замятом костюмчике, вымазанном в ярком зелёном топливе, отчего-то еле заметно влажный и со взъерошенными неприлично кудрями. Лицом — критически бледный. Что-то внутри Брута рассмеялось: о Логос, да что же это, откуда в тебе столько беспокойства, откуда столько страха перед неизвестным? — Быстро ты. — негромко и спокойно заговорил Брут первым, отлично видя, как совершенно измученный разгоревшейся внутри бурей гость не умеет найти себе места. Приятное журчание тоника отдалось в ушах, перебираясь в другой бокал, удручающе пустой, — Выпьешь? — Не-а. Хочу на трезвую голову. — так странно и так ожидаемо. С алкоголем Икар дружил плохо и напивался нечасто, ведь почти всегда за душевным подъёмом следует срыв в необъяснимую грусть, которую не вылечить простой ампулой первой помощи. Почерневший в полумраке взгляд вперился в Полис, словно надеясь в нём потеряться, — Всё правда нормально? Ну, то есть, ты так легко отреагировал. Знаю, это странная просьба. Я большую глупость сказал, надо было по-другому. Ты лучше меня знаешь, как. Так вот, если ты не хочешь… — Икар. — имя, сказанное по-учительски строгим, спокойным и уверенным тоном, всегда заставляло его остановиться и прислушаться. Унять как беспокойство, так и восторг, через силу, и послушать, что ему говорят. Брут рассматривал его: наматывал незаметно локон на палец, ловил бегающий тревожный взгляд, искал слабость, уязвимость в его странной обороне. Это было не просто искушением. Это было вызовом, — В данный момент мне нужно знать, чего хочешь ты. Мы ведь друзья, верно? Друзья честны друг с другом. Так и ты будь честен, Икар, и скажи мне, как на духу — чего ты хочешь прямо сейчас? Ну же. Говори. Я не укушу. — Тебя хочу. — Икар выпалил это, словно величайшую тайну всего света, — Тебя. Друзья и правда должны быть честны друг с другом. И Брут солгал бы, сказав, что не хочет того же. Мысль о том, что Икар сам попросил об этом, преодолевая все свои бесконечные барьеры, нарушая привычные себе правила и панически страшась отказа, разгоралась внутри лучше любого пламени. Мысль о нетронутом, неискушённом, доверяющем и безвинном человечке напротив бурлила в желудке и спутывала мысли. Брут прикоснулся первым. Прильнул к уху губами, тут же улавливая торопливую россыпь мурашек, разлетевшуюся под тугим голубым воротником. Нет, это никуда не годится. Застёжка под пальцами податливо визгнула, спустившись до бёдер, а освободившиеся плечи оказались вдруг так напряжены, словно изнутри Икар был готов взорваться. Второй поцелуй, третий, четвёртый — ниже и ниже, откликаясь на чуть прохладной коже теплом. Позволив его рукам выскользнуть из безвольно повисших рукавов, Брут обвил его, словно змея, позволяя себе с каждым касанием всё больше. Дотронуться до почти прямой талии, обвести ладонями жилистую крепкую спину, чувствуя, как собственное тело отвечает тем же. Забраться носом в спутанные пряди, пахнущие озоном из лаборатории, погрузиться, наполниться и настроиться на него. От Икара пахнет электричеством, что гнездится внутри. Это чувствуется даже сейчас, щёлкает вокруг мелкими разрядами — в блестящих от волнения глазах, в сжатых кулаках, в напряжённой под поцелуями шее. Постель Брута широкая и изрядно смятая после вчерашней дурной ночи. Впрочем, сейчас им обоим было в достаточной мере всё равно. — Дай-ка выпутаем тебя из этого комбинезона. — Икар послушался. Второпях вынырнул из него, застряв на секунду одной ногой, и в сердцах отбрыкнул на пол. Кудри россыпью разбросаны между двумя подушками с эффектом памяти, а уши красные настолько, что даже в волшебном освещении видно. Белое бельё, сквозь которое в пальцы просится мучительно поднявшийся член. Брут не решился заставлять его ждать, обвив тот всеми пальцами, но достаточно ласково, чтобы не оборвать всё раньше времени. Ну уж нет, — Не могу, до чего же ты напряжён. Ну же, в чём дело? Давай, говори со мной, слушай меня. Что происходит? — Нгх! Ничего! — сбившийся на полпути, острый, рваный вздох прорвался сквозь звуки, а сам Икар дёрнулся чуть ли не всем телом под чужим прикосновением. Горячий, возбуждённый и неприлично, чуть ли не сверх меры обнажённый. Нет, не телесно. Психически, как оголённый провод, как подвижный нерв, — Не останавливайся, ладно? Не могу, не знаю…извини. — Ты уже доверился мне, Икар. — Брут склонился над ним, чуть ли не усилием воли попросив взглянуть себе в глаза. Близко. Очень близко. Правая рука, нежно объятая поблескивающим игривым золотом, не прекращала ласкать его, медленно и неспешно, растягивая каждое крошечное ощущение. В следующий миг на губах отозвалось прерывистое, горячее, рваное дыхание Икара, неспособное сдержаться, — Так позволь мне оправдать это доверие. Я всё сделаю так, как ты захочешь, и остановлюсь по первой просьбе. Если что-то не так — говори тут же. А до тех пор расслабь мышцы. По очереди, снизу вверх, так тебе будет гораздо проще. Давай. Я рядом. Брут коснулся истерзанных тонких губ и почти тут же подался вглубь — дальше, напористее, даже чуть заметно властнее. Раскалённый рот охотно раскрылся, остаточно откликаясь какими-то кислыми конфетами. Под белой рабочей майкой, что он не разрешил снять с себя, громко отбивало свой ритм непослушное сердце. Брут исследовал. Выцеловывал глубоко и уверенно, прощупывал, словно ища заветную кнопку, что даст Икару расслабиться. Тот вёл себя тихо, даже слишком тихо, лишь быстро-быстро дыша и притягиваясь ближе и ближе. Сглатывал второпях, на глазах превращая первичное смущение в нетерпение. Спешил, вцепляясь руками в домашний халат Брута, облепляя, хватаясь. Просился, очень просился, с каждой секундой всё сильнее желая переступить наконец эту проклятую, душащую его черту. Хотел большего, но не знал слов, чтобы попросить. Ёрзал под ним, комкая простыни только сильнее. Пальцы Брута одними кончиками проскользили по животу, играючи нырнули под резинку белья, заставив пружинистое тело под собой буквально взвиться от всплеска чувств. Неспешно, будто затягивая специально, спустили трусы прочь, оставив того в одной лишь рабочей белой майке. И носках, да. Смешных ярких носках кислотно-зелёного цвета. Что-то во всём этом определённо есть. Что-то, что никто другой во всём Полисе, Брут был уверен, дать не сможет. Что-то очень, очень особенное. Смазка откликнулась на пальцах привычно и понятно — её было много, больше обычного. Потянуло чем-то химически, несъедобно сладким, смешиваясь с собственным запахом Икара. Между прочим, очень приятным. Должно быть, будь из них двоих кто-то женщиной, биология уже кричала бы о необходимости сейчас же обзавестись потомством. Но они на своих местах. Они экспериментируют. Пробуют новое, проводят опыт, если угодно. И, похоже, что этот опыт нравится им обоим. Под прикосновением пальцев Икар сжался чуть заметно, холод смазки ошпарил его с непривычки в самом уязвимом для этого месте. Закусил губу, теряясь в бесконечных гранях белоснежной постели, и едва слышно пискнул. — Я смажу как следует. Что угодно — но больно тебе быть не должно. — Брут говорил размеренно и чуть певуче, затягивая в водоворот розового удовольствия словно специально. Чуть прикусив светлую кожу на ключице — всё же Икару изрядно не хватало витамина D — поднырнул свободной рукой под его спину, послушно выгнувшуюся в ожидании. Икар, казалось, ещё немного и начнёт метаться, не умея найти места своему измотанному ожиданием телу. Ему не терпится. Очень, очень не терпится, — Если больно, говори сразу, не медли. Готов? — Ну же, пожалуйста! — вырвал из себя возмущённый, искренний вскрик, словно грозясь расхныкаться от выжигающего внутренности нетерпения. Почти физически Брут почувствовал, как внутри что-то переключило рычажок. Готов, действительно готов. Достаточно разгорячён, чтобы больше не бояться. Достаточно раскрылся, чтобы снова изведать новое. Дать прикоснуться и испить, словно живую воду из скрытого от всех родника, — Давай же, давай! На ощупь Икар был раскалённым, словно гибкая металлическая пластинка для самых тонких работ. Кудри всколыхнулись от нового чувства, разбросанные по мятым простыням, такие броские, почти что чёрные. Гениальные пальцы вцепились в скользящее покрывало, такое ненужное сейчас, такое бессмысленное. Икар впустил его не сразу. Не сразу смог заставить себя разжаться, расслабиться и поддаться всему, что происходит в его теле одновременно. Пискнул сперва, на вдохе, даже испуганно: «Легче, легче!». Но тут же попросил снова. Прислушался к себе и принял глубже. А потом ещё глубже. Умница. Просто умница. Как и во всём, схватывает на лету. Брут не относился к сексу слишком щепетильно, рационализируя и превращая, как и всё, в идеальный алгоритм — но даже так не заметить, насколько же с ним по-другому, было нельзя. Да что там, просто невозможно. Быть может, потому что предыдущие его партнёры тоже не делали из этого ничего уж слишком особенного. Гонялись за удовольствиями, развлекались, не связывались ничем, кроме тел. Для Икара же это был вопрос доверия — настолько сильного, что тот обнажил всего себя, наконец разрешив телу расслабиться и поплыть по течению. Отдаться. Какие бы вопросы ни терзали его буйную голову, сейчас все они отступили на второй план. Наконец-то. Брут подался вперёд, чувствуя, как по телу разливается долгожданный жар. Мягкий негромкий стон вырвался из Брута почти сразу, стоило только как следует прочувствовать его — тугого, нетронутого, чуть заметно пружинистого, но чертовски податливого. Тепло окутало голову золотым облаком: первое движение, второе, третье. Каждое чуть резче и глубже предыдущего, словно прощупывая границы дозволенного. Брут двигался и не умел оторвать взгляда, улавливая, как на каждый новый толчок Икар откликается как-то сверхчувствительно. Как суетливо дышит, как стискивает зубы чуть заметно, и, наконец-то, как с тонких губ срывается первый стон, больше похожий на бессознательное жадное хныканье. Брута ошпарило, одним только своим голосом его просили не останавливаться, быть рядом, здесь, внутри, наполнить его, насколько это возможно, утянуть за собой, обласкать и не отпустить, пока сам не попросит. Просили двигаться, толкаться внутрь, постепенно наращивая амплитуду, обвить обеими руками, выпачкав в остатках смазки безобразно, пробираться в раскрытые губы языком, выпивать один хнычущий стон за другим, пока те не оформятся окончательно и не станут куда звонче. Целовать, мокро, не глядя толком, теряя рамки и правила, глубоко и неожиданно жадно. В уши, шею, высушенные пламенным воздухом губы и даже волосы. Взять его на этой постели, озаряемую игривым сиянием Полиса за панорамным окном. И каждую из этих просьб Брут был готов выполнить на бессменное «отлично». Это было схоже с раскрытием тайны. С авантюрой, приключением, исследованием на двоих, к которым они так привыкли. Потрясающее чувство дробило мысли Брута на части — ни на что прежнее не похожая, всепоглощающая, незыблемая нежность. Она топила в себе обоих, постепенно вытягивая из расслабленного Икара всё более и более звучные, звонкие, яркие стоны. Отрывистые, откликающиеся под потолком, они оседали в памяти на, казалось тогда, бесконечное время. Крепкие жилистые ноги обняли Брута за бёдра, капризно запрещая терять глубину. Первичное смущение, кажется, окончательно сорвалось с него, словно детская бумажная маска, уступая место не просто нетерпению, а всамделишной жадности. В глазах загуляли яркие искры, а в сумрачной голове под снопом кудрей творилось неведомо что. Брут терял контроль, совершенно не желая думать об этом — брал резче, заметнее и страстнее. Хотелось ещё. Хотелось большего. Хотелось утонуть в сегодняшнем вечере, словно в меду. Икар сладко, рвано покрикивал, сомкнув веки и отдавшись течению. Брут чувствовал, как бокал искристого тоника ушёл на второй план перед чем-то куда более опьяняющим. Эйфория поглощала, откликаясь в каждой клеточке тела. Подумать только, вспыхнуло в голове колкое понимание, а ведь таким его и правда никто не видел. Все они готовы поклоняться платиновому мальчику, но по-настоящему с ним соприкоснуться получил право лишь доверенный человек. И только Брут знает, как Икар способен метаться по постели, прося большего. Как жадно пытается насадиться глубже, чем полагается, тут же ошпариваясь о свои же намерения. Как локоны липнут к его взмокшему лицу, раскидываясь на нём, словно извилистые змеи. Как бешено колотится пульс, стоит только Бруту прижать его покрепче за оба запястья — ну-ка потише. И, разумеется, как он остро, надрывно он постанывает, порой распахивая глаза и пронизывая голодным взглядом до самой души. Концепция души была для Брута чужой, но в этот момент, он готов был поклясться, оказался в шаге от того, чтобы поверить без всяких доказательств. Брут брал его нежно и чуть властно, без стеснения пользуясь тем, насколько сильно ему доверяют. Как, не глядя, разрешают вести и делать всё, что захочется. Пока что Брут хотел немногого — лишь познакомить, ввести, научить азам. А уж потом, кто его знает, в такой компании трудно не возжелать большего. Серебряный голос Икара рвал воздух на части, громче и громче, вот уже без тени былого стеснения. Фактурное тело извивалось под ним, смазанное чересчур, даже слишком скользко, едва заметно изогнутое из-за твёрдой подушки под бёдрами. Чуть бледный, сухой, изящный, вопреки всему, что думает и говорит о себе. Неловкий и смущённый, но разгорячённый настолько, что впору забыть обо всём на свете. Голодный до прикосновений, внимания и настоящей телесной близости, которой был преступно лишён по собственной же натуре. Маленький, глупый Икар. Если бы ты только знал, насколько сильно в эти мгновения Брут хочет тебя — с каждой секундой всё сильнее, чувствуя, как простой эксперимент между собой превращается в желание, красно-оранжевое, гудящее в ушах, пряное и непокорное. Интерес осторожно перерос в искушение, а то — в жажду. Вспыхнувшим телесным голодом Икара, скрытым под бронёй асоциальности, хотелось напиться, словно ледяной водой, до боли в зубах. Он хочет большего. И он обязательно получит. — Брут? Брут, слышишь? — прорвалось вдруг кроткое странное что-то, вынырнув сквозь стоны и мокрые, развратные шлепки где-то внизу, — Ты…не снимешь его? Пожалуйста. Давай без них. Цепкие пальцы Икара накрепко ухватились за сверкающий в полумраке браслет, привычно сжимающий запястье. У него самого был такой же, только платиновый, сейчас сияющий где-то под подушкой, по ощущениям. Внутри что-то связалось узлом, но тут же расслабилось. Нет, Брут отлично знал правила. Знал законы и знал Уложение. Браслеты можно снимать беспрепятственно в целом ряде ситуаций, нужно лишь ввести короткий, двухсекундный протокол, чтобы тот не навредил нервам. Запах, исходящий от раскалённого тела Икара, дурманил лучше любого наркоза, и вспомнить, почему он обычно так не делает, Брут не сумел. В конце концов, сегодня всё так, как хочет Икар — он сам пообещал, никто не просил об этом, за язык его длинный не тянул. Что плохого? Многие снимают его перед сексом, мол, так ощущения другие. Неужели Брут не может? Конечно, это ведь мелочи, особенно если ты привилегирован ярким красивым золотом. Всего пара нажатий, звуковой сигнал — и вот, золотой помигивающий браслет в режиме ожидания покорно лёг на ближайшую тумбочку. Платиновый приземлился рядом почти сразу — пусть и не влияя ни на что, но всё равно отчего-то важный. В это мгновение, кажется, всё вокруг ненадолго застыло, навалившись розовой липкой волной из чистой человеческой похоти. Толчки ускорились, а руки обвили пушистую мокрую голову Икара, негласно веля тому дышать себе в шею. Искренний, живой, голодный и во всём этом какой-то критически сексуальный. Молочный запах, исходящий от тела Икара, теперь не просто пьянил — он сносил крышу. Брут потерял момент, когда застонал сам, протяжно и глубоко, словно провалившись в чьи-то гипнотические чары. Внутренности гудели, скручиваясь где-то под мышцами и прося о долгожданной разрядке. Осталось совсем немного, а лишение браслета лишь подстегнуло всё внутри, словно уколом адреналина точно в его окутанный дурманом разум. О, Икар. Что же ты натворил. — Сейчас, уже почти, ещё чуть-чуть. — выпалил он негромко, сквозь мешающий, вездесущий, огненный воздух, прильнув к самым губам Икара, вплотную, шепча чуть ли не ему в рот. Торопливые мокрые поцелуи, словно ещё секунда, и их совместный стыдный сон оборвётся, ошпарив их какой-нибудь совершенно разочаровывающей реальностью, словно ведром со льдом. Икар припадал к нему, постанывая и целуя в ответ, размазанно и куда придётся, оставляя свои тёплые метки повсюду. На секунду показалось, что набухло всё тело, — Внутрь? Икар не ответил. Лишь снова обвил его бёдра ногами, не позволив выскользнуть из себя ни на сантиметр. Безумный, искристый, почти отсутствующий в этом измерении взгляд говорил красноречивее любых слов. Тёплая волна жара накрыла обоих, окончательно сплетая воедино. — А знаешь? — бормотал он, ткнувшись острым вздёрнутым носом Бруту в шею. Мокрый, липкий, спокойный и удивительно безмятежный для того, кто совсем недавно так сладко раскричался на его постели. Нет уж, сегодня он никуда не пойдёт. Он останется спать здесь. После такого Брут не вынесет сна в одиночку. Да и Икар, должно быть, тоже, — До войны были такие существа, огромные подводные млекопитающие. Назывались киты. Они могли месяцами не спать, а если спали — то только одной половиной мозга, чтобы не забывать дышать. Представляешь? — Должно быть, им было нужно очень много воды. Интересно, осталось ли ещё столько на свете? Вот бы когда-нибудь узнать, существуют ли ещё моря. — усмехнулся неслышно Брут, не заметив, как начал гладить шоколадные кудри рядом с собой. Нежность, нахлынувшая на него, была сродни, должно быть, именно морю. Большому, тёплому, безграничном морю, что затопило его без шанса на спасение. Улыбка отказывалась слезать с лица, — Ну, как ты? Всё хорошо? — Попробуем снова?? — вдруг выпалил Икар настолько непринуждённо, что едва ли получалось узнать того горящего стыдом мальчишку, что пару часов назад заходил в его двери. В глазах светился буйный поток интереса, что бывает обычно только от новой крышесносной идеи. Это было сопоставимо с метеоритным дождём, наверное. Какие, ради Логоса, киты? Почему киты? Брут не знал. Знал только, пожалуй, самый простой и самый правильный ответ на этот вопрос. — Попробуем. Обязательно попробуем. Когда будешь готов. Всё последующее казалось ненастоящим. Брут не особенно помнил, как по очереди они припадали к питью, измученные друг другом до сухой неги. Не очень-то помнил, как Икар отправился в душ, как с грохотом уронил там что-то и потом долго извинялся. В конце концов, как они оба ложились спать — отпустить Икара в его квартиру со смешным ночником казалось тогда грехом, что пошатнёт мироздание. Брут заснул, стоило только коснуться подушки, отлично чувствуя под боком человеческую кудрявую грелку. Белая постель, заботливо обновлённая умным домом, хрустела под спинами, позволяя безмятежно, почти по-младенчески уснуть без намёка на шум внешнего дурацкого мира. Воронка постели затянула в себя в считанные секунды, а Икара — и того быстрее, он всегда отрубался, словно дитя, успев только что-то побормотать напоследок. Заботливо включенный Фемидой белый шум обволакивал нервы, притупляя окончания, а впереди, кажется, только хорошее. Завтра они покажут Полису новую игрушку, и все опять будут счастливы. Ночь сгустилась над Полисом, выпуская их двоих из своего плена. Отчего-то Брут проснулся первым. Электронные часы нереалистично демонстрировали невнятное 4.35 утра. Впрочем, едва ли удивительно, ещё бы, для него сон без браслета — это большая редкость. Заветный инструмент посверкивал на тумбочке, лишь иногда неловко запрашивая — где носитель? Брут дотянулся до него одним плавным незаметным движением, неслышно сомкнув на запястье без намёка на щелчок. Всё это казалось каким-то критически невозможным. Сиреневый туман, образовавшийся вокруг Икара вчерашней ночью, казалось бы, развеялся, унося с собой ноты человеческого безумного пьянства и бесконтрольной жажды. Вот только характерное сопение рядом, что доносилось из-под снопа шоколадных кудрей, говорило совершенно обратное. Доверчивый, мягкий и совершенно безобидный, Икар спал детским сном здесь, рядом с ним, неосознанно прилипая, словно к самой любимой игрушке. Словно искал защиты, опоры и безопасности даже в глубоком, спокойном сне. Приоткрытые губы чуть заметно двигались — что-то снится. Интересно, подумалось вдруг — а какие сны видят при платине? Усмехнувшись, должно быть, себе же, Брут снова ласково коснулся браслета — и точно так же бесшумно, как и в прошлый раз, снял его снова. Покорно пискнув после исполнения протокола безопасного снятия, вещица отправилась на тумбочку, где и лежала, а Брут торопливо сполз назад, под тёплое одеяло, поближе к этой мелкой, очаровательной и, как оказалось, такой голодной грелке. Икар что-то бормотал сквозь сон. Что-то видел. О чём-то мечтал. — А всё же, ты очень красивый. Что бы ты ни вообразил себе. В ответ раздалось лишь новое сонное шуршание скрипучим смешным голосом. В реальность случившегося верилось с трудом, но Брут привык доверять своему разуму во всём, и это — не исключение. Где-то за окном начинал оживать сонный Полис, первые рабочие пчёлки выбирались на свои смены, а он, как золотая элита без браслета, собирался продрыхнуть столько, сколько получится в такой компании. Горячее тело Икара, изогнувшее руку в какой-то совершенно неправдоподобной позе, было всё ещё рядом, а следы былой нежности чувствовались слишком явственно, чтобы раствориться с рассветом. Нет, нет. Она осталась. Она вибрировала где-то в подкорке, накатывая волнами всякий раз, стоило только снова взглянуть на эту дурную макушку, которую вчера еле-еле удалось расчесать. Сегодня вечером они будут презентовать Полису синтезатор белка и наперебой хвалиться успехами, но никто не узнает, чем они были заняты накануне. Никто не узнает, как Икар способен кричать, а Брут — пьянеть и терять разум. Тайна покалывала в животе приятным едким теплом. Здорово. Общая тайна. Совсем как в детстве. Брут сомкнул глаза и, подогнув колено, как обычно, послушно утих — кто знает, какие сны привидятся ему без браслета? Чистый ясный разум сиял покоем, а тело приятно ныло от вчерашних случайных нагрузок. Определённо, этот эксперимент завершился блестящим успехом. Впрочем, так ли завершился? Ведь каждый опыт требует повторить себя для закрепления результата. Ведомый этой мыслью, Брут окончательно провалился в сон.