Детство кончилось

Улица перед кинотеатром «Аполлон» Лукаса они нашли не сразу. Он был на заднем дворе кинотеатра — перематывал пленку, сидя на ящике из-под фруктов. Увидев каштановолосых, присвистнул. — Ты чего так рано? Газеты развезли? — Я уволился, — сказал Готтлиб. Лукас уставился на него. Перевел взгляд на Отто, который все еще держался за руку брата. — Уволился? — переспросил он медленно. — То есть как? — Сказал хозяину всё, что думаю. Бумагу договора ему в морду бросил. Мы теперь сами по себе. Лукас поставил катушку с пленкой. Встал, подошел ближе. — Слушай, Готтлиб, — сказал он негромко. — Ты это… ты понимаешь, что ты сделал? Куда вы теперь? Где спать будете? Что жрать? — Пока не знаю, — ответил Готтлиб. — Но назад не пойду. Лукас помолчал. Потом усмехнулся — той усмешкой, которая у него появлялась перед дракой. — Ну и дела, — он почесал затылок. — Ладно. У меня есть одно место. За кинотеатром, в подвале. Там сухо. Не жилье, но перебиться можно. А с едой… — он посмотрел на Отто, — что-нибудь придумаем. Фриц говорил, нам нужны люди, которые раздают листовки. За это платят. Не много, но на хлеб хватит. Готтлиб кивнул. Потом сказал: — Я хочу научиться драться. Лукас поднял бровь. — Драться? — По-настоящему. Чтобы никто не мог нас тронуть. Научишь? Лукас оглядел его — худого, с острыми локтями, с карими глазами, в которых горело что-то жесткое. — Научу, — сказал он. — Но учти: я тебя жалеть не буду. И от твоего эльфийского вида толку в драке мало. Придется вкалывать. — Я привык, — сказал Готтлиб. Отто молчал. Он смотрел на брата, и в его глазах смешались страх, удивление и что-то похожее на надежду. Готтлиб смотрит на вход в кинотеатр, потом на Отто, который все еще держит его за руку. — Сначала подвал, — говорит он Лукасу. — Покажи, где. А потом — учи драться. К Фрицу успеем. Лукас кивает, не спрашивая почему. Он вообще редко задает лишние вопросы. Только смотрит своими светлыми глазами и делает выводы. — Идем. Они обходят кинотеатр сбоку, где пахнет мокрой штукатуркой и кошачьей мочой. Лукас останавливается у железной двери, наполовину скрытой кустами бузины. Дверь заперта на ржавый засов. Лукас с силой дергает его, тот поддается с противным скрежетом. — Сюда, — он толкает дверь, и та открывается в темноту. Готтлиб заходит первым, ведя Отто за собой. Внутри сыро и темно. Лукас чиркает спичкой — на стене наспех прибита керосиновая лампа. Он зажигает ее, и подвал наполняется желтым, дрожащим светом. Место маленькое. Стены из грубого камня, пол земляной. В углу — охапка тряпья, похожего на лежанку. Еще один ящик, на котором стоит тарелка с огарком свечи. И все. — Тут жил один мальчишка, — говорит Лукас. — Сбежал в Эссен месяц назад. С тех пор пустует. Крысы есть, но они не кусаются, если их не трогать. Сухо, дождь не льет. И хозяин кинотеатра сюда не заглядывает — ему этот подвал без надобности. Отто оглядывается. Его лицо в свете лампы кажется совсем бледным, но он молчит. Готтлиб опускается на корточки, трогает тряпье. Сухое. Пахнет пылью и старым потом, но это лучше, чем ничего. — Пойдет, — говорит он. — Спасибо, Лукас. Рыжий отмахивается. — Пустяки. Вы тут пока обживайтесь. Я сейчас приду — надо пленку досмотреть, а то механик заметит, что я сбежал. Он уже идет к выходу, но Готтлиб его останавливает. — Ты обещал про драку. Лукас оборачивается. В свете лампы его веснушки кажутся темными пятнами. — Обещал. Но не сейчас. Сначала вы поешьте. Отто вон шатается. Готтлиб смотрит на брата. Отто и правда стоит, прислонившись к стене, и глаза у него мутные. Голод. Готтлиб знает это выражение — он сам часто ловил его в зеркале. — У меня есть полмарки, — говорит Лукас небрежно, как будто речь идет о пустяке. — На хлеб хватит. Фриц потом вернет, если листовки раздадите. А сейчас сидите тут и никуда не выходите. Хозяин твой, — кивает на Готтлиба, — может, искать будет. Или полицию позовет. Мало ли. Он уходит. Дверь закрывается с глухим стуком. Остаются вдвоем.

***

Подвал, час спустя Лукас возвращается с буханкой хлеба, куском сыра и кружкой молока. Отто набрасывается на еду, как зверек, но Готтлиб заставляет его есть медленно, по кусочку. — Не торопись, — говорит он. — А то живот заболит. Сам он ест мало. Отламывает себе горбушку, остальное отдает брату. Лукас садится на ящик, наблюдает. — Так, — говорит он, когда Отто доедает и начинает клевать носом. — Теперь про драку. Смотри сюда. Он встает, отходит на середину подвала. Земляной пол ровный, места достаточно. — Первое, что надо понять, — говорит Лукас, сжимая кулаки. — В драке нет правил. Никто не скажет «стоп» и не спросит, больно ли тебе. Тебя могут бить двое, могут бить ногами, могут ударить со спины. И ты должен быть готов к этому. Он делает шаг вперед, резко выбрасывает правую руку. Кулак останавливается в волосе от лица Готтлиба. — Если бьешь — бей первым. Пока другой не успел. Если видишь, что драка неизбежна, не жди, пока тебя ударят. Ударь сам. И бей туда, где больнее. Он показывает: в нос, в солнечное сплетение, по уху, в пах. — Кулак сжимай правильно. Не в ладонь, а вот так, — он разворачивает кулак Готтлиба, поправляет пальцы. — Большой палец снаружи, а не внутри, а то сломаешь. Бьешь костяшками указательного и среднего. Не всей рукой — от плеча. И после удара сразу возвращай руку, не оставляй ее там, где тебя могут схватить. Готтлиб повторяет. Сначала неуклюже, потом лучше. — Хорошо, — говорит Лукас. — Но этого мало. Ты худой. Силы у тебя нет. Значит, будешь бить не силой, а скоростью и хитростью. И главное — никогда не дерись честно. Честная драка — это для дураков, у которых есть кому их защищать. У нас с тобой никого нет, кроме нас самих. Поэтому: если можешь убежать — убегай. Если не можешь — бей первым и бей подло. Камнем, палкой, песком в глаза. Понял? — Понял, — говорит Готтлиб. — И еще одно, — Лукас садится обратно. — Самое главное. Если ты кого-то бьешь — бей так, чтобы он не встал. Не давай ему подняться. Потому что если он встанет — он убьет тебя. Или покалечит. Здесь, на улице, жалость — это смерть. Готтлиб смотрит на свои кулаки. Худые, грязные, с обкусанными ногтями. Он пробует сжать их так, как учил Лукас. — А если он упадет и сдастся? — спрашивает Отто вдруг. Он уже не спит, сидит на тряпье, слушает. Лукас поворачивается к нему. Лицо у него становится серьезным. — Тогда ты уходишь. Если он сдался — ты победил. Не надо добивать, если не нужно. Но помни: некоторые делают вид, что сдались, а потом бьют в спину. Так что уходя, не поворачивайся к ним спиной. Пяться, пока не скроешься. Он встает, потягивается. — Ладно. На сегодня хватит. Я завтра приду, покажу, как блокировать удары. А сейчас отдыхайте. Вы устали. Он уходит. Готтлиб укладывает Отто на тряпье, накрывает своей курткой. Тот засыпает почти сразу — голод, страх, усталость берут свое. А Готтлиб сидит у стены и смотрит на лампу. Пламя колышется, бросает тени. Он думает о том, что сказал Лукас. Жалость — это смерть. Бей первым. Бей так, чтобы не встал. Это не похоже на слова Вайса о бессмысленности мира. И не похоже на речи Фрица о единстве. Это что-то другое. Более простое. Более жестокое. Но Готтлиб чувствует: это нужно. Чтобы выжить. Чтобы защитить Отто. Чтобы никто никогда больше не мог их тронуть. Он сжимает кулаки. Костяшки белеют.