От ненависти, к ненависти.

«Значение Аконита — опасная связь и её сознательное расторжение. Он говорит:

«Мы были прекрасной ошибкой, ядом, к которому я привык. Но пришло время изгнать тебя из своей крови».

«Значение Аконита — смерть доверия. Он означает, что один поступок отравил всё, что было между вами, и обратного пути нет. Это цветок-приговор»

Оцепенение.

Ледяная волна накрыла его с головой, вымывая из Саши всё человеческое. Он плохо помнил, как встал, как сжимал медвежонка, как зашёл в комнату Дани, прижимаясь лбом к кровати. Как начал тихо напевать колыбельную, которую когда-то напевал ему его отец. Спи, царевич малый, баюшки-баю. Ангел твой пернатый распустил крылу. За стеною высокой, В золоченой пыли, Фонари каретные В снег ушли, ушли… Спи, в тебе кровь Петра, И гордая стать. Тебе будет властвовать И повелевать. Ты увидишь балы, И блеск эполет, И как плещут флаги В сотнях быстрых лод. Баю-баюшки-баю, Мой прекрасный король. Но спокойного дыхания не было слышно. Были ли слёзы? Об этом знал лишь мишка Дани и его кровать. *** Мир стал вязким и густым, обволакивающим. Шесть лет. Шесть лет его жизнь вращалась вокруг этого маленького тёплого существа — его смеха по утрам, его вопросов, его слёз, а теперь — пустота. Чёрная жижа проникала в лёгкие, заставляя омегу задыхаться, распространялась по венам, вызывая фантомную боль. Он будто бы тонул и никак не мог выплыть, уходя всё сильнее на дно. Невский не ел и, кажется, не пил. Никак не реагировал на Катерину, на еду, на попытки с ним заговорить. Женщина волновалась, пыталась достучаться, но… Никакой реакции не было. В голове омеги плавали лишь медленные мысли. «Я виноват перед ним». «Я не уберёг его». «Я должен был сопротивляться». Они крутились по кругу. В груди Александра расцветали цветы. Такие же вязкие, утонувшие в этом чёрном омуте. Аконит. Рос на похороненной надежде, загнивающей вере, тщательно подпитываясь разочарованием, болью потери и горькой ненавистью. Невский стал отвечать, но односложно. Соседка сдалась, больше не пытаясь помочь хорошему другу. Не понимая, как помочь, Катя приняла стойкое решение. «Яд». Алкоголь в таком состоянии — словно осознанное отравление, но у женщины не было больше идей. Её друг был совсем не своим, после потери, и раз эта бутылка хоть немного помогала кому-то… Надо было пробовать. Она не предполагала, чем это обернётся. Саша начал пить. Пара стаканов, чтобы он смог хоть немного поспать. Шатену послышался детский смех, так что омега выпил ещё парочку. Но парень отрицал, что это как-то повлияет на него — города же не могут получить зависимость. Он поделился с ней всем. Своим чувством вины, волнением за Даню, идеями, как забрать его и сбежать. Хоть и понимал, что городу бежать некуда. Через пару поездок к Мише омега сдался. Теперь бутылка всегда была где-то рядом — в нижнем ящике стола, за пыльными книгами, которые Невский больше не читал. Он пьёт не для тепла, а чтобы не чувствовать. Каждое утро начинается с дрожи в пальцах и мысли: «Сегодня остановлюсь». Но к полудню уже слышит зов стекла, шелестящего, как обещание покоя. Серые будни сливались в один бесконечный день. Катерина пыталась забирать бутылки, но Ленинграду было всё равно. Он выполнял свою работу, а после пил, почти не просыхая. В глубине души Невский понимал, что сына ему не увидеть — Миша, ведь, постарался, чтобы никто его пока не видел — о свадьбе омега не слышал, следовательно, представлять Даню партии мужчина бы не стал. Миша для начала должен был придумать красивую историю, почему с «новой женой» у него появился такой взрослый ребёнок, ведь заводить детей до свадьбы тоже неправильно. Таким истинный комсомолец не занимается. *** Через пару месяцев? Полгода? Год? Москва таки придумал. В дверь постучали — шатен недовольно застонал. Она была открыта. Александру поднадоело постоянно вставать, чтобы открывать её для Кати. Но стук был настойчивым и бил по голове, так словно в неё медленно вкручивали шурупы. — Combien peut-on¹… — Невский встал с кровати, всё же подходя к двери и открывая её. Военная форма? Снова НКВД? Однако, подняв взгляд выше, Саша зашипел и попытался закрыть дверь. — Уходи! — Михаил был в разы хуже, чем НКВД. Лучше бы те мучали его, чем очередная выходка бывшего любовника. Блондин остановил дверь одной рукой. Оно и понятно. Руки Саши дрожали и были слабы из-за похмелья. — Александр, я ненадолго. — Красные глаза были абсолютно пустыми. Москве было всё равно на Ленинград, и Саша отвечал тем же. — Даже ненадолго я тебя видеть не хочу! — Шатен фыркнул, опираясь на стену и отворачиваясь. — Выглядишь отвратительно. — Блондин потянулся к лицу омеги, но тот отбросил его руку. — Говори, что хотел. У меня болит голова. Миша пожал плечами. — Хотел отдать тебе приглашение. На свадьбу. Как свидетеля. — Альфа скрестил руки на груди, ожидая реакции Александра, а у омеги на лице нарисовалась нервная улыбка. — Ты издеваешься?.. Серьёзно? Миш, ты совсем перепутал берега!? — В голове большими буквами висело «За что?», но ответа на этот вопрос Александр, кажется, не получит примерно никогда. — Я о тебе забочусь. Ты ведь хочешь увидеть Данила? — По виду альфы было понятно, что тот серьёзен. — Блять… — Шатен застонал. Смотреть, как любимый человек женится, было невыносимо, но желание увидеть сына было сильнее. Пускай Москва делает всё что хочет. — И это наша интеллигенция? — Мужчина усмехнулся, довольный собой. Поддевая омегу, он повышал свою самооценку? Ублюдок. — Чтоб ты сдох, Московский. — Александр шикнул, отворачиваясь. — Мне воспринимать это как угрозу партии? — Парень и не заметил, как альфа навис над ним, прижимая к стене. Бесит, блять. — Можешь снова сдать меня НКВД. Или застрелить. — Шатен оттолкнул мужчину, отходя подальше. — Я приду. А теперь уходи. Михаил улыбнулся. — Вот и славно. Буду ждать. — Блондин вручил красивую открытку и вышел. Хотелось плакать, но не получилось. Омега лёг на кровать, смотря в стенку. Внутри появился огонёк тепла. Увидеть родные глаза, детскую улыбку и смех, по которому Саша так скучал. Лучший костюм, идеально выглаженный, лакированные туфли. Подарок на свадьбу — дорогой и дефицитный сервиз. Ничего не выдавало истинное состояние Ленинграда, кроме пустого взгляда, сигаретного шлейфа (да, он начал курить) и духов, которыми Саша пытался перебить чёртов мерзкий шлейф, чтобы Данечка не заметил состояние папы. Пришлось приехать к Мише — в квартиру, от которой его всё ещё тошнило. Жуткая клетка, в которой теперь был заперт не он. Из маленькой комнаты вышел сонный малыш — ему уже было семь. Даня посмотрел на Александра, сначала хмурясь. Потом, анализируя, и в итоге заплакал, подбегая и обнимая папу. — Папа, ты пришёл… Папа… — Омега поднял малыша на руки, чмокнув в лоб, и чуть сам не заплакал. Хотелось схватить сына и сбежать, неважно куда, лишь бы жить с ним. Шатен прижал Даню к себе крепко-крепко. — Я здесь, солнышко, я здесь… Из другой комнаты вышел Михаил — тоже при параде, в строгом костюме. Как бы парень ни хотел сказать, что альфа выглядит отвратно, это была неправда. Инстинкты довольно отозвались. Ребёнок рядом, Миша тоже. Шатен закатил глаза. — Папа, ты меня заберёшь?? Я не хочу жить с этим дядей! — Миша цыкнул, забирая мальчика из рук омеги. — Не выпендривайся и иди в свою комнату. Малыш опустил взгляд. — Я не хочу! Ты злой! Ты бьёшь меня и не отпускаешь гулять! Александр замер. — Ты бьёшь Даню!? — Альфа закатил глаза, дёргая парнишку. — Марш в комнату, пока не получил ещё больше. — Зачем ты бьёшь его!? Зачем забрал, если ведёшь себя с ним таким образом!? — Омега вцепился в рубашку Москвы. — Это мой сын. Знаешь, сколько длились роды!? Знаешь, как больно, когда твои внутренности разрываются!? И ты просто вот так вот относишься к человеку, которого я вынашивал девять месяцев!? Блондин сжал руки Невского, отдирая их от себя. — Во-первых, я тоже поучаствовал в его зачатии. Во-вторых, у него ужасные манеры. В-третьих, не забывай, у меня свадьба. Я не хочу опоздать из-за твоих истерик по пустякам. Так что, идём. — Мужчина дёрнул омегу за рукав, выходя из квартиры, оставляя мальчика одного. Парень опустил взгляд. Как же его бесила его же слабость. Надо было врезать Москве по лицу. *** ЗАГС. Не тот районный, с потрёпанными скатертями, а Дворец бракосочетания — высокие потолки, блеск люстр, официальные улыбки. Невеста, Лена, дочь замминистра, шла по ковровой дорожке с той самой осанкой, которой учат в семьях, где папин портфель всегда кожаный, а не дерматиновый. Точная копия Невского. Серые глаза, кудрявые спадающие волосы, элегантная осанка. Явно, петербурженка. Внутри заскребли кошки. Парень хотел выйти, чтобы не смотреть, чтобы внутри сердце не ныло. Его мечта с самого детства произошла у кого-то другого. Но так даже лучше. Пускай Михаил наконец отстанет. Задача Саши как свидетеля была проста: не дать ничему пойти не так… — Кольца! — Один из чиновников ткнул омегу в бок, и тот достал их. Купленные из-за рубежа, дорогие, из настоящего золота. Утомительная церемония длилась слишком долго — и парень не смотрел. Не мог видеть улыбку истинного, ту самую нежную, которую Миша дарил только ему. *** Банкет. Не в квартире, не в кафе — в зале Дома офицеров, куда без блата не попадёшь. Столы ломились: красная икра (не из банки, а с лотка, через знакомого с рыбзавода), грузинское вино (не в бутылках, а в графинах), заливное с лимонными дольками — признак настоящего достатка. Парень так ни к чему и не притронулся — настроения на еду не было. Он просто осматривал гостей и саму пару. — Свидетель! Теперь ваша очередь! — Речь шла о тосте. Парень и не заметил, как всё это проходило. Александр сжал бокал, борясь с самим собой. «Возьми себя в руки». Миша внимательно следил за его действиями, будто ожидая, что тот сбежит. Невский прикусывает губу. Он не проиграет чёртовому альфе, хотя бы в такой мелочи. Он встал. Бокал в руке, шампанское искрится, как слёзы, которые никто не увидит. — За любовь, — начал он, и голос не дрогнул. Гости заулыбались, ожидая банальностей. — За ту, что длится так долго, что оставляет след на всю жизнь. Кто-то засмеялся, решив, что это шутка. Альфа перестал улыбаться. — За тех, кто умеет любить, даже когда любовь становится невозможной. В зале на секунду стало тише. — И за тех, кто находит в себе силы уйти — чтобы не разрушать чужое счастье. Он поднял бокал, улыбаясь лучезарно. — За вас. Гости радостно чокнулись, не вникая в смысл. Московский не пил. Он смотрел на него — прямо, безжалостно, так, как смотрел в те ночи, когда они были вдвоём, когда мир сужался до размеров их кровати, а будущее казалось бесконечным. Теперь будущее принадлежало другой. Омега опустошил бокал, сел на место и снова улыбнулся. Он справился. Остальные кричали «Горько!», и Миша целовал свою жену каждый раз. После пары выпитых графинов все стали веселиться, громко разговаривать, улыбаться, поздравляя молодожёнов, а омега вышел на улицу и закурил. Красивая обёртка, в которой не было места для него. Теперь они закончились? Навсегда? Миша будет всё так же жениться, когда эти идеальные девушки будут стареть? Слёзы. Они мечтали быть вместе, когда-нибудь выйти замуж друг за друга, когда целовались в тёмных углах дворца, говорили о детях, которых обязательно заведут. А Миша мстил. Мстил, может быть, за потерянных детей, может быть, за те грубые слова, что Александр говорил, когда был зол? Ответа не было. Была лишь шумная свадьба, женщина подле него и забранный ребёнок. Омега сел на корточки, уткнувшись в колени. Хочется ещё выпить. Он не услышал шаги, а когда понял, что кто-то вышел, было поздно. Шатен поднял взгляд и увидел перед собой истинного, хмуро смотрящего на омегу. — С каких пор ты куришь? — Красноглазый забрал из руки Саши сигарету и раздавил её. — Эй… я не докурил! — Невский поднялся. — Какая разница? Иди, контролируй свою женушку. Саша не хотел смотреть на блондина. — Между прочим, я всё ещё твой наставник. Я волнуюсь. — Парень нервно рассмеялся, всё же поворачиваясь к мужчине. — Наставники своих подопечных не трахают, Миш. Ты как-то поздно спохватился. Блондин фыркнул. — Это лишь небольшая ошибка, Шур. Истинность подтолкнула нас к слишком быстрым действиям… Думаю, ты тоже сможешь найти себе прекрасную девушку. И закончить это всё. — Боже… Я не хочу больше с тобой разговаривать. Верни мне сына и можешь делать со своей новой благоверной что хочешь. — В серых глазах теперь горела злость. — Ты же его не любишь. Ты вообще никого не любишь, кроме себя. Так зачем тебе мой мальчик? Сможешь забирать его на свои выставки «настоящих комсомольцев». — У него нет никакого воспитания. Ты совсем запустил его и избаловал. — Блондин пожал плечами. — Да и разве безопасно оставлять ребёнка с отцом-алкашом? — Невский замер. — Что?.. Откуда ты!? — Не забывай, у меня везде есть свои уши. Ты же из квартиры не вылезаешь, постоянно напиваясь. Я и позвал тебя только, чтобы ты хоть немного просох. — Ты… Я ухожу. — Шатен двинулся к ступенькам, чтобы спуститься и больше не видеть всё это. Он хотел так много сказать, но это было бессмысленно. Михаил был у себя на уме. Москва схватил его за руку, останавливая омегу. — Что!? — Блондин что-то хотел сказать, но на улицу вышел Смоленск. — Ты чего застрял, жених? Вам уже пора ехать. — Увидев Невского, мужчина нахмурился. — Миша, идём. Альфа кивнул, смотря в серые глаза. — Иду. Саша остался один, молча спускаясь по ступенькам. Нахуй это всё. *** В какой-то момент Александру стало казаться, что мира за стенами квартиры не существует. Он больше не посещал представления и почти не читал. Чёрное густое месиво душило его ещё сильнее. Поначалу омега даже пытался говорить с Михаилом, чтобы тот давал ему видеться с Даней, но Мише, ожидаемо, было плевать. «Он должен привыкнуть, что теперь у него другие родители». — Видимо, на Мише сказалась последняя сцена между Невским и сыном. Саша с каждым отказом терял какую-то часть себя. Ему казалось, что вот-вот и он останется ни с чем. Комната Дани была закрыта на ключ. Саша ещё пытался держать себя в руках — обещал, что помоет полы вот-вот, завтра. Что приготовит себе ужин (но его от еды уже давно рвало — переедание ухудшилось эмоциональным состоянием), что это последняя бутылка вина. «А может, застрелиться? Хоть ненадолго смогу отдохнуть». Вместо этого Невский лежал и смотрел в потолок. Мысли плелись медленно, словно тоже погрузились в эту вязкую жижу жизни. «А если попробовать утопиться? Вдруг получится, хотя бы ненадолго побыть в пустоте». Бутылки вина были не последними. Каждый раз он выходил за новой. Покупал её и пачку сигарет. Вскоре пачки стало мало. «Может, получится убить лёгкие? У людей же получается». Ел так много, а после не мог съесть и кусочка. В холодильнике было полно еды, но она тухла — старая привычка после блокады никак не мирилась с нынешним состоянием омеги. Вина становилось ещё больше, но Саша отрицал, что он спивается. Катерина даже звала к нему Фёдора. Потом Петра. Но вместо реакции они получали лишь пустой взгляд и стойкий запах спирта. — Мы не знаем, что с ним… Возможно, дело в потере ребёнка. Омеги чувствительно реагируют на отсутствие семьи рядом. — Пётр закатил глаза. Московский с каждым годом становился всё хуже. Петергоф бы лично придушил столицу, если бы встретил. — Екатерина, пускай он отдохнёт. Если станет хуже, позовёте нас снова? — Женщина кивнула. Она волновалась и злилась на себя за то, что не могла помочь. Лучше не становилось. Вообще. Катя приносила ему книги. Говорила о том, что свобода снова появилась, что можно почитать новые интересные книги. Саша кивал, смотря в окно. Свобода проникала в страну неловкими шагами, но Невскому было всё равно. Ему уже не хотелось свободы. Как и всего другого. «Интересно, а если выпить палёную водку, я умру?» Иногда приезжал Костя. Его тоже волновало состояние друга. Все вокруг злились на свою беспомощность. Но омеге было всё равно. *** Жар растекался по венам, противный и липкий, сменяясь внезапными ледяными спазмами. Кожа стала врагом: майка натирала соски, превращая каждое микродвижение в пытку, внизу текло, а от холода пола под ним вытекающая смазка казалась раскалённой. Он сжался в комок, пытаясь заглушить внутреннюю боль внешним давлением, но это лишь заставляло огонь внизу живота разгораться с новой силой. Шатен застонал. Течки стали не такими частыми, но всё чаще болезненными, как когда-то давно, в его юности. Но, к сожалению, альфы рядом не было. До этого дня. Дверь открылась сама — Александр так и не закрывал её, ведь соседка постоянно заходила, чтобы помочь ему с бытом. Приготовить еду, прибраться. — Mon Dieu… — Серые глаза проследили за знакомым силуэтом, и Невский застонал. — Мне повесить табличку «в этой квартире не рады Московскому»? Живот неприятно скрутило от резкой боли, и Саша согнулся, пикнув. — Можешь попробовать, но я не обещаю, что прислушаюсь. Блондин нависал над ним и так завлекающе пах, что Александр еле-еле держал себя в руках. Не хотелось позориться сильнее. — Что случилось, Московский? Очередная свадьба? Несданный отчёт? — Он и правда довольно давно сдавал последний, однако это не повод видеть мерзкую рожу блондина. Но на это ему тоже было всё равно. — И это тоже. Но сейчас у меня физиологический интерес. — Михаил осмотрел парня холодным взглядом. Мерзко. Голова Невского раскалывалась, каждый звук отзывался тупой болью в висках. Слова Москвы долетели до него сквозь ватную пелену похмелья и тошноты, и потребовалось несколько секунд, чтобы их осмыслить. «Физиологический?» «Секс». Мысль была настолько чужеродной и отвратительной, что его тут же скрутил новый приступ тошноты. Он сглотнул кислую слюну, чувствуя, как холодный пот проступает на лбу. — Ты хочешь… заняться сексом?.. — Его собственный голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. — То есть, твоей жёнушки тебе не хватает? Он закрыл глаза, пытаясь отгородиться от реальности, от этого человека, от самого себя. От той мерзости, что поднималась комом в горле. Москва улыбнулся. Улыбка была странной — не торжествующей, а… растерянной. Будто он и сам не понимал, что говорит. — Это совершенно другое… — Рука Москвы непроизвольно потянулась к виску Невского, чтобы отодвинуть мокрые пряди волос. Жест родился сам собой, будто воспоминание о чём-то давно забытом — как он делал это раньше, когда омега плохо себя чувствовал. Но пальцы, не долетев до кожи, резко дёрнулись и сжались в кулак. Суставы побелели. Он отвёл руку, словно обжёгшись. — Тебе плохо, — констатировал Москва, и его голос снова стал плоским, безжизненным. Александр чувствовал тяжёлый, прерывистый взгляд на себе. Это было хуже, чем прямая агрессия. Эта неровность, это колебание между привычной жестокостью и чем-то новым, пугающим своей непредсказуемостью. — Уйди, — выдохнул Невский, поворачиваясь лицом к стене. В горле встал ком. — Просто… уйди. Последовала пауза. Он слышал, как сжимаются челюсти Москвы, слышал хриплое, неровное дыхание. Скрипнули половицы. Москва поднялся. — Я принесу тебе воды, — прозвучало сверху уже совсем чужим, механическим тоном. Шаги затихли в коридоре. Невский остался один, дрожа от озноба и непонятного, щемящего страха. Насколько парень вообще был готов к сексу? Особенно с этим человеком? Хотя в своём состоянии шатен бы всё равно не отбился бы. Эта мысль заставила его прикрыть глаза и смириться. Москва вернулся со стаканом воды. Он поставил его на тумбочку с таким видом, будто выполнял форменный ритуал, а не проявлял заботу. — Пей. Невский не шевельнулся. Лежал, уставившись в стену, всем существом пытаясь игнорировать тяжёлое присутствие альфы в комнате. Он ждал, что тот уйдёт. Но шаги не удалялись. Он чувствовал на себе взгляд — тяжёлый, изучающий, полный той же внутренней борьбы, что разрывала его самого. — Я сказал, пей, — голос Москвы был низким, сдавленным. В нём не было ни злости, ни команды — лишь какое-то странное, вымученное упрямство. Он приподнял Невского, поднёс стакан к его губам. Вода была прохладной. Саша сделал несколько глотков, давясь, чувствуя, как она ледяным комком скатывается в пустой желудок. Москва держал его за затылок — жест, который всегда предшествовал насилию. Но сейчас он лишь поддерживал его голову. А потом всё изменилось. Одной рукой Москва всё так же грубо прижимал его к кровати, другой — расстёгивал его брюки. Движения были резкими, нетерпеливыми. Дыхание стало тяжёлым, горячим. Но когда его пальцы коснулись обнажённой кожи, они вдруг… замерли. Невский зажмурился, готовясь к грубому вторжению, к боли, к привычному насилию. Но его не последовало. Вместо этого ладонь Москвы легла на его живот — нежно. Почти ласково. Пальцы провели линию от пупка вниз, едва касаясь, вызывая мурашки. — Не… — попытался выдохнуть Невский, но голос сорвался. — Молчи, — прошипел Москва, но в его шипении не было злобы. Было что-то другое, знакомое. Его прикосновения были словно у двух разных людей. Одна рука могла грубо впиться в бедро, оставляя синяки, а другая — дрожащей ладонью провести по щеке, смахивая несуществующую пылинку. Он прижался губами к шее Невского — не чтобы укусить, а чтобы принюхаться глубоко, с каким-то животным, но не агрессивным любопытством. Растяжка казалась почти пыткой — он и так тек, но, видимо, Москве этого было мало. Александр хватался за плечи бывшего возлюбленного, прогибался в спине, стараясь не радовать чудовище над ним стонами, но вместо защиты он краснел, словно юнец, кусал свои губы и даже не пытался оттолкнуть. Удовольствие прошибло каждую клеточку тела — подумать только, Саша кончил лишь от чужих пальцев с громким стоном, ощущая, как живот и бёдра заливает нечто липкое. — Ого… Выглядишь таким нежным, мой Парадиз... — Шатен замер. Это прозвище не имело права существовать снова. Оно погибло несколько десятилетий назад, и Саша не мог сказать хоть что-нибудь. По щекам потекли слёзы. — Не называй меня так… — Секс, перетекающий в изнасилование, был уже привычкой. Но Александр не хотел, чтобы мужчина хоть на секунду вспоминал о прошлом. Они оба похоронили его. Так зачем снова давить? С губ альфы сорвалось тихое «прости». Но Ленинград не успел отреагировать. Мужчина тут же, будто спохватившись, вошёл в него. Резко, без предупреждения, заставив Сашеньку вскрикнуть от боли и неожиданности. Но она была недолгой. Движения Москвы не были яростными, как обычно. Он двигался с какой-то отчаянной, почти мольбой силой, будто пытался не подчинить, а достучаться. Пробить стену между ними. Одной рукой он держал запястье Невского, прижимая его к матрасу — железная хватка тюремщика. А другая, словно фея, порхала над грудью, вспоминая обо всех «особенных» местах шатена. Сладкая мука. — Посмотри на меня, — хрипло просил Москва, и Невский, повинуясь, открыл глаза. И увидел странную панику. Не злорадство, не ненависть. На лице альфы читалась борьба. Он смотрел на Невского, но словно не видел его, а видел кого-то другого. Или себя самого со стороны. На его лбу выступил пот, губы были подраны в кровь — он кусал их, чтобы не сказать чего-то лишнего? Чтобы не сделать чего-то лишнего? Александр перестал что-либо понимать. Они оба молчали. Единственными звуками были их тяжёлое дыхание, скрип кровати и влажные звуки их тел. Москва не отпускал его взгляд, и в этом взгляде была какая-то безумная мольба, которую Невский не мог расшифровать. Он кончил молча, сдавленно выдохнув, и на мгновение всё его тело обмякло, стало тяжёлым. Он рухнул на Невского, прижавшись лбом к его плечу, и несколько секунд просто лежал, тяжело дыша. Потом резко отстранился, будто обжёгшись. Встал с кровати, поправил одежду. Его лицо снова стало каменным, ничего не выражающим. — Приберись здесь, — бросил он, не глядя на Невского, и вышел из комнаты. Дверь за ним не захлопнулась. Она осталась приоткрытой, и из щели доносились его удаляющиеся шаги. Невский лежал неподвижно, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра стекает сперма Москвы. Он смотрел в потолок, пытаясь осмыслить только что произошедшее. Что это было? Очередная игра? Новый способ унижения? Или что-то другое? Что-то, что пугало его ещё сильнее, потому что не поддавалось логике. Он поднял дрожащую руку и коснулся своего запястья. Там, где Москва держал его, проступали красные следы от пальцев. А на щеке всё ещё горело место, которого коснулись его губы. Он сжался в комок и зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить рыдание, которое рвалось из груди. Рыдание от боли, от унижения, от страха и от той чудовищной, невыносимой надежды, которую он чувствовал в каждом нежном прикосновении Москвы и которая была страшнее любой жестокости. Он не знал, сколько времени прошло. Минуты? Часы? В квартире стояла тишина. Он почти поверил, что Москва ушёл. Но потом шаги вернулись. Тяжёлые, мерные. Они остановились в дверном проёме. Невский не поворачивался. Он замер, притворившись спящим, всем существом ощущая тяжёлый взгляд на своей спине. Москва не вошёл. Он просто стоял и смотрел. Потом раздался лёгкий звук — будто что-то поставили на пол. И шаги снова затихли, на этот раз удаляясь насовсем. Только когда за входной дверью щёлкнул замок, Невский осмелился повернуться. На полу в дверном проёме стояла тарелка. На ней аккуратно, с почти нелепой старательностью, был нарезан бутерброд с колбасой. Рядом — стакан чая. Пар уже не шёл, чай остыл. Он смотрел на эту еду, и ком в горле сжимался так, что невозможно было дышать. Это было так глупо. Так жалко. Так… человечно. Он сгрёб всё это в охапку, тарелку, стакан, бутерброд, и, спотыкаясь, понёс на кухню. Вывалил в раковину, включил воду, пытаясь смыть это… это доказательство. Доказательство чего? Он и сам не знал. Потом рухнул на пол рядом с раковиной и разрыдался — тихо, безнадёжно, в полный голос, впервые за долгие годы. Он плакал не из-за боли. Не из-за унижения. Он плакал из-за этого чёртового бутерброда. *** 70-е встретили его очередным витком цензуры. Но было всё равно. Он не видел Даню уже 14 лет. Почему-то боль так и не утихла, но омега научился с ней жить. Отношения с Москвой были странными. Поначалу все эти совместные течки были слишком скомканными. Мужчина был то нежен, то сам же и шугался того, что творил. Они занимались сексом каждый его гон и Сашину течку. На автомате. Механически. А потом умерла Екатерина. Женщина была одной из самых близких друзей. Пока Костя был далеко, а братья занимались своими делами, только женщина заботилась о нём. И это стало спусковым крючком. Одиночество накрыло и так отчаявшегося Невского. Сначала невинно. Лёгкий ожог от противня, порез от слетевшего ножа. Тонкая… Саша не знал, когда впервые заметил, как приятно острая боль отвлекает от происходящего в голове. Кровь выступила тонкой алой нитью, и на пару секунд всё затихло. Потом — «случайности» участились. Он «задевал» рукой гвоздь в прихожей, «нечаянно» ронял нож так, что лезвие царапало кожу. Неглубокие порезы, аккуратные, будто расчётливые штрихи карандашом на бумаге. Они затягивались быстро — слишком быстро, оставляя после себя лишь бледные следы, которые исчезали за несколько часов. Но в тот момент, когда лезвие рассекало кожу, он чувствовал что-то. Контроль? Облегчение? Или просто напоминание, что его тело, пусть и проклятое вечной жизнью, всё ещё может чувствовать боль? Но каждый раз лезвие входило чуть глубже, чуть осознаннее. Пальцы сами тянулись к лезвию бритвы, будто проверяя: «А если сильнее?» А потом настал момент, когда он сделал это осознанно. Темнота, Саша так и не включил лампу. Он стоял посреди квартиры, смотря в окно. «Папа, а почему на небе горят огоньки?» Омега прикусил губу, вспомнив слова Дани. Наверное, сейчас он уже не задавался такими вопросами. Наверное, он уже знал свой вторичный пол — оповестив об этом отца. Наверное, занимал какую-нибудь ответственную должность, возможно, даже отвечал за какой-нибудь город. Ему был уже 21 год. Саша пропустил его первые оценки, наверное, первую влюблённость. Окончание школы. Наверное, Даня уже и не помнил его. А Невский никогда не забудет. Парень взял нож и провёл по запястью. Боль была острой и чистой, как крик в тишине. Тот, который он больше не мог озвучить. Кровь текла медленно, капала на кафель, а в голове наконец воцарилась пустота — та самая, которой он так жаждал. Больше никаких голосов и никакой боли. Но пустота — ненасытная. С каждым разом порезы становились глубже, чаще, отчаяннее. Он резал плечи, бёдра, рёбра — туда, где никто не увидит. (Будто бы хоть кто-то смотрел.) Шрамы сливались в причудливые узоры, словно кричащие о том, что он не мог выразить словами. А потом… Потом пришла мысль: а если не остановиться? Пришли более отчаянные попытки. Таблетки. Яд. Падение с высоты. Он терял сознание, захлёбывался кровью, чувствовал, как ломаются кости, — но смерть не приходила. Его тело, преданное проклятием бессмертия, собирало себя по кусочкам с безжалостной точностью. Каждый раз, очнувшись, он лежал в луже собственной крови, целый и невредимый, с бессильной яростью, клокочущей в груди. Хотелось большего. Мысли переставали утихать. Он взял нож. Не для порезов. Парень осмотрел его и хмыкнул. Нужно было сильнее. Больше. Омега направил нож на свою грудь. Лезвие вошло легко, будто его тело ждало этого. Боль была огненной, разрывающей, но он вонзил нож глубже, до упора, чувствуя, как сталь скребёт по рёбрам. Кровь хлынула горлом, мир поплыл перед глазами… А потом — тьма. *** Открыв глаза, Саша с удивлением обнаружил себя не на полу. Он лежал на кровати, свет резал глаза, а грудь что-то неприятно сжимало. — Ммх… — Взгляд еле сфокусировался. — Саша… — знакомый голос. Шатен нахмурился и повернул голову на него. Рядом сидел взволнованный Костя. — Как ты?.. — Альфа выглядел, будто бы не спал несколько суток. Парень хмыкнул: — Отвратительно. Екатеринбург не выдержал. Костя ударил его, слабо, будто уже без сил. Потом схватил за лицо, заставив смотреть на себя. — Ты… ты… Голос дрогнул. — Я думал, ты мёртв. Саша медленно поднял руку, коснулся своей груди — кожа уже затягивалась. — Жаль, — сказал он тихо. Костя сжал его руку так сильно, будто боялся, что Саша рассыплется в прах, если отпустить. — Больше. Никогда. Не делай этого. Александр кивнул — Хорошо. — Это не было обещанием никогда не убивать себя. Скорее, обещанием не доставлять другу проблем. *** Теперь за ним следили. Костя вызвал его братьев. Братья сменяли друг друга в его квартире, как часовые. Они не говорили об этом прямо, но Саша видел — их взгляды скользили к его запястьям, к любым острым предметам в комнате. Даже обычная вилка исчезала с кухни, будто растворялась в воздухе. Ирония была в том, что он больше и не пытался. Потому что бессмысленно. Нож, верёвка, яд — всё это уже было. И всё это не работало. Костя приезжал так часто, как мог. Он всё боялся, что шатен попробует что-то серьёзнее и у него получится… Саша слышал, как Екатеринбург грубоватый голос звучит в прихожей, как он что-то спрашивает у братьев тихо, почти шёпотом. Потом шаги. И дверь в его комнату открывалась. — Жив? — Костя бросал куртку на стул и садился на край кровати, как будто ничего не произошло. Как будто он не находил его истекающим кровью посреди квартиры и не натаскал его же братьев следить. Саша не отвечал. Он лежал, уставившись в потолок. — Говори, хоть что-нибудь, — Костин голос становился жёстче. — Что ты хочешь услышать? — Саша повернул голову, и его глаза были пусты. — Что я передумал? Что мне стало лучше? Костя стиснул зубы. — Хоть что-то. Саша усмехнулся. — Хорошо. Сегодня я думал о том, как странно, что бессмертие не отменяет боли. Костя резко встал, прошёлся по комнате, сжал кулаки. — Ты издеваешься? — Нет. Просто констатирую факт. Серые глаза встретились с жёлтыми. Александр прикусил губу. Уралов не тот, на ком стоило срываться. — Я не повторю. Честно, Кость. — Вставай, — Костин голос был неожиданно мягким. Костя схватил его за руку и потащил в ванную. Саша не сопротивлялся — его тело было вялым, будто ватным. — Смотри. Зеркало. В нём — его отражение. Бледное, с тёмными кругами под глазами, с спутанными волосами. Но живое. — Видишь? Саша молчал. Костя вздохнул, открыл кран, набрал в ладони воды и плеснул ему в лицо. — Очнись уже, блин. Холодная вода заставила вздрогнуть. Саша медленно поднял руки, потрогал своё лицо — капли стекали по щекам, как слёзы. — Зачем ты это делаешь? — Ты мой лучший друг. Костя вытер ему лицо полотенцем, затем взял за подбородок, заставил посмотреть на себя. — Ты не труп. Ты не призрак. Ты здесь. Пальцы Кости были тёплыми. — … — Ладно, хватит страдать. Идём. — Куда? — Чай пить. *** — Я не могу забыть… — Один из вечеров в тёплой кухне, когда Костя снова приехал. Братьев не было дома. Раз Екатеринбург был рядом, они смогли немного отдохнуть. — Я всё ещё скучаю по Дане. — Костя смягчился, слушая друга молча. — Он твой сын. И его забрали… Это нормально — скучать… — Шатен опустил взгляд и прикусил губу. — Я сделал недостаточно. А теперь… я даже не знаю, что с ним. — Даня, наверное, уже такой взрослый… Я хочу увидеть его, хотя бы издалека. Омега перевёл взгляд на окно. Темнота и дождь. Погода редко менялась и в последние лет десять не улучшалась. Было понятно, чья это вина. — Я боюсь, что он меня не вспомнит. Или что Московский сделал с ним что-нибудь… Он, ведь, его никогда не любил… Вдруг, убил или… — Костя задел руку друга. — Мы можем попробовать найти его. Думаю, теперь Михаил Юрьевич отпускает его… Может, найдём? — В серых глазах мелькнула надежда, но по итогу этот огонёк тоже пропал. — Если я пойму, что он… не помнит меня, я не выдержу, — голос дрогнул. Уралов сжал руку омеги сильнее. — Мы попробуем, хотя бы издалека? — Омега посмотрел на друга. — Думаешь, получится?.. — Уралов не знал точный ответ. Однако, видя взгляд Саши, который хоть ненадолго загорелся надеждой, он был готов попытаться. Александр улыбнулся: — Тогда попробуем… Тёплый вечер наполнился красками. Неясно, виновата была в этом тёплая кухня, наполненная разными мелочами, или улыбка Невского, заставляющая и самого Костю радоваться. *** Их план был максимально глупым. Костя выловит Даню за руку, когда тот будет выходить из кабинета Михаила, и отведёт за угол, к Саше. Они не учитывали, помнит ли младший Московский младший о папе. Когда Уралов ушёл, на омегу накинулись тревожные мысли: «А вдруг он не помнит?» Мысль гвоздём сидела в голове. Четырнадцать лет. Четырнадцать лет пустоты. «А если помнит — то как?» Он закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо семилетнего Дани — испуганное, в слезах, когда его увозили. «Он ненавидит меня.» Саша сжал веки так, что в глазах зарябило. Лёгкие сжались — дышать стало невыносимо. «Должен ненавидеть.» Альфа наверняка внушил ему, что Саша сам отдал его. Что не боролся. Что не любил. «А если и не внушил…» Он вспомнил, как Даня вырывался из его рук в ту последнюю их встречу перед арестом. Как сын плакал. «Он думает, что я его предал.» Саша резко вдохнул, затушил сигарету. «А если он действительно забыл?» Может, стёр воспоминания, как стирают ненужные записи. Может, теперь для него Саша — просто призрак из прошлого, незнакомый, чужой. «Или хуже…» Он видел, как Альфа воспитывает тех, кто ему подвластен. Ломает. Делает «правильными». Как Миша пытался подмять всех вокруг под себя. Александр уже смирился с тем, что услышит что-то ужасное от сына. Зато он его увидит. Это было в разы важнее. *** Выловить подростка, который от чего-то бесился около кабинета отца, оказалось несложно. Всё такой же «бешеный», несмотря на воспитание Москвы. Это заставило Екатеринбург улыбнуться. Мелкий, точно, унаследовал характер Саши. — Данил? — Уралов навис над подростком. Блондин испугался и выпрямил спину. — Да?.. — Альфа задумался, что же сказать, чтобы мелкий пошёл с ним. — Вы только отцу не говорите! Я больше не буду! — В глазах парнишки читался страх. Московский… Екатеринбург вздохнул. Была выбрана самая простая стратегия. — Я знаю, что пугаю. Но у меня предложение. Кое-кто хочет с тобой встретиться. Я бы хотел, чтобы ты пошёл со мной. — Даня, явно, задумался над этой идеей. С одной стороны, уходить с чужими небезопасно. С другой, Екатеринбург не был чужим — папа очень гордился его результатами, а идея, вообще, интересная. — Идём! А кто это? — Парнишка пошёл следом за альфой. — Твой старый знакомый, — парень пожал плечами. — У меня есть старые знакомые? Разве что мачеха, но она не такая старая. Ну так отец говорит. Но, как по мне, страшилище то ещё! Старая, ещё и вредная, постоянно получаю от неё. Просто не вступил в комсомол в этом году, ну и что!? Отцу жалуется вечно! — Они вышли из здания, завернув за угол. Наверное, это выглядело опасно, но Химкам было как-то всё равно. Он зашёл внутрь. Глаза привыкали к темноте, а Уралов остался на стороже. Знакомый силуэт задел что-то незнакомое внутри. А потом ещё подал голос: — Даня… — Внутри мальчишки завертелись шестерёнки. — Папа?.. «Это не может быть правдой.» Перед ним, в нескольких шагах, стоял он, тот самый человек, чьё лицо блондин годами вычёркивал из памяти и в то же время — безумно, до боли, искал в толпе. Папа… Саша выглядел… другим. Не таким, каким запомнился: сильным, смеющимся, умеющим утешить одним прикосновением. Нет. Этот мужчина был меньше. Бледнее. Глаза — красные, будто он только что плакал, но теперь смотрел на сына с такой осторожностью, словно боялся, что тот рассыплется в прах, если он сделает шаг вперёд. А он… Даня должен был что-то сказать. Должен был закричать, обозвать трусом, потребовать объяснений — ведь Москва всегда твердил, что его бросили, что омега сам ушёл и не оглянулся. Но он видел. Видел, как тому прострелили колено, как он рухнул на пол, а его волокли прочь, и он кричал его имя, пока голос не сорвался… И вот теперь этот человек здесь. Сердце бешено колотилось, а в горле стоял ком. Он вдруг почувствовал себя маленьким, глупым, беззащитным. — Ты… — голос дрогнул, и он резко сжал кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Ты живой… Омега вздрогнул, словно от удара. Его губы дрожали, но он не отвечал. — Я… я думал… — он резко оборвал себя, потому что дальше слова уже лезли комом, предательски влажные и неровные. И тогда Невский пошевелился. Медленно, будто каждое движение давалось ему через боль, он поднял руку — и замер, не решаясь приблизиться. А Московский младший… Он рванулся вперёд. Всю свою ярость, все эти годы боли, все драки и бунты — он вложил в этот рывок, в этот безумный, неловкий, детский порыв. Он врезался в отца, обхватив его так сильно, что аж захрустели кости, и зарылся лицом в его плечо. Саша обнял его в ответ и задрожал. Такой тёплый… Как тогда, только теперь Даня был скорее нескладным подростком. — Солнышко моё… Я так скучал… — Все эти годы он представлял его себе маленьким — таким, каким оставил: с круглыми щеками, взъерошенными светлыми волосами и ссадинами на коленках. А перед ним стоял почти взрослый парень — угловатый, высокий, с резкими чертами и взглядом, в котором бушевала целая буря. Даня отвел взгляд, сжав челюсти. Его дыхание всё ещё было неровным, а плечи напряжены, будто он готов был в любой момент сорваться — то ли в крик, то ли в бегство. — Ты… — голос сломался, и он злостно сглотнул, — Ты исчез. Не «ты ушёл». Не «ты бросил». Исчез. Как будто его стёрли из мира одним движением. Как будто после той свадьбы отец стёр омегу с лица земли, не оставляя и песчинки. Саша хотел бы объяснить. О Мише, о его угрозах, о том, что Московский скрывал сына по закрытым дачам, лишь бы Невский никогда его не увидел. «Отец-алкоголик ему не нужен.» «Твоё воспитание всё испортит.» Но это было бессмысленно. Сыну не нужны были объяснения. Сыну нужен был папа. И Саше хотелось забрать его. Окружить любовью, печь ему пышки, слушать про первую влюблённость, помогать с оценками. — Данечка… — Что сказать? Что любит? Что обязательно заберёт? Это же неправда. Миша не даст ему даже ещё одной встречи. Что, вообще, говорят детям после столь долгой разлуки? — Прости. Я действительно виноват. Надо было… сделать что-то ещё… — Пап… — голос Дани сломался, губы дрожали. — Забери меня… Я больше не хочу жить с ними! Они… они… Саша застыл. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Он должен был сказать «да». Должен был схватить его и бежать, куда угодно, хоть на край света. Но он знал, чем это закончится. Миша найдёт их, где бы они ни были. Миша заберёт его сына снова, но в этот раз сделает всё, чтобы Саша пожалел о побеге. Омега лишь мог предполагать, как отношение Московского к сыну изменится. — Что? — прошептал он, хотя слышал прекрасно. Даня сжал его рукав, впился пальцами, будто боялся, что его папа исчезнет, если отпустит. — Они… — он резко замолчал, будто вспомнив что-то страшное. Его взгляд метнулся в сторону, туда, где ждал Костя. Где могли быть уши его отца. И вдруг — отпрянул. — Нет… нет, забудь. Саша почувствовал, как что-то рвётся внутри. — Данечка… — Нет! — Даня резко вытер лицо рукавом. — Ты… ты не сможешь. Он… он же… Он не договорил. Не смог. И Саша мог лишь предполагать, почему. От Миши нельзя было ждать чего-то хорошего. — Милый мой… Дань, если он делает что-то, я поговорю с ним, чего бы мне это ни… — Парень покачал головой. — Нет! Я помню и не хочу, чтобы ты пострадал снова… На лице Невского возникла нервная улыбка. Альфа не просто отобрал у него сына — он наслаждался своей властью. Над ним. Над Даней. Он получал удовольствие от их бессилия. — Я тебя люблю, — вырвалось у Саши, голос сдавленный, хриплый. — Солнышко моё, я… — Его солнце, что освещало каждый день, в руках Москвы меркло. Даня вздрогнул, будто от удара. Глаза расширились, губы задрожали. — Не надо… — он зажмурился. — Не надо так говорить… Потому что эти слова — «я тебя люблю» — были тем, чего он жаждал всю жизнь. Тем, чего ему никогда не давали. Отец обнимал его три раза. Для фото. Говорил с ним только о Комсомоле, работе и учёбе. Для отчёта. Зато хвалил своего нового подопечного. Николай, вот, был самым лучшим в науке. Послушным и воспитанным. А Даня не был. Мачеха орала, а потом делала вид, что его не существует. Для них обоих он всегда был недостаточным. Пустым местом, недостойным даже капельки любви. И вот теперь это. Простое. Чистое. Настоящее. И оно разрывало его на части. — Мне пора, — прошептал Саша, оглянувшись на Костю. (Совсем не потому, что если он останется ещё на секунду — сломается.) Даня кивнул. Быстро. Резко. Будто убеждая самого себя. — Да. Иди. Они оба знали — это последний раз. Костя уже тянул Сашу за руку, торопил. И когда омега отошёл на несколько шагов, Даня вдруг крикнул: — Я тебя тоже! Саша обернулся. Но Дани уже не было. Он сбежал. Потому что если бы он остался — разрыдался бы. А Московские не плачут. Так отец сказал. *** Поезд стучал колёсами, набивая только ему известный ритм. Они оба молчали, думая о своём. Невский смотрел в окно, перечитывая деревья. Лишь бы не дать мыслям… Костя молча протянул ему фляжку. — Выпей. Саша не ответил. — Саш. — Оставь. Костя вздохнул, открутил крышку и глотнул сам. Водка обожгла горло, но сегодня даже она не могла заглушить этот ком в груди. Он хотел как лучше, но омеге лучше не стало. — Ты сделал, что мог. Саша резко повернулся. Глаза — красные, пустые. — Я ничего не сделал. — Он жив. Здоров. У него голова на плечах. — Он просил меня забрать его! — голос сорвался, хриплый, сдавленный. — А я… я ушёл. Костя стиснул зубы. — Ты же понимаешь. Московский нашёл бы вас везде. Саша знал. Но не хотел принимать. Принимать, что его сына мучает этот человек. Миша, ведь, даже не любил Даню… Зачем? Одному лишь Москве известно. — Он сказал… что любит меня, — прошептал Саша. Костя закрыл глаза. — Это хуже всего. Потому что теперь Саша знал. Знал, что сын не забыл его. Знал, что тот страдает. И знал, что ничем не может помочь. Поезд резко дёрнулся, вагон качнуло. В потолке мигнул свет. — Что теперь? — спросил Костя. Саша медленно повернулся к окну. — Теперь — ничего. *** Омега зашёл в пустую квартиру. Он чувствовал, будто бы на его плечи свалился весь пережитый груз. Костя зашёл за ним, прикрывая дверь. Наступила тишина. Никто ничего не говорил. Альфа взял себя в руки и направился на кухню, чтобы поставить чайник. А Невский застыл в коридоре. Пыль на зеркале в прихожей, сквозь которую тускло проглядывает его отражение — бледное, размытое, но за столько лет уже привычное. Шатен прошёл кухню мимо и открыл ключом закрытую дверь. Сколько он здесь не был? С того самого дня? Столько времени прошло… Комната замерла. Маленькая кровать с мятым покрывалом. Плюшевый медведь на подушке, сложенные в коробку машинки. На столе — карандашики, листы с рисунками и книжки. Шатен провёл рукой по сложенным на столе рисункам. Саша уже два раза не смог его спасти. В горле встал комок. Невский рвал. Не просто швырял — выдирал страницы из альбомов, где детской рукой были нарисованы кривые домики и солнце с улыбкой. Ломал рамки с фотографиями, чтобы стекло впивалось в ладони, потому что физическая боль была проще, чем эта — та, что разъедала изнутри. Швырял мягкого медвежонка, которого когда-то сам купил, в тот день, когда Даня впервые назвал его папой. Он хотел уничтожить всё. Чтобы не осталось ничего. Но чем яростнее он разрушал, тем невыносимее становилось в груди. Будто вместе с каждой вырванной страницей, с каждой сломанной игрушкой, он терял его снова. В конце концов, силы покинули его. Саша рухнул в эту кучу хлама — в то, что осталось от его семьи — и затрясся. Слёзы текли по лицу, горячие, бесконечные, оставляя на щеках грязные дорожки. Они капали на пол, смешивались с пылью, с осколками — как будто и он сам сейчас рассыплется в прах. И вдруг — он попытался собрать всё обратно. Дрожащими пальцами он разглаживал смятые листочки, складывал обрывки, прижимал к груди разбитые игрушки — как будто если он соберёт всё воедино, то и его жизнь тоже сложится заново. Но это было невозможно. Весь этот чёртов век только и делал, что ломал-ломал-ломал, забирая всё, к чему Саша хоть на секунду привязывался. Уралов подошёл сразу, как услышал грохот. Но он не остановил его. Потому что понимал — это нужно. Нужно было выплеснуть эту ярость, эту боль, иначе она сожрёт Сашу заживо. Костя стоял в дверях, сжав кулаки, и чувствовал, как бессилие разъедает его изнутри. Он привык быть тем, кто решает проблемы. Кто находит выход. Кто вытаскивает из всех передряг… Но сейчас… Константин не мог вытащить его. Что-то внутри тревожно звенело, что Саше нужно помочь хоть как-нибудь. Помочь ослабить эту боль… Только как? — Саш, — Альфа аккуратно поднял друга. — Надо обработать… — Шатен поднял заплаканный взгляд на Костю, но, кажется, смотрел сквозь него. Уралов вздохнул, помогая омеге встать. — Идём. — Екатеринбург помог достать осколки из чужих рук, промыв их под холодной водой. После завязал пальцы Невского бинтами. Он поставил чайник, достал чашки — как будто обычный вечер, как будто обычная жизнь. Вдруг это поможет Саше отойти? Но омега сидел, глядя в одну точку, пальцы медленно сжимались и разжимались — будто всё ещё пытаясь что-то собрать. Костя налил чай. Саша посмотрел на чашку. Потом встал, дошёл до шкафа, достал бутылку водки. И стал пить. Просто заливая в себя ту пустоту, что осталась вместо сердца. Костя не остановил. Костя стоял у окна, наблюдая, как Саша снова подносит к губам рюмку. Стекло было холодным, как и тишина между ними — густая, непробиваемая. Он знал, что должен бы остановить, вырвать бутылку, сказать что-то жёсткое и правильное. Но слова застревали в горле, растворяясь в беспомощности. «Это единственный его способ забыться.» Фраза, ставшая оправданием, мантрой, которую Костя повторял про себя, глядя, как друг медленно тонет в мутных волнах алкоголя. Он видел, как Саша сжимается, будто стараясь стать меньше, незаметнее, как будто боль можно разбавить до небытия. И каждый раз, когда стекло звенело о стол, Костя чувствовал укол стыда — за то, что позволил, за то, что не нашёл других слов, кроме молчаливого согласия. Но что, если отнять у Саши и это? Если лишить его последнего козыря против собственных демонов? Страх оказаться виноватым в чём-то большем — в том, что друг будет чувствовать себя ещё хуже — заставлял Костю опускать глаза и делать вид, что ничего страшного не происходит. Александр уснул на столе. Альфа поднял его на руки и унёс в кровать. Чай в чашке остыл. Жаль, этот сорт нельзя заварить заново, ведь вкус получился бы слишком горьким. *** Уралов не мог оставаться с Сашей всегда. Дома у него были свои дела, свои переживания, своя жизнь, которую нельзя было ставить на паузу. — Ты точно в порядке? — Шатен кивнул, немного покачиваясь. На удивление, парень был почти трезв, пока провожал друга. — Едь. Я не пятилетний ребёнок, как-нибудь да справлюсь. Да и Пётр с Фёдором тебе пообещали за мной следить, разве нет? — На этих словах омега закатил глаза. Его злило, что все вокруг носятся с ним, как с ребёнком. — Едь. На поезд опоздаешь… — Уралов взъерошил и так не уложенные волосы друга. Всё равно волновался. — Пожалуйста… Будь аккуратен… — Омега чуть сжался, вновь закатывая глаза. — Хорошо, Кость. Я понял. Екатеринбург развернулся, покидая квартиру Невского. Александр закрыл дверь и сразу же направился на кухню. Там стояла ещё одна бутылка. *** Пробуждение далось ему нелегко. Сознание возвращалось медленно, его словно выдавливали из головы тисками. — Putain ouais… — Омега застонал, спросонья, пытаясь хотя бы понять, где он. Явно, не в кровати — спине было холодно. Кажется, это был пол? Или ванна? Боль резанула волной, снова. Она пульсировала в висках глухим, отчаянным молотом, выстукивая на костях черепа один-единственный примитивный ритм: боль-похмелье-боль. Каждый удар отдавался тошнотворной волной в поджилках и сухостью, будто горло набили раскалённым пеплом. «Пить…» Шатен попытался встать, и по всему телу прошлась дрожь. Вторая волна — более острая, живая, когтистая. Она пришла изнутри. Низ живота пылал тупой, ноющей тяжестью, будто кто-то раскалённый кирпич положил прямо под кожу. Это был не просто дискомфорт — это было нутряное, животное знание. Течка. «Твою мать…» Не лёгкое томление, а болезненная разрушающая волна. Каждый нерв, каждая клетка, залитая похмельным ядом, кричала о своей пустоте, о нужде, о необходимости быть заполненной, утолённой, принадлежащей. «Ну, нет… нет-нет-нет… Пожалуйста…» Саша не успел отследить цикл. Или не хотел. Он, вообще, мало что хотел последние три недели. Вязкий запах собственного тела — перебродивший алкогольный перегар, смешанный с призывающим запахом влаги, густым ароматом призыва — ударил в ноздри, заставив сжаться желудок. От этого коктейля кружилась голова сильнее, чем от самой дешёвой водки. «Скоро же Миша…» Воспоминание взбодрило его, и парень почти поднялся. Мысли резко забегали, забывая и про похмелье, и про течку. Если встретит Москву так — получит кучу упрёков. И ещё что-нибудь. Привычнее, но хуже. У омеги даже получилось осознать, что на ногах ничего нет, и он всё это время валялся в трусах. Что время близится к двенадцати дня, а Московский всегда приходит в двенадцать. Если и опаздывает, то только на пять минут. Дома была разруха. Бутылки разбросанные везде, грязная посуда в раковине. Одежда валялась по углам, явно грязная, около кровати — странные пятна неизвестного происхождения. Александр хмыкнул. Вдруг альфе станет противно и он в этот раз уйдёт? Хотя надеяться на такое было глупо. Кажется, Михаил был готов трахать даже его труп, если сверху повесить табличку «коммунистический секс с товарищем». Еле-еле дойдя до кухни, парень взял графин трясущимися руками и налил себе воды. Холодная жидкость слегка оживила его, и Саша опёрся о подоконник, прикрыв глаза. — Хорошо-то как… — Парень поставил стакан на место. Взял сигарету со стола, зажёг и открыл форточку. Прохладно. Не то чтобы в его городе часто бывало «тепло», но иногда хотелось. Дверь со скрипом открылась. Омега упёрся взглядом в окно. Происходящее — дело только его тела и Монстра-истинного. А ему происходящее стоит просто пережить. Блондин прошёл внутрь, вырвав из рук окурок и закинув в кружку. — Я же велел тебе прекращать курить! — Красные глаза, полные злобы, встретились с абсолютно пустыми серыми. Как небо за окном. Александр кивнул: — Велел. Они смотрят друг на друга молча, секунд пятнадцать. Омега внутри вьётся от ожидания, но у Саши болит голова и нет желания хоть как-то показывать это альфе. Первым не выдержал Москва. Мужчина прижал Сашу к холодной стене. Штукатурка крошилась под пальцами, осыпаясь за воротник. Губы Москвы были на вкус как виски, а руки — слишком цепкими, чтобы вырваться. Да и Саша бы не пытался. — Расслабься, — прошипел он в самое ухо, и от этого голоса, низкого и безжизненного, по спине побежали мурашки. — Ты же сам этого хотел. Александр стиснул зубы. Нет. Он не хотел. Никогда. Он просто… существовал. Переживал очередной приступ отчаяния, словно утопая в воде после единичной попытки выплыть. Каждое движение Михаила отдавалось болью в костях, каждое прикосновение обжигало, как раскалённое железо. Блондин, будто бы, пытался сделать ещё больнее. Он вошёл в него резко, без подготовки, разрывая внутренности. Саша вскрикнул, но звук застрял в горле, придушенный ладонью. — Тише, — Москва дышал ему в затылок. — Хочешь, чтобы твои соседи услышали? Саша зажмурился, пытаясь уйти в себя и пережить. Не чувствовать происходящее как можно дольше. Но, в отличие от него, тело, наоборот, с удовольствием отвечало, словно не замечая причиняемую ему боль. Каждое движение было рассчитано на то, чтобы унизить, напомнить о его месте. — Ты дрожишь, — Москва провёл свободной рукой по его вспотевшей спине, жёстко, но вызывая толпы приятных мурашек. — Тебе страшно? — Шатен хотел съязвить, но прикусил язык. Лучше просто промолчать. Его пальцы впились в бёдра, оставляя синяки. Движения были резкими, механическими. Будто бы Московский пытался его наказать, а не просто удовлетворить потребности их тел. — Ты думал, спрячешься от меня в водке? — альфа наклонился ближе, губы почти касались уха. — Ты не вытравишь меня алкоголем, Невский. Это не поможет… Саша попытался отстраниться, но Москва лишь сильнее прижал его, оставив грубый укус на шее омеги, от которого Невский кончил. Когда всё закончилось, Москва отошёл так же резко, как и начал. Саша, не удержавшись, рухнул на холодный паркет, поджав колени к груди. Он чувствовал, как по внутренней стороне бёдер стекают струйки крови. Стыд сжигал его изнутри. Москва поправил манжеты, не глядя на него. Его дыхание было ровным, будто он только что вышел на прогулку, а не трахнул своего истинного в самой мерзкой позе. — Как твоя встреча с сыном? Воздух застрял в лёгких. Ледяная волна страха смыла всю боль и отвращение. Саша резко поднял голову, уставившись на Москву расширенными от ужаса глазами. — Откуда… откуда ты знаешь? — его голос сорвался на шёпот. Уголок губ Москвы дрогнул в холодной, бездушной усмешке. — Ты думаешь, что мне никто не сообщит, что мой сын идёт куда-то с незнакомцем? Наивно. — Он наклонился, и его глаза стали пустыми, как у акулы. — Я просто позволил вам встретиться. Мир рухнул. Саша пополз к Москве на коленях, цепляясь за его брюки. — Нет… Пожалуйста, не трогай его! Накажи меня! Делай что хочешь, только его не тронь! Он ничего не знает! — в голосе звенела настоящая истерика. Как парень мог подставить собственного сына? Неужели это было настолько глупо? Москва смотрел на него сверху, не шевелясь. — Хочешь ещё встреч? Сердце Саши колотилось где-то в горле. Он замер, потом резко, отчаянно кивнул. — Один минет — две минуты с сыном. Внутри всё оборвалось. Знакомая, едкая ненависть поднялась по пищеводу. Он ненавидел эти губы. Ненавидел этот взгляд. Ненавидел себя за то, что его тело до сих пор предательски отзывалось на близость этого человека, несмотря ни на что. Но он опустил глаза и кивнул. Москва провёл пальцем по его щеке, жёстко, оставляя царапину, после сел на кухонный стул. — На колени. И покажи, как ты этого хочешь. И Саша подчинился. Потому что две минуты в неделю — это больше, чем ничего. Потому что ради сына он был готов проглотить даже собственную ненависть, вперемешку с ошмётками гордости. Парень подполз к ногам Михаила на коленях и посмотрел на чужой член. Переборов приступы тошноты, Александр взял его в руки и аккуратно лизнул головку. Привкус был отвратным. — Дай мне водки, Московский… — Михаил хмыкнул и взял бутылку со стола. — Что, без алкоголя уже не можешь сделать своему «любимому» приятно? — Омега кивнул. Скрывать было бессмысленно. — Да. А теперь отдай… — Мужчина послушно передал бутылку Саше, смеясь. — Вот тебе и водка, и закуска. Как в самом лучшем ресторане… — Ленинград не помнил, сколько выпил. Но у него всё же получилось. После получения бутылки в руки омега мало помнил о происходящем.