От ненависти, к ненависти.

"Предатель" Саши уже давно не было рядом. Миша уговаривал себя: это нормально, ему больше не нужен этот омега — враг режима, избалованный, глупый. У него и так были дела. Предателей становилось все больше. НКВД активно работало. Враги народа были опасны. Они мешали, говорили вещи, противоречащие новой идеологии. Идеологии равенства. Альфа почти не вспоминал возлюбленного, игнорируя злость. Инстинкты били тревогу — возлюбленный был так далеко. А вдруг с ним что-то случится? Вдруг он попадет в передрягу? Ленинград был все ещё слишком юн и своей уязвимостью мог привлечь внимание властей. Но Московский продолжал сидеть в своем городе, погружаясь в работу. Неважно. Невский больше не важен. Михаилу удалось себя убедить в этом на 99%. Но этот один... Подчиненный положил перед мужчиной стопку писем. — Что это? — Блондин оторвался от своих записей. Ещё немного — и он кинет бумаги в молодого парня за то, что тот помешал ему. — Тайная переписка товарища Невского, — отчеканил юнец. — С неким финном по имени "Вэйно". — Что?.. — Кулаки сжались сами по себе, оставляя красные следы, а внутри разлилась ярость. Ненависть. Красноглазый открыл несколько писем. Внутри лишь назревало желание прибить шатена. За измену. Тот жаловался на самого Мишу. На его методы, на слова, на агрессию. На то, что он изменился. Красноглазый так не считал. Мужчина был уверен, что, наоборот, стал честнее с самим собой. Правильнее, мудрее. Таким, каким и должен быть. Ещё и этот дурацкий финн настраивал Александра против него — поддерживал мысли о побеге, о ненависти к Мише. Чёртов омега, как всегда, всё портил. Хотел испортить и так разрушенные отношения между истинными. Михаил этого так не оставит. Он укажет Саше на ошибки. Даже если тому придется указать на них принудительно. *** Стук. Сейчас начнётся очень тяжёлый диалог. Внутри вертелось что-то... опасное. Неважно. Когда перед ним предстал образ омеги, спустя столько месяцев, это чувство стало лишь сильнее разрастаться. Невский был предателем. Изменником. Не только для страны. Для их отношений тоже. Он выглядел напуганным, и это радовало. Знает, что виноват. Знает, что сглупил. Но всё равно получит наказание за эту переписку. — Вы обвиняетесь в измене Родине. Не хочешь мне это объяснить? — Блондин закрыл дверь так громко, что омега вздрогнул. Бесит. Бесит, что Саша открывает рот. Бесит, что не повинуется. — Я читал эти письма, Невский. Ты серьёзно? Это всё статья! — Мужчина кинул их прямо парню в лицо так быстро, что Александр не успел даже закрыться. — Настолько ненавидишь нынешний режим? "Ненавижу". Единственная мысль, которая никак не отпускала Москву. Саша должен был быть послушным. Все омеги послушные. Так почему ему достался такой наглый?! Стоп. — Я не нарушил ничего... Ты что... Московский, ты ревнуешь? Пелена ярости застилала глаза. И что он полюбил в этом... человеке? — На что это ты намекаешь!? — Мужчина сжал кулаки, пытаясь сдержать злость, но получалось плохо. — На то самое! Сколько можно меня ревновать к Вэйно!? Он мой друг. У меня твоя метка, Московский, я уже весь принадлежу тебе! Сколько можно... — Я пытаюсь понять, когда до тебя дойдет, что этот режим помог нашей стране. Но, похоже, тебя не переубедить. Европейская подстилка навсегда останется европейской подстилкой. "Имперский выблядок". Было приятно держать чужую тонкую "аристократическую" шею. Смотреть, как шатен трепыхается, как хватается за жизнь, но ничего не выходит. Миша должен показать омеге его место. Хруст. Тело Александра обмякло. Сначала блондин и не понял, что случилось, пока не отпустил его. Переборщил? — Вот чёрт... — Альфа вздохнул. От такого Ленинграду придётся ещё долго восстанавливаться. Москва поднял парня на руки и вынес из квартиры. Пусть восстанавливается подле него. *** На удивление, Саше не понадобилось много времени. Шея вернулась в норму, а сам Невский проснулся. Пришлось связать его на всякий случай — вдруг решит резко убежать? Но тот не пытался. Смотрел тем самым надменным взглядом и бесил. Бесил до жути. Невозможный. Эту имперскую мерзкую натуру из серых глаз не вытравить даже смертью. Москва и сам не понял, как потянулся к пистолету и как произошёл выстрел. Это случилось слишком быстро — мужчина опомнился лишь тогда, когда истекающее кровью тело лежало на полу. "Чёрт..." Вся ярость за секунду испарилась, уступив место панике. Выстрелы тело городов воспринимало хуже, особенно когда оно только недавно чуть не умерло. Блондин резко подхватил шатена, крикнув на подчинённых: — Пропустите! — Надо было срочно везти его в больницу. Что он наделал!? Почему... Саша не заслужил такого. Даже если ошибся. Он ведь всегда выбирал его, Мишу. Откуда такой страх, что омега сбежит?.. Откуда подозрения в измене?.. Откуда такая ненависть?.. Казалось, будто его личность теряла саму себя. Это пугало, будто через него говорил кто-то другой. Чужой. Совершенно чужой. *** Лечение проходило тяжело — пуля прошла насквозь, но задела важные участки мозга. То, что Саша вообще очнулся, было настоящим чудом. Но, к сожалению, теперь за ошибки пришлось платить Михаилу. Он не мог объяснить, что произошедшее не было его полноценным желанием. Это было бы глупо... и неправда? Наверное. Миша пока не понимал точно. Их отношения возвращались очень медленно. Шаг за шагом альфа получал... не прощение. Скорее, смирение со стороны возлюбленного. Но и этого было достаточно. Московский старался. "Приступы" ухудшились. Все чаще "чужие" мысли становились своими. "Это незаконно". Что правда — незаконные книги не стоило держать дома. "Саша... не зли меня". И это было оправдано — парень нёс чепуху, постоянно спорил. А если надавить — становился шёлковым. С таким было приятно иметь дело, такого хотелось целовать и обнимать. Закон о мужеложстве был введён не просто так, и Михаил согласился. Делить постель с мужчиной неправильно. Невский был мужчиной. Поэтому стоило всё прекратить. Но Московский не мог. Привязанность, как к омеге, к шатену не отпускала. Это злило. Александр злил. И сколько бы блондин ни бил и ни издевался над омегой, ничего не помогало. Мужчина постоянно твердил себе, что это Саша виноват в том, что блондин испорченный. Парень первым признался и продолжал оставаться рядом. Он продолжал любить его, несмотря на синяки, несмотря на сломанные кости. Москва ненавидел его за это. Хоть внутри и понимал, что виноват сам, ведь продолжал желать его и никак не мог отпустить. Когда Невский сбежал, блондин почувствовал облегчение. Теперь причины чувствовать себя испорченным не было. Чувство удовлетворения продержалось недолго. Блондин запил. Почти не выходил из запоя. А потом и вовсе озверел. "Как он посмел сбежать!? Я же велел ему остаться!" "Как он мог!? Я же спас его. Где благодарность?" "Почему он сбежал с Константином? Решил променять меня на другого альфу!?" Алкоголь ударил в голову, и Миша поехал в Ленинград. Чтобы отомстить. Напомнить о истинном месте Саши. Он спутал боль от метки, вызванную продолжительной разлукой, с болью от измены. Альфа сломал Невскому ногу. Изнасиловал. И всё равно не удовлетворился. Александр был виноват во всех его бедах. Хотелось уничтожить шатена как личность. Но блондин не мог остаться — ведь точно бы убил возлюбленного. *** Мирная жизнь без Миши. Саша и не думал, что будет так рад, что всё это закончилось. Метка, конечно, ныла, но после всего это было не так уж и страшно. Конечно, сил часто не было. Парень мог не вставать с кровати днями, игнорируя еду. Лишь друзья в виде соседей могли вытащить его хоть куда-нибудь. Но мир решил, что с него в этом веке хватит. Началась Вторая мировая. Омега схватил флешбэки с первой, и это его очень тревожило. И не зря. Прошло два года, и началась Великая Отечественная. Александр волновался, смотря, как многих его жителей увозят. Волновался... Как бы это ни злило — за Мишу. Тот был столицей и оказался в самом невыгодном положении. Им удалось встретиться случайно — в кабинете начальства Ленинграда. Шатен сразу же отшатнулся. Михаил приехал в Ленинград официально — по делам, с бумагами, с холодным выражением лица. Но когда они остались вдвоём, его голос впервые за все эти годы звучал не как приказ, а как просьба: — Уезжай. Саша смотрит в окно — на Неву, на шпиль Петропавловки, на детей, играющих во дворе. Они остались одни — Павел уехал на фронт, так что все женщины и дети оставались на нём. И он не мог дать им умереть... — Нет. Михаил стискивает зубы. Он выглядит озабоченным и тревожным. Видимо, есть причины. Но Шура не бросит свой город, даже если Московский снова наставит на него пистолет. — Это мой город. Мои жители. И я не оставлю их, чего бы мне это ни стоило. "Даже если мне суждено будет исчезнуть". Этого Александр не произносит. — Ты можешь погибнуть! Ты плохо понимаешь, чем это закончится!? — Михаил сжимает его плечо. Больно. Жестоко. — Понимаю. Лучше всех. И всё равно не уеду. Москва остаётся ни с чем. Ленинград уходит быстро, чтобы альфа его не догнал. *** Московский приходит ночью, без предупреждения, и хватает Сашу за плечи: — Ты слышишь? Немцы в пригородах! Это последний шанс! Саша молчит. Сонный, тихий. Его мало интересует то, что блондин говорит. И вообще, как Миша попал в его квартиру? Михаил трясёт его — не от ярости, а от бессилия. — Ты что, хочешь умереть? — Если и умру — то здесь. И тогда Михаил понимает: Это не упрямство. Это чёртова решимость. И как бы ему ни хотелось злиться, он понимает. Города не оставят своих жителей. Никогда. Москва уехал. Через месяц кольцо замкнулось. *** Больно. Разрушение зданий от бомбёжек отзывалось во всём теле, словно каждая косточка дробилась не просто на мелкие кусочки, а превращалась в пыль. Тело горело, его мутило, голова раскалывалась каждый день, ухудшаясь. Парень смотрел на пустующие глаза прохожих, на ухудшение их здоровья и веры в победу. Питер не отступал — старался ради своих подопечных, как мог. Парень проводил дни в кабинете своего начальства, помогая решать проблемы. Распределяя убежища, пропитание, медикаменты и производимое оружие. Возвращался под ночь, а на столе его уже ждала каша — баба Марья старалась поддерживать омегу даже в таких мелочах, и Саша был очень благодарен старушке. Из-за всех этих событий люди вокруг лишь сильнее сплачивались, и это радовало. А потом к организации присоединились братья Невского — Кронштадт и Петергоф. Они никогда не были особо близки — как-то не подворачивалась возможность. Но теперь, когда выбора не было, пришлось знакомиться и кооперироваться. Пётр оказался немного напыщенным, но старательным. Его мысли были разумными и, на удивление, спокойными. Фёдор, наоборот, был спокойным, но также очень трудолюбивым. Даже в самые худшие дни он держался на ногах — вынужденная мера для них. Падать было нельзя. Все люди держались, и им стоило. *** Голод. Сентябрь. 600 г для рабочих, 400 г для служащих, 300 г иждивенцам. Саша смотрел на эти пустые, голодные лица. Дети, служащие, рабочие — им всем было мало. Первой слегла баба Марья. Она сильно похудела — отдавала свой хлеб детишкам Смирновых. "Я всё равно старая, так какой прок от моей жизни?" Александр злился, но делал то же самое. Вот только он не умрёт от голода. Его не уложит горячка до последнего. А старушка тяжело заболела. Ей было в разы тяжелее, чем Саше. Тот не мог понять и одной сотой боли Марьи. Та кашляла кровью и больше не вставала. Ленинград старался не унывать, но у него не получалось. Саша носил ей её порцию по карточке, но та шла в отказ. В одно утро старческая холодная рука погладила его щёку. "Сашенька, никогда не давай себя в обиду". И закрыла глаза. Бабы Марьи не стало в одно сентябрьское утро. Мир вокруг продолжил гудеть. А омега рыдал у кровати женщины, что заменила ему мать, не успокаиваясь часами. Он не помнил, как дошёл до Смирновых. Как сообщил эту новость. Голос казался таким чужим. *** Они предполагали, что такое может начаться, но, к сожалению, не рассчитывали, что это произойдёт так быстро. Всё случилось слишком резко — склады горели, отзываясь фантомными жгучими ожогами по всему телу, и Саша не выдержал — упал на пол, прямо перед братьями, сжимаясь и пытаясь расцарапать собственные руки, лишь бы снять кожу, что приносила раздирающую боль. Парень умолял, чтобы это прекратилось, но это не помогало. Пётр пытался удержать Сашу, чтобы тот не сделал себе хуже — они оба давно заметили, что регенерация у Ленинграда в разы медленнее, чем должна быть. Фёдор с паникой смотрел на шатена, прекрасно понимая, что это край Сашиных возможностей. Однако это не самое худшее в их ситуации — раз у омеги была такая реакция, значит, горело что-то очень важное. И ему не хотелось предполагать, что именно. Они пересеклись взглядом. Склады... Это склады с мукой горели. *** 13 ноября. 300 г для рабочих, 150 для остальных. Саша худел — ел лишь раз в пять дней, игнорируя голод. Он ходил всё в те же кабинеты, но мыслительные процессы замедлялись. "Братья" тоже худели. Они всё сильнее напоминали жуткие скелеты, лишь осколки былых времён. Смирновы и Катя переехали к нему. Чтобы греться — они принесли остатки мебели, обои, книги. Омега тоже закидывал в печь книги, мебель, вещи. Чтобы те не значали... Ему было всё равно... Но и они быстро кончались. Когда парень рылся в пустом шкафу, наткнулся на письма. Их с Мишей письма... Шатен забился в угол холодной кухни, перечитывая их. Каждое нежное слово возлюбленного вызывало боль и нежность. Тот Миша любил его. Тот Миша был готов сгореть ради него. А потом изменился до неузнаваемости и стал монстром. По щекам потекли слёзы... Как же ему хотелось вернуться обратно... Во времена, когда всё было хорошо. Когда он был любим и до безумия влюблён. Когда метка не горела, а Миша не пытался сломить его... Александр убрал письма под половицу. Нет, он умрёт от холода, но ни за что не потеряет частичку своей нормальной жизни... *** 20 ноября. 250 г для рабочих, 150 г для всех остальных. Становилось ещё холоднее. Люди превращались в бессознательных существ, ходили за водой скорее на автомате. Саша тоже ходил. Привычка... Екатерина иногда напевала разные песни и колыбельные для малышей. Александр слушал, прислушиваясь к старинным песням и иногда присоединялся. Это отвлекало — помогало хоть как-то не думать. Желание есть постепенно прекращалось. Когда он лежал на полу, смотря в потолок, вокруг кружились знакомые силуэты. Его отец, отчитывающий за опасные игры на охоте. Балы, на которых мужчина улыбался — парень видел, как пары кружили вокруг него под приятную музыку, и шатен расслаблялся, чувствуя, как жизненные силы покидали его. Потом над ним навис Миша, но не тот, что постоянно пытался убить его. Возлюбленный Михаил протянул руку лежащему омеге. Саша ответил на приглашение, поднимаясь с пола. И зачем он лежал на полу? Бал в самом разгаре. "Могу ли я пригласить вас на небольшой танец?" Голубые глаза так и светились радостью. Миша любил его. "С удовольствием потанцую с вами~" Александр протянул руку в ответ и улыбнулся. И вдруг услышал обеспокоенные голоса — женские, детские, мужские. И что это за ерунда? Он же на балу, откуда эти звуки? "Шура лежит так уже полдня. Я думала... думала... что он умер..." — Голос Кати. Та, как всегда, расплакалась из-за ерунды. "Катя?" Разве это был не сон? Блондин сжал плечо омеги сильнее. — Куда ты смотришь? Не отвлекайся от танца, а то все ноги мне оттопчешь. Шатен вновь повернулся к возлюбленному. — Прости... "Неужели дядя Саша умирает?.. Он больше не проснётся?.." Детский голос где-то за спиной, плачущий. Ему надо было вернуться. "Я думаю... он действительно умирает". Грустный, пустой голос Петра. "Я что, нужен им?" Омега посмотрел на мужчину напротив него. "Нет, это сон". Александр выдернул руки из чужих. — Ты — лишь моё воображение... — Разве ты не хочешь остаться? Это всё... то, о чём ты мечтал? — Я не могу... Не сейчас. — Серые глаза с нежностью посмотрели на образ возлюбленного. Родные глаза, руки, голос. Всё то, чего Саше действительно не хватало. "В следующий раз я обязательно отдам тебе свой последний танец". Серые глаза ещё раз пробежались по родному лицу. Любовь... "Если Александр не проснётся... Мы потеряем его". Фёдор. Саша открыл глаза. Сквозь пелену омега оглядел всех стоящих вокруг. — Я выспался. Если вас это интересует. — Шутка была неуместной, но ему хотелось поддержать людей вокруг. Екатерина резко обняла его. — Я думала, ты умер! Ты не просыпался, даже не реагировал! Рядом стояли бледные и такие же худые Петергоф и Кронштадт. Наверное, им тоже хочется уснуть и не проснуться. Наверное, им было так же больно, как и ему. — Простите, не хотел напугать... — Шура вздохнул и попытался встать. С первого раза не получилось. Да и со второго... Фёдор обнял его. — Не смей умирать. Не смей бросать нас... Они никогда не были близки, но сейчас у них никого не было, кроме друг друга. Вынужденная мера, которая казалась сейчас даже большим спасением, чем найденные крошки еды, спрятанные за кухонным шкафом. *** 25 декабря. 350 г рабочим, 200 г остальным. Шесть дней до Нового года. Первое повышение пайка — вместе они смогли даже собрать небольшой праздничный стол. Саша невольно вспомнил, как они праздновали этот странный праздник раньше. До всего произошедшего. Дети тогда веселились, праздничная атмосфера пропитывала каждый уголок, стол ломился от блюд. Теперь у них не было ничего. Но он не мог смотреть на разбитых детей. Не мог позволить им погружаться в проблемы взрослых. Василиса выглядела всё хуже. То, что она отдавала весь свой хлеб детям, плохо сказывалось на здоровье. Женщина заболела. — Как же хочется, чтобы они снова улыбались... — Блондинка с грустью смотрела на собственных детишек. — Они так любили рисовать открытки. Но сейчас даже бумаги не найти, не то что карандашей... — Василиса еле закончила фразу, задыхаясь, и в итоге закашлялась. Александр хмурится. Пневмония... Люди массово умирали от неё, как и от голода. Люди просто умирали. — Бумаги и карандашей? — Невский нахмурился. У него была идея, но она... ранила в самое сердце. — Я достану. — Внутри Саша продолжал сопротивляться. Парень укутался в пальто, выходя из квартиры. *** Путь до "начальства" будто бы длился вечность. Снег лежал повсюду, усложняя путь, снег морозил щёки, падал за воротник, заставляя Сашу дрожать. Еле-еле парень всё же добрался до нужного места. — Карандаши? Саш, это несерьёзно. — Мужчина скрестил руки на груди. Он тоже выглядел уставшим, измождённым. В глазах почти не было сил. — Мне нужно для детей... У вас должны были сохраниться. Хотя бы одни. Вы же чем-то пишете... — Голос сбивался, а язык заплетался. Голод и холод стирали его прекрасную речь. Он уже и не помнил французский, по которому не скучал. — Боже... всем детям вокруг нужны карандаши. С чего ты взял, что твои — особенные? — Мужчина явно не хотел делиться. — Потому что у меня есть связи. — Александр даже и не пытался выкручиваться. — Я не прошу ничего больше. С самого начала не просил. Но мне нужны карандаши. — Стальной взгляд давал понять, что омега не планирует отступать. Парень знал, что у этого мужчины есть то, о чём он просит. — Карандаши. Срочно. — Саша скрестил руки. — В отличие от вас, у меня всё ещё есть силы. И я воспользуюсь ими не по назначению. — Откровенно врал. Он был так же слаб, как и все люди. Брюнет вздохнул, открыл ящик и кинул коробку с небольшим набором, закатывая глаза. — Иногда ты просто невыносим, Невский. Саша, наверное, давно так искренне не улыбался. Он бежал домой, чтобы исполнить свой план, чтобы порадовать малышей, так же, как и когда-то давно, в прошлой жизни. *** Бумаги ни у кого не было. В офисе администрации исписывали одни и те же бумаги по несколько раз, и их точно бы не дали. Но у Саши они были. Те, что он так и не смог сжечь. Те, что несли для него особый смысл. Александр приподнял половицу, достав оттуда старые, потрёпанные бумаги. Парень решил не перечитывать их, выходя к своей "небольшой" семье. Дети продолжали сидеть в уголочке, пока Васька и Катя старательно собирали доставшийся им хлеб, чтобы в их дом пришёл праздник. Шатен подошёл к греющимся друг об друга детям. — Для того чтобы Дед Мороз всё же навестил нас, нужно подготовить праздничные открытки. Нарисуем с вами вместе? — В глазах детишек промелькнула радость. — Да! — Малыши разобрали карандашики и принялись рисовать. Шатен нежно улыбнулся, смотря на них. "Какие же дети милые..." В груди закололо. Ерунда. Разве это важно сейчас?.. Наверное, это даже благо, что своих детей у него нет. Омега бы не хотел, чтобы кто-то мучился так же. Из раздумий Сашу вывела Василиса. Девушка подхватила омегу за руку и потащила ближе к коридорам. — Откуда ты это взял!? Шура, это хотя бы безопасно? — Взгляд карих глаз был взволнованным, а шёпот тревожным. — Связи... — Шатен опустил взгляд. — Я так и не смог сжечь письма Миши... — Омега не плакал. Поздно. Они пошли на благое дело, а это важнее воспоминаний. — Дурак... — Непонятно, за что именно женщина ворчала на него. Но явно успокоилась. Как никак, Новый год на носу. — Идём... — Саша пошёл за ней. Дети с удовольствием рисовали открытки, Катя разрезала хлеб. Немного времени до 1 января. Может быть, Новый год будет гораздо лучше? *** 500 грамм рабочим, 300 грамм остальным. Новый год действительно оказался лучше. "Дорога жизни" помогла повысить норму пропитания, улучшить жизнь людей. Трупов на дорогах стало меньше — и Саше стало немного лучше. Совсем чуть-чуть, но всё же... Женщин и детей вывозили по этому узкому пути, и омега загорелся этой идеей. Отправить девушек и детей отсюда, в безопасность, чтобы они больше не страдали так сильно... Возможно, там бы помогли Василисе с её воспалением лёгких. — Мы не можем оставить тебя одного, Шур... — Катя неуверенно смотрела на парня. Они все понимали, что это правильное решение, но и оставлять Сашу не хотели. — Поехали с нами? Думаю, учитывая твои связи, тебя тоже возьмут... Александр покачал головой. — Я не могу занять чужое место. Я не исчезну, сколько бы это всё ни длилось, я буду жив. А вам нужно уезжать... Василиса прижала к себе детей. — Мы же не прощаемся? Мы же ещё встретимся, правда, встретимся? — Малышка начала дёргать его за пальто. — Дядя Саша... Я не хочу уезжать от тебя, не хочу, не хочу... — Девчонку еле отлепили от шатена. Александр старался не показывать свою грусть. — Мы не прощаемся... Мы обязательно встретимся. — Омега взъерошил чужие волосы. — Когда всё закончится... Мы с вами снова нарисуем открытки, хорошо? Дети всё ещё плакали, никак не останавливаясь. *** Невский пошёл проводить их, старательно избегая взгляды военных. Стоило спрятаться получше. Похоже, его узнали — они о чём-то переговаривались, заставляя Сашу тревожиться. — До встречи... — Омега обнял каждого по отдельности, прощаясь. Когда девушки забрались, Александр помог загрузить детей. — Теперь всем пока... — Чтобы не показывать своё расстройство, парень развернулся, но военный схватил его за руку. — Товарищ Московский отдал приказ вывести вас отсюда. Пожалуйста, пройдёмте с нами... Шатен вырвал руку, отступая. — Передайте Московскому, что я лучше умру, чем выеду из города. К сожалению, пришлось очень быстро бежать. Он не мог бегать, и стоило попрощаться, но был шанс, что те военные поймают его и принудительно вывезут из Ленинграда. А этого омега не допустит. Даже без сил он не проиграет Москве. Даже если умрёт. *** Хлеб — 600 г (рабочие), 400 г (дети). Появились консервы, макароны, овощи (пусть и в мизерных количествах). Становилось лучше, но теперь его съедало одиночество. Братья иногда навещали, но у них были свои дела, так что омега чаще всего оставался один. Парень лежал на полу, кутаясь в пальто. Образы опять кружили вокруг. Миша, на чьих коленях лежал омега, поглаживал его по голове, шепча всякие нежности. — Думаю, я останусь ещё ненадолго... — В голубых глазах читалась безвозмездная любовь. — Хочу, чтобы тебе не было одиноко, мой Парадиз... Шатен прикрыл глаза. Он ничего не ответил. Уже смирился, что реальность перемешивалась с фантазиями, не давая продыху. Просто надо было смириться. *** 27 января 1944. Блокада снята. Хлеб — 800 г (рабочие), 600 г (остальные). Восстановлены нормы мяса, жиров, круп. Прорыв спас столько людей, все безумно радовались. Пётр вытащил Сашу на улицу, обнимая его. Вот только в глазах Ленинграда продолжала сквозить ледяная пустота. — Я рад. Правда, рад. — Наконец пришло "прекрасное далеко". Его люди получали еду, они чувствовали себя лучше. Просто предчувствие было не из приятных. *** Через пару дней в Ленинград приехал Московский. Саша с неприятием смотрел на блондина — им, явно, не стоило видеться. Желательно, больше никогда. — Невский... — Красноглазый смерил омегу строгим взглядом. — Вы герой... Ваш город многое сделал для нашей победы. — От этого взгляда хотелось спрятаться. — Но теперь... Вы заслужили отдых. — Рука задела щеку омеги и обожгла холодом, и шатен встретился взглядом с альфой. — Прошу отправиться со мной в Москву. Шура дёрнулся от этой руки. Что ещё за отдых!? Сомнительное удовольствие, если предложение идёт от Миши. — Не желаю. Лучше останусь здесь и отдохну... Блондин с грустью глянул на бывшего возлюбленного. — Прошу... Я волнуюсь, — прошептал Миша взволнованно. — Хоть немного, вылечим тебя. Ты выглядишь ужасно, словно скелет. Сейчас здесь почти никто не сможет тебе помочь... В Москве хотя бы подготовлены специальные учреждения... Александр отпрянул. Этот Михаил не был похож на себя прошлого. Слишком нежный и взволнованный, будто бы ему было не всё равно. Но Мише всегда было всё равно. — Я уже говорил, что лучше умру здесь, чем уеду. Я больше не хочу уезжать, товарищ Московский. — Он не намекал, а говорил прямо. Были причины, почему Невский больше не хотел оставаться наедине с Москвой. И они были более чем объективными. — Я не буду появляться, Шур. Я просто организую хорошую реабилитацию. — Миша попытался поцеловать Александра, но тот ударил его по щеке. — Не пытайся... Больше не пытайся. — Шатен взвесил "за" и "против". Реабилитация звучала неплохо. Ему было плохо, он не чувствовал свои руки и ноги, и даже не мог толком есть. — Если ты обещаешь, что не приедешь... — Саша сжал кулаки. — Я соглашусь. Михаил выглядел раздражённым, но кивнул. — Ладно. Тебя заберут в ближайшее время. Меня ты не увидишь. Александр прикусил губу. Омега внутри скрёбся, но Саша больше не хотел повторять тот самый опыт. *** Больница встретила его холодом и нечитаемыми лицами врачей. Было множество не самых приятных исследований, но Московского действительно нигде не было рядом. Что расслабляло. Нарушение ЖКТ не давало ему есть твердую пищу. Она отторгалась каждый раз, сколько бы его ни пытались накормить. Течки так и не приходили. Но Саше было не до них. Тело не слушалось, вес был критически низким — при росте 180 он весил 37 килограммов и почти не набирал. Всё, что удавалось делать Невскому без проблем, — спать. Процедуры вытягивали последние силы, капельницы, жидкие каши — всё это давало лишь ощущение боли в животе и тошноты. Витамины, гормоны, множественные попытки восстановить организм. Потом бесящие прогулки, массажи. Шатен не хотел ради этого вставать, но если он отказывался, его заставляли. Два года страданий дали свои плоды. Вес стал намного выше — 55 килограммов, стали появляться мышцы. Саша решил, что ему уже можно выписываться — теперь же всё было хорошо. Однако врачи упирались. "Вам ещё рано. Вес всё ещё не вошёл в норму". Что злило. А потом вселенная решила, что ему недостаточно проблем, и в палате стал появляться Московский... — Что тебе нужно? Ты же обещал не появляться. — Александр не пытался отползти, смотря в глаза напротив со смелостью. При людях блондин точно ему ничего не сделает. — Феромон альфы помогает восстановиться, — кратко ответил Миша. К сожалению Саши, он был прав. Запах, родной и любимый, отзывался болью в груди. Хотелось уткнуться в шею возлюбленного, обнять его, наконец, оказаться в безопасности, но парень головой понимал, что никакой безопасности не будет не рядом с этим альфой. — Ещё пятнадцать минут — и ты уходишь. Он больше не наивен и расплачиваться за нежность не хочет. Ведь плата за услуги Москвы слишком дорога. *** Почти шесть месяцев лечения дали свой результат. Вес вернулся в норму, а от "невроза" почти не осталось следов. Невский втихаря всё ещё прятал еду, но старался не показывать этого врачам. Его выписали. Вот только за ним приехал Миша. — Зачем? Мог бы отправить подчинённого. — Шатен садится в машину. — Я не просил тебя о помощи. Блондин кивнул. — Это не значит, что я не хочу помочь тебе... — Мотор завёлся, и они поехали. — А я хочу, чтобы ты умер где-нибудь в канаве. Не находишь, что наши желания мало совпадают? — Омега был зол и расстроен. Он успел немного остыть по отношению к Мише, но не простил его. Помощь была опасна. — Я понимаю. Но не могу себе отказать в таком удовольствии, как снова увидеть тебя. — Голос был взволнованным. — Я не думал, что... смогу увидеть тебя снова. Четыре года я не знал, жив ли ты. Это заставило меня многое переоценить... Я не могу снова тебя потерять, Шур. Больше не могу... — Голос звучал обречённо, и Александр даже поверил. Наверное, для альфы потеря связи с ним тоже была стрессом. Наверное, блондин всё же, возможно, любил его?... Просто какой-то больной любовью. Больной на голову Московский. — Ты потерял меня ещё когда сказал, что мы не пара, Москва. Тебе я был не нужен, так что поменялось? Или партия разрешила тебе завести отношения на стороне с мужчиной? — Серые глаза прожигали дыру в мужчине. — И тогда, когда взял меня силой. И тогда, когда больше не появлялся, получив желаемое. Мне продолжить? — Шур, мне очень жаль... Я не мог сдержать себя. Я не оправдаюсь, но... — Машина остановилась. — Но сейчас позволь мне ещё немного позаботиться о тебе? Пока питание не восстановится полностью? — Сомнительное предложение с сомнительными условиями. Но в них была своя правда — без альфы восстановление шло медленно и болезненно. Рядом с Мишей всё бы закончилось в разы быстрее. — Если мне что-то не понравится, я уйду. И ты не будешь меня держать... — Доверия к мужчине не было, однако практический интерес был сильнее страха. Михаил кивнул, сжимая руль. — Да. Хорошо. *** После всего Саша ненавидел Михаила по умолчанию. Он принимал помощь, ел под присмотром, терпел присутствие Москвы во время "терапии" феромоном, но не разговаривал. Лишь обменивался краткими фразами, когда его заставали за спрятанной едой, и отводил взгляд. И Миша тоже молчал. Не нарушал его личное пространство, не лез, не злился. Выглядел почти нормальным. Это... расслабляло. Омега внутри скрёбся, желая стать ближе. Когда альфа выпускал феромон, парень еле сдерживался, чтобы не прилипнуть к Москве, не уткнуться в его шею и больше не сбегать. Надежда теплилась внутри, и скоро "ненависть" стала ложью. Сколько бы шатен ни огрызался, стал позволять всё больше. Михаил аккуратно приближался. Стал готовить сам, и Саша принимал его еду. Принимал его лёгкие, случайные прикосновения. Омега успокоился, чувствуя, что альфа больше его не отталкивает. Теперь истинный был рядом, метка перестала болеть, вернулся феромон. — Ты бы простил меня? Как-то неожиданно спросил Михаил, не поднимая взгляд. Не надеялся на положительный ответ. — Нет. Никогда. — Парень скрестил руки на груди, фыркая. А ночью снова позволил себе поверить Мише. В последний раз. *** Потихоньку их жизнь налаживалась. Саша понемногу пытался подпустить Мишу к себе, но пугался каждого прикосновения. Память боролась с инстинктами. Михаил не торопил. Был всё так же аккуратен, не давил, легонько целовал в затылок. — Почему ты подпустил меня к себе снова? Блондин выглядел довольным и расслабленным. Саша фыркнул. — Ты ведь всё равно не уйдёшь... Внутри разливалось тепло. — И то верно... Крепкая рука взъерошила кудрявые волосы, и омега прикрыл глаза. Тепло... Почти как тогда. *** Первая течка пришла неожиданно. Спустя столько лет лёгкий и аккуратный шлейф дождя, старинных книг заполнял квартиру. Миша, как обычно, пришёл с работы и остановился. В нос ударила сладость, альфа хмыкнул и прикрыл дверь. Течка. Блондин снял с себя пальто, проходя внутрь. Шатен зарылся в одеяло: румяный, с потерянным взглядом, похоже, даже не понимая, где он находится. Живот Александра сводило сладкой судорогой, по ногам уже давно текло, парень потерял счёт времени. "Миша... Миша, пожалуйста..." Омега бы возненавидел свою слабость, но пока что желал лишь одного. Чтобы его альфа прижался к нему, чтобы гладил его тело, чтобы кусал плечи и метку, чтобы вошёл спустя столько лет и сделал бы Сашу своим. Похоже, в этом их мнения сходились: Московский был аккуратен и нежен, выцеловывал каждый сантиметр кожи Невского. Скучал. Безумно скучал по Сашеньке, по его Парадизу. Омега прочувствовал это, повёлся, выпуская феромоны, зовя лишь сильнее. Александр не отставал: кусал, метил, мстил за всё, что альфа успел натворить, сладко стонал, открывая шею. Омега любил его. Омега безумно сильно любил его. Как бы ни ненавидел, Миша входил в него, наполнял его, заставляя прогибаться до хруста в пояснице. "Ребёнок..." После они сладко уснули в обнимку. "Ненависть" замещалась "любовью". *** Шатен хмурился, ощущая странные изменения в организме. Феромон явно менялся, грудь стала чувствительной, омежье чутьё успокоилось и даже было радостно. Слишком. Парень предполагал, что это... "Ребёнок". Шатен смотрел в окно, и его трясло. Какие дети!? Миша только-только стал нормальным, любые изменения могли снова сделать его другим. Радоваться больно и опасно. Он хотел ребёнка, всегда хотел ребёнка от истинного, но проклятье Невского давно показало, что ему не суждено их иметь. Александр пытался прятать это от Миши. Это не могло длиться вечно. Послышался звук закрытой двери, и Ленинград напрягся. Как сделать аборт? Может, стоило рассказать правду и попробовать получить помощь Миши? Москва подошёл к нему и обнял за талию, утыкаясь в шею Невского. — Ты так сладко пахнешь... молоком. — Саша напрягся. — Тебе показалось... может, дело в прошедшей течке? — Александр повернулся к нему, ударив блондина в живот, чтобы тот лишний раз не нюхал его феромон. — Ты беременный? — Альфа послушно отпрянул, принюхиваясь к феромону Невского. — Неужели... — Похоже, блондин был безумно счастлив, в отличие от шатена. — Вовсе нет! Это... это... не то. — Парень повернулся лицом к Мише. — Я не хочу его. Не сейчас. Я ведь только восстановился... — Саша панически пытался найти объективные причины. Нельзя же сказать "я боюсь, что ты снова станешь чудовищем". — Шура! Это же... Это же чудо! Новая жизнь в честь восстановления страны! — Красные глаза так и светились от счастья, однако омега дрожал. Роды... только не сейчас. — Миш, пожалуйста, стоп. Я сейчас... не готов. Лучше давай от него избавимся?... Я знаю парочку людей, которые достанут нужное лекарство... — Омега сжался, боясь возлюбленного. — Шура... — В глазах мужчины загорелись пугающие огоньки. — Ты плохо понимаешь? Нам нужен этот ребёнок. Его появление — чудо. Сашенька... Прошу, не расстраивай меня. Омега сжал кулаки, оставляя красные следы на руках. — Я ухожу. Ты обещал, что отпустишь меня! — Шатен рванулся к двери, но альфа схватил его руку и прижал к стене. — Ситуация изменилась, Невский. Нам нужен этот ребёнок, хочешь ты этого или нет. Красные глаза сверлили Сашу взглядом. Опять повёлся. И почему Романов продолжал давать ему шансы, даже несмотря на то, что мужчина по-настоящему не менялся. *** Саша поначалу даже пытался сбежать. Причинить вред и себе, и растущему внутри ребёнку. Жизнь превратилась в день сурка: врачи, нежные прикосновения Миши, от которых не тошнило из-за потребности в альфе. Живот рос — омега впервые видел его таким большим. Врачи говорили, что с малышом всё в порядке. Что он здоров, хоть и мучал "мамочку" токсикозом и пинками, потерянными волосами и ещё кучей разнообразных последствий. А после... Злость превращалась в... любовь? Иногда парень смотрел в зеркало и поглаживал живот. Омега внутри мурчал от удовольствия, да и сам Невский проникался к чуду. Он столько лет хотел малыша от Московского. Столько раз терял, столько раз разочаровывался и думал, что у них никогда не получится. А теперь получилось. Как бы плохо и больно ни было, он стал радоваться. *** Больница пахла хлоркой и смертью. Саша лежит на холодной койке, живот рвёт от боли, а по бёдрам течёт, и он не понимает, какого чёрта происходит. Ближе к ночи пришла акушерка, и начался ад. Полночь. Потуги выворачивают кишки наизнанку. — Тужся! Он хрипит, теряя связь с реальностью. Умоляя всё прекратить, пускай ребёнок остаётся в животе, лишь бы эта боль больше не продолжалась. 3:17 утра. — Голова пошла! Жжение. Разрыв. Крик — не его, чужой, тонкий, как стекло. Младенец падает на простыню, синий, в плёнке. Саша отворачивается. — Мальчик, — бормочет врач, заворачивая комок плоти в тряпку. Саша с усталостью смотрит на красный комочек. — Михаил Юрьевич уже дал ему имя, — с каким-то торжеством произносит акушерка. — Данил. Сероглазый закатывает глаза. Даже тут всё испортил. *** Утро. Его грудь распирает — молоко, которого некому дать. Саша смотрит на ребёнка с нежностью. Данила шевелит крохотными пальцами. "Точная копия Миши". Голубые глаза, как раньше. Он отворачивается. *** Выписка. — Муж придёт? — спрашивает санитарка. Саша молча берёт свёрток, выходит в снег. — Нет. У него есть дела поважнее. На ступенях останавливается. "Оставить? Сдать? Утопить?" Малыш зевает. Парень чуть улыбается. Нет, этот малыш не виноват в том, что его отец такой... Он прижимает его к груди. И шагает вперёд — в колючий февральский свет. *** Соль на рану. Через неделю Миша заявился на порог его пустой квартиры. — Чего тебе? Решил вспомнить о ребёнке? Я думал, он тебе уже не интересен. — Шатен хмуро окинул альфу взглядом. — Саш, я просто был занят. Не ворчи. — Московский чуть толкнул его, проходя внутрь. — Я привёз немного детских вещей. В том числе бутылочки... Александр усмехнулся. — Уходи. Я не хочу тебя видеть. Ты показал, как ты ко мне относишься за этот год. — Я пытаюсь быть рядом с тобой. Пытаюсь показать, что мы снова можем быть вместе? Просто ты ещё ничего не понимаешь. Ты ещё слишком... — Красные глаза сверлили в омеге дыру, и альфа оставил всё рядом с дверью. — Ты серьёзно!? Пытаешься намекнуть на то, что я... младше тебя!? — Ребёнок заплакал, и Саша сразу повернулся в сторону малыша. — Уходи... Уходи! — Шатен вытолкал мужчину за дверь. — Просто... найди себе хоть кого-нибудь. Любого! Это не будет изменой, ведь мы больше не вместе! Дверь закрылась, и Александр скатился на пол. Любовь? Да кому нужна такая любовь... Парень забрал бутылочки и каждую разбил о стенку. Никаких подачек от Москвы. Теперь у Саши был малыш, которого нужно защищать и любить. От Миши, от мира, от постоянных выходок. Хотя бы этого ангелочка. *** Данила рос немного вредным, задорным. Его нельзя было усадить даже на секунду. Мальчик пах солнцем, детским шампунем и пылью. Опять забрался в какой-то подвал, пока бегал по улице с ребятами. — Папа! А ты почитаешь мне на ночь? Ту новую книжку! — Блондин никак не мог усесться, постоянно дёргался, никак не приступая к еде. — Обязательно, солнышко~ — Шатен аккуратно погладил сына. — Будь умничкой и кушай. Этот мальчик осветил его жизнь счастьем. Никто их не тревожил, парень успел даже пересечься с Катей. Та постарела, но была рада увидеть сына Александра. Даже иногда сидела с ним, пока Саша прогуливался в театры. Он думал, что через годик обязательно сводит Даню на какую-нибудь детскую пьессу. Сегодня омега так же вернулся ближе к вечеру. Забрал малыша у Екатерины, и пока тот с удовольствием рассказывал о пережитом дне, Александр с улыбкой кивал. Быстро уложив Даню в кровать, Саша взял книжку и принялся читать. — «Что такое счастье — это каждый понимал по-своему. Но все вместе люди знали и понимали, что надо честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, которая зовётся Советской страной». Саша не любил многие книги, которые выпустили в Союзе, но не хотел, чтобы его сын чувствовал себя гадким утёнком. Пускай он растёт по правилам этой страны. Когда Даня засопел, омега чмокнул его в лоб. Малыш привыкал к режиму с трудом, но совсем скоро его ждала школа. Александр не мог отвести от спящего сына взгляд. "Свой, родной, единственное, что осталось светлого в этой жизни". *** Дверь выбили с одного удара. Саша в панике ринулся к двери. Михаил стоял на пороге в полной парадной форме, с двумя офицерами НКВД за спиной. — Одевай его. Забираем. Саша не понял сразу. Потом понял — и мир перевернулся. — Ты... что? Михаил вошёл без приглашения. — У меня новая семья. Ему нужно правильное воспитание. — Какое ещё к чёрту правильное воспитание!? Тебя не было шесть лет! — Шатен попытался загородить квартиру. — Иди отсюда! Это мой сын, я его родил, я воспитал его... — Голос омеги срывался от страха, от возмущения, от невозможности это прекратить. — Партия велела мне создать правильную семью, Невский. Из-за этого я не могу зачать другого ребёнка... — Блондин положил руку на метку Александра, царапая её. — Мне нужен этот ребёнок. Я его забираю. Даня проснулся от шума. — Па? — Его голосок, ещё сонный, такой маленький, такой беззащитный. Данил выбежал из комнаты, чтобы броситься, ударить, защитить папу — но офицеры уже схватили его за руки. — Ты не имеешь права! — Он зарыдал, хватаясь за руки Московского. Михаил взглянул на него — и Саша увидел в этих глазах не ненависть, не злость... сожаление. — Я дал тебе шесть лет. Это больше, чем ты заслуживаешь. Одевали Данила насильно. — Я не хочу! Папа! — Мальчик цеплялся за дверной косяк, царапал руки офицеров, кричал так, что все соседи проснулись. Шатен тоже хватался за малыша, пытаясь остановить мужчин. Один из охранников выстрелил в потолок. — Следующая — в колено. Даня замолчал, испугался. — Ты... отдаёшь меня? — Он смотрел на Сашу преданными, только что разбитыми глазами. Саша не ответил. Не мог. В горле стоял ком, колючий, как битое стекло. Михаил взял Данила на руки — его сына, его кровь, его свет — и развернулся к двери. — Прощай, Шур. *** Когда дверь закрылась, Саша упал на колени. Не кричал. Не рвал на себе волосы. Просто смотрел на маленькие ботинки, оставленные Даней у порога. "Я не догнал". Саша взял свой спрятанный пистолет. Приставил к виску. Опустил. *** Вместо выстрела — тихий стук в дверь. Катерина зашла, опустив взгляд, протянула ему свёрток: — Он... забыл. Плюшевый мишка. Потрёпанный. Любимый. Саша прижал его к груди, тихо заплакав. Больше не было смысла. Никакого. Единственное, что его удерживало — попытка найти малыша. Смотреть, хотя бы издалека, как тот растёт. Что за семья его воспитывает.