Детство кончилось

На следующее утро Готтлиб просыпается до рассвета. Отто еще спит, свернувшись калачиком на тюфяке. Хозяин уже возится в лавке — слышен стук ящиков и приглушенная ругань. Сегодня партия из Кёльна, и это значит, что до обеда они с Отто будут заняты. Но у Готтлиба есть час. Час, пока Отто не проснулся, пока хозяин не начал давать поручения. Час, который он может потратить на то, чтобы пойти к кинотеатру «Аполлон». Вайс, скорее всего, там. Он всегда там по утрам — пьет чай у билетерши, пока не выгонят. Готтлиб натягивает башмаки, накидывает куртку и выскальзывает на улицу.

***

Кинотеатр «Аполлон», раннее утро Вайс сидит на том же месте, что и вчера, — на ступеньках служебного входа. В руке у него кружка, из которой идет пар. Увидев Готтлиба, он не удивляется. Только усмехается краешком рта. — Воришка вернулся. Наслушался вчерашних сказок про справедливость? — он делает глоток. — Или пришел за новой порцией правды? Готтлиб садится рядом, не спрашивая разрешения. — Я хочу спросить, — говорит он. — Вы говорили, что смысла нет. Что есть только воля. Желание. Страдание. — Да. И? — А что, если человек сам создает смысл? Если он говорит: «это важно, потому что я так решил»? Если он сам выбирает, для чего жить? Вайс ставит кружку, поворачивается к Готтлибу. Впервые в его глазах появляется не просто усталость, а что-то похожее на интерес. — Кто тебе сказал эти слова? — спрашивает он медленно. — Никто. Сам подумал. Вайс смотрит на него долго, прищурившись. Потом вдруг смеется — сухо, без веселья. — Слышал бы это этот старый сумасшедший. Он бы… — Вайс замолкает, качает головой. — Знаешь, Готтлиб, есть один человек. Умер лет сорок назад. Его звали Фридрих Ницше. И он говорил примерно то же, что ты сейчас сказал. Готтлиб замирает. Ницше. Он запоминает фамилию. — Ницше сказал, что бог умер, — продолжает Вайс. — Что нет никакого высшего смысла, никакого порядка, никакой истины, которая была бы дана нам свыше. И что человек, если он сильный, должен сам создать свои ценности. Сам стать тем, кто говорит, что хорошо, а что плохо. Сам стать господином своей жизни. Он смотрит куда-то вдаль, поверх крыш. — Мой учитель в Берлине, профессор Гольдштейн, говорил, что Ницше был безумцем. Что его идеи привели к тому, что люди перестали верить в добро. Что они оправдывают жестокость. Что из его книг вырастут чудовища. Вайс замолкает, потом криво усмехается. — А я думаю, что Ницше просто смотрел правде в глаза. Он видел, что мир жесток. И сказал: не прячься от этого. Стань сильным. Создай себя. Потому что никто другой этого не сделает. Он снова поворачивается к каштановолосому. — Но есть одна проблема. Ницше думал, что сильный — это тот, кто может выдержать одиночество. Тот, кто не нуждается в других. Тот, кто сам себе закон. Ты готов к этому, эльф? Быть одному? Смотреть на мир, где нет добра и зла, только сила и слабость? Смотреть на Отто и знать, что никто, кроме тебя, его не защитит, потому что никакой справедливости нет? Ты готов нести это один? Готтлиб молчит. В груди снова растет то тяжелое, горячее чувство. — А если я стану сильным, — говорит он тихо, — то смогу защитить Отто. И мне не нужно будет верить в справедливость. Мне нужно будет быть сильным. Вайс долго смотрит на него. Потом кивает. — Ты понял больше, чем многие взрослые. Но помни: Ницше сошел с ума. Он не выдержал своего одиночества. Сила без опоры — это тяжелая ноша. Особенно для того, кто родился в грязи и голоде. Он поднимается, берет кружку. — Я пойду. Если хочешь — приходи еще. Я расскажу тебе о нем. О том, что он писал. О том, как он искал путь к сверхчеловеку. Но предупреждаю: это опасные мысли. Они могут сделать тебя сильным. А могут сломать. Он уходит, оставляя Готтлиба одного на ступеньках. Готтлиб сидит, сжимая кулаки. Ницше. Сверхчеловек. Сила, которую ты создаешь сам. Он встает и идет обратно к лавке. Нужно успеть до того, как хозяин начнет искать.

***

Дорога обратно. Рынок. Готтлиб идет по узкой улочке, огибая рыночную площадь. Раннее утро, торговцы только раскладывают товар. Пахнет свежим хлебом, рыбой, мокрой мостовой. И вдруг — крик. — Держите! Держите ее! Готтлиб оборачивается. С другой стороны площади, прямо через лотки, несется что-то маленькое, рыжее, лохматое. Обезьяна. Маленькая, размером с кошку, с бешеными глазами и длинным хвостом. Она перепрыгивает через ящик с грушами, сбивает банку с чем-то соленым, разворачивается и мчится прямо на Готтлиба. За ней — мужчина в форме. Сторож из зоопарка — Готтлиб узнает его по фуражке. Он тяжело бежит, размахивая сачком на длинной ручке. — С дороги! Обезьяна проскальзывает между ног Готтлиба, взлетает на деревянный столб, на котором висит вывеска мясника. Мужчина в форме подбегает, хватается за столб, пытается дотянуться сачком. — Проклятая… удрала из клетки… сейчас я тебя… Обезьяна смотрит на него сверху. В ее глазах — страх. Дикий, животный страх. Она прижимается к столбу, дрожит, скалит мелкие зубы. Готтлиб смотрит на нее. И в этот момент что-то происходит. Он видит не обезьяну. Он видит себя. Маленькое существо, которое сбежало из клетки — из деревни, из лавки, из нищеты — и теперь его ловят, загоняют, хотят вернуть туда, где он должен быть «на своем месте». Хозяин. Полиция. Те, кто сильнее. Все они как этот сторож с сачком. Но обезьяна сбежала. Она выбралась. Она свободна — хотя бы на мгновение. Сторож наконец дотягивается до нее, хватает за шкирку. Обезьяна визжит, бьется, но он засовывает ее в мешок, затягивает веревку. — Вот и всё, — бормочет он, вытирая пот. — Будешь знать, как убегать. Он уходит, тяжело ступая. На площади снова тихо. Торговцы расходятся по своим местам. Кто-то ругается из-за разбитой банки. А Готтлиб стоит и смотрит вслед сторожу. В голове — слова Вайса: «мир жесток. Нет справедливости. Только сила и слабость.» Обезьяна была слабой. Ее поймали. Вернули в клетку. Но она пыталась. Она сбежала. Даже зная, что ее поймают. Даже зная, что мир устроен так, что маленькие и слабые всегда проигрывают. Она все равно рванула. Готтлиб вдруг понимает что-то важное. То, что Вайс не сказал. То, что Ницше, может быть, тоже не сказал. Сила — это не только победа. Сила — это попытка. Даже когда ты знаешь, что проиграешь. Даже когда мир против тебя. Ты все равно выбираешь свой путь. Ты сам решаешь, что для тебя важно. Ты сам создаешь свой смысл. Обезьяна в клетке. Готтлиб в лавке. Отто, который спит на тюфяке из старых газет. Они все в клетках. Но если ты хоть раз попытался вырваться — ты уже не совсем пленник. Ты уже сделал выбор. Ты уже был свободным — хотя бы одно мгновение. Готтлиб сжимает кулаки. Он знает теперь, что будет делать. Он будет становиться сильным. Не потому что это гарантирует победу. А потому что это единственный способ быть тем, кто сам выбирает свою судьбу. Даже если проиграешь. Он идет к лавке. В голове — имя, которое он запомнил. Ницше. И образ обезьяны, которая рванула на свободу, зная, что ее поймают.

***

Вечер. Лавка. Младший сидит на тюфяке, чинит рубашку — иголка в его маленьких пальцах двигается неуклюже, но упрямо. Увидев брата, он поднимает голову. — Ты сегодня странный, — говорит он. — Почему? — Не знаю. Как будто… Готтлиб садится рядом. Смотрит на брата. Худой, бледный, но глаза живые. Свет в его жизни. Единственное, ради чего стоит быть сильным. — Решил, — говорит он. — Я больше не позволю никому нас обижать. Ни хозяину. Ни полиции. Никому. Отто смотрит на него с удивлением. — А ты сможешь? Готтлиб сжимает кулак. Смотрит на свою худую руку, на грязь под ногтями, на синяк, оставленный вчерашним ящиком с газетами. — Сейчас нет. Но научусь. Я найду способ. Обещаю. Отто кивает. Ему достаточно слов брата. Он снова опускает глаза к рубашке. А Готтлиб думает о том, что сила — это не только кулаки. Это умение видеть. Умение выбирать. Умение не сдаваться, даже когда клетка закрывается. Он вспоминает обезьяну. И чувствует, что его мир действительно перевернулся. Не потому что он увидел что-то новое. А потому что понял старое по-новому. Свобода — это не когда тебя не ловят. Свобода — это когда ты все равно бежишь.