От ненависти, к ненависти.

Стало так хорошо! Нет, не тихо — совершенно другое чувство, чувство эйфории... Сон больше не был нужен. Саша мог веселиться сутками! Иногда он вдыхал волшебный порошок через нос. Кажется, это называлось кокаином? Резкий холодок в ноздрях, дальше — онемение. А после по телу разливалось тепло. Сердце начинало биться как сумасшедшее, но это было не так важно: он становился гениальным! Все мысли становились ясными и такими правильными. А мир — ярким, словно вокруг сияло одно лишь солнце. Отправиться на вечеринку в опасный бар? Конечно! Перейти дорогу другой группировки? Ещё лучше! Драться Шура любил, но больше он любил стрелять. Стрелять в этих тупых людей? Шикарно! Единственное, что ему не нравилось в этом порошке, так это последующая тревога. Приходилось повышать дозу, чтобы не встречаться с этим депрессивным дерьмом. Так же весело было пробовать марки. От них исходило такое же веселье, несмотря на тошноту. Тело казалось таким чужим — руки длиннее, всё вокруг плыло, но на нём было легче решать дела. А дел было много — когда его друзья узнали про связи побольше, сразу же подняли его по «карьерной лестнице» выше. Теперь он и сам многим заправлял. А на это нужно было больше энергии! Когда дел становилось больше, он курил марихуану. Она тоже неплохо помогала в делах. Благодаря ей, омега мог не спать сутками, разбираясь с предателями, отмыванием денег, должниками и другими наркоманами. Глупый смех заставлял попавших к нему на ковёр бояться ещё сильнее. Никто не знал, чего ожидать от этого человека, а слухи разлетались по городу. А когда становилось тяжело, приходилось спать. Занудное дело, а главное — бессмысленное. Тогда Невский использовал уколы. Они помогали расслабиться и хорошенько поспать. Становилось так хорошо... Спокойно. Его слова резали, а взгляд заставлял даже матёрых бандитов опускать глаза. В его доме среди антикварной мебели теперь лежали на видных местах пистолеты. Часто приходили мужчины в спортивных костюмах — не за долгами, а за указаниями. Они слушались его, называя «шеф» или «Александр Петрович», и в их голосах сквозила не просто покорность, а страх. Ёбнутый бессмертный — его ничего не брало, зато он мог взять с тебя всё и не оставить даже нитки. Но в этом новом, жёстком мире, где он диктовал правила, существовало одно-единственное, нерушимое табу. Оно касалось Михаила. Когда в квартиру входил Москва, вся власть Александра испарялась, как дым. Под наркотиками всё было не так плохо. Он не боялся. Он чувствовал веселье, когда грубые руки сжимали его талию, а чужой член двигался в нём. Омега срывался на смех, раздражая блондина лишь сильнее. Но когда наступали небольшие периоды трезвости... Шатен боялся. Панически. Против Москвы у него не было ничего, даже небольшого контроля. Он не двигался, надеясь, что тогда всё закончится быстрее, но это не заканчивалось. Его ад после этого распространялся даже на моменты, когда было «хорошо». Или когда наступала ломка. Ему мерещились эти образы — сильные руки, боль по всему телу, от которой не сбежать. Он был у него в голове. И Саша давился, пытаясь влить в себя больше наркотиков. Это не помогало. Дверь отворилась без стука — он всегда входил как хозяин, несмотря на то что это была территория Саши. Воздух в комнате, густой и спёртый от дыма сигарет с примесью чего-то химически-сладкого, сгустился ещё больше. Михаил остановился на пороге, его мощная, подтянутая фигура заслонила свет из коридора. Александр полулежал на подоконнике, раскуривая самокрутку с беспечностью, которая была напускной, но оттого не менее раздражающей. Его движения были чуть замедлены, взгляд, скользнувший по гостю, — мутным и отстранённым. Он ухмыльнулся криво, показывая, что прекрасно осознаёт присутствие Москвы, но не намерен из-за этого менять позу. Михаил медленно выдохнул. Звук был похож на шипение пара из перегретого котла. — Ты опять под кайфом? — его голос был низким, ровным, но в нём звенела стальная струна предельного напряжения. Александр сделал медленную, томную затяжку, выпуская дым колечками в пыльный солнечный луч. — Саша, — продолжил Михаил, делая шаг вперёд. Пол скрипнул под его тяжестью. — Ты испытываешь моё терпение. Оно не резиновое. Ещё один шаг. Дистанция между ними сократилась наполовину. Александр следил за ним, как животное из засады, но ухмылка не сходила с его губ. — Не заставляй меня применять силу и стаскивать тебя с иглы насильно. Это прозвучало как последнее предупреждение. Ультиматум. И вот тогда Александр сорвался с подоконника. Он не встал, а скорее сполз на ноги, его движения были резкими. — Да я заебался, понятно? — его голос, хриплый и срывчатый, ударил по тишине. Вся напускная расслабленность исчезла, сменилась озлобленной, истеричной искренностью. Он ткнул пальцем в сторону окна, за которым лежал его город. — Страна разрушена! Экономика в говне! Что ты ещё от меня хочешь!? Я просто, блять, адаптируюсь под новое время! И тебе бы стоило... Александр сделал шаг навстречу Михаилу, его лицо исказила эмоция, не то боли, не то ненависти. — И моё имя — Шура! Ты же сам его мне дал!? Уже забыл?.. — выкрикнул он, и в этом было всё: и тоска по тому простому, уличному имени, под которым он чувствовал себя сильным, и отчаянная попытка отгородиться от того, кем он был для этого человека. Спастись. Просто спастись, защититься, сбежать хоть куда-нибудь. Михаил не отступил ни на миллиметр. Его лицо оставалось каменным, лишь глаза сузились, горя словно адский огонь. — Прекращай... — произнёс он тихо, но так, что слова повисли в воздухе тяжелее крика. В этом тихом, смертельно опасном тоне содержалось всё: приказ, угроза, презрение и та самая сила, против которой у Александра не было защиты. Это был голос, который не спорит, а констатирует. Голос, который знает, что его послушают. Саша лишь качнулся от удара, прислонился к косяку и... рассмеялся. Это был невесёлый, хриплый, почти истеричный смех, больше похожий на лай раненой собаки. — Видал? — он вытер тыльной стороной ладони проступившую на губе кровь, смотря на Михаила мутными, горящими глазами. — Видал, как твой омежка отбился от рук? Уже и по морде бьёшь? А ну-ка, ещё раз, я ведь этого и хочу! Может, добьёшь наконец, а? Или опять изобьёшь, трахнешь и закроешь где-нибудь, а потом уйдёшь, оставив тут, в этом говне, одного? Он сделал шаг вперёд, подставляясь под новый удар, его дыхание сбилось, смешиваясь со смехом. Марихуана была лишней. — Я ведь знаю, ты любишь это! Любишь, когда я ломаюсь! Так ломай! Что остановился?! Или боишься, что я всё же солью твоим подчинённым, чем ты занимался последние лет ...дцать? Не переживай, я им всё расскажу! Как ты приходишь и... Он не успел договорить. Взрыв ярости на лице Михаила был мгновенным и страшным. Он не просто ударил — он набросился на Александра, схватил его за горло и с силой швырнул на ближайший диван, всем телом придавив его, не давая пошевелиться. — Заткнись. — его голос был низким, хриплым шёпотом, полным такой ненависти и презрения, что даже сквозь наркотический туман Саша почувствовал ледяной ужас. Почему больше не помогало? Почему?... — Ты — позор. Позор для себя, для меня, для всей страны. Ты думаешь, это сила — упиться в стельку и разбрасываться словами, как блевотиной? Михаил придавил его сильнее, его лицо было в сантиметрах от искажённого гримасой лица Александра. — Ты — щенок. Испуганный, грязный щенок, который кусает за руку, потому что боится, что его снова ударят. Твоя «власть» — это карточный домик, построенный на блефе и наркотиках. И я могу разрушить его одним звонком. Саша попытался вырваться, но хватка была стальной. Смех с его лица слетел, сменившись животным страхом. Он снова оказался в том же кабинете, смотря в те же красные глаза. — Ты не Шура, — прошипел Михаил. — Ты — никто. И твоё место — вот здесь, в грязи, пока ты не научишься подчиняться. Понял меня? Саша выдохнул, и всё напряжение разом покинуло его тело. Он обмяк под Михаилом, словно тряпичная кукла, улыбаясь, словно сумасшедший. Сопротивление испарилось, сменившись ледяным, бездонным отчаянием. Он просто лежал и смотрел в потолок пустым, ничего не видящим взглядом. Хотелось плакать, злиться и смеяться. Парень поймал истерический смех. — Понял, — прошептал он хрипло, почти беззвучно. — Я понял. Михаил ещё секунду смотрел на него с холодным презрением, затем с силой оттолкнул от себя и поднялся, с отвращением отряхивая ладони о брюки, будто испачкался во что-то. — Мерзость. После блондин ушёл. А Саша съёжился на диване, обнимая колени. Действие наркотика испарилось, оставляя лишь бездонную пустоту и страх. Александр поднялся, шатаясь. Парень посмотрел в зеркало: мешки под глазами, расширенные зрачки, красные глаза, серая кожа и совершенно худощавое тело. На руках — синяки и следы от уколов, вызывающие улыбку. Нет, он точно не прекратит. Он такой красивый. Единственное, что мешало, — ёбаные волосы. Саша поднял ножницы. Чё они здесь делали? Хуй поймёшь. Нахуй эти волосы. Нахуй память о Московском — тот Московский сдох во время революции, и помнить не о чем, бессмысленно. Омега обрезал все свои кудри, счастливо улыбаясь. Так лучше. Осталось добавить деталей. Подвести глаза? Так делали только девушки... Но, да ладно. Пусть только попробуют его за это отпиздить — получат пулю в лоб. *** Упорством Соня пошла в Сашу. Так заключил Фёдор, выслушивая недовольство девочки. — Я хочу к папе... — Она скрестила руки на груди. — Я должна с ним видеться. Хотя бы иногда. И сейчас я хочу к нему. — Петр закатывал глаза. — Софья... Папа не в себе. Ему становится только... хуже. Давай ты придёшь к нему в следующий раз? — Они все тонули в этом болоте. Наркотики, преступность, убийства. От этого нельзя было спрятаться или избавиться, это становилось частью их жизни. Но не должно было становиться частью жизни Софьи. — Я хочу. Ты обещал! — Петр всё сокращал их встречи с омегой. Девочке не стоило переносить такую боль, которую переносили все они. Парень вздохнул. — Твой папа... сильно болеет. Как я иногда, помнишь? Мне тогда становится совсем-совсем плохо. А твоему папе... всегда плохо. Он очень серьёзно болеет, и мы не можем... — Папа пьёт плохие таблетки. Я помню... Но всё равно хочу! Если я буду его любить, он обязательно поправится... Правда, ведь?... — Петр смотрел в грустные серые глаза. И как ей объяснить, что в Саше и изначально не было никакой любви? А теперь... — Хорошо. Мы съездим... Ты останешься там на пару часов, ладно? И потом я тебя заберу... — Он погладил её, вздыхая. — Ура! Идём! — Софья с улыбкой убежала переодеваться. Шатен вздохнул... Как уговорить Сашу побыть хорошим отцом хоть немного? Они ехали под довольные размышления девочки. Она всё болтала и болтала, радуясь такой важной встрече. Питер открыл дверь, хмурясь и пытаясь понять, кто пришёл. — Чё вам... О... — взгляд опустился вниз. Омега увидел свою дочь. — Мелкая... И всё ещё. Чё вам надо? Петр нервно улыбнулся. — Сонечка, пройди, пожалуйста, в свою комнату, хорошо? Мы пока поговорим с твоим папой... Омега скривился. Девочка упорхнула в комнату с самой довольной улыбкой. — А теперь слушай меня сюда, "Шура". — Шатен схватил брата за чёртову фиолетовую олимпийку. — Блять... у тебя что, глаза подведены?... Что с руками... Саша... — Ну и как с таким человеком оставлять ребёнка? — У тебя все вены исколоты... Ни одного живого места... Ты решил себя грохнуть или что? — Омега фыркнул. — Я Шура. — Шура... Я не могу... — Петр опустил взгляд, стараясь взять себя в руки. — Побудь трезвым пару часов. Ради неё. Умоляю тебя... Шура скривился. — Нахуй она мне здесь сдалась? У меня своих дел хватает... — Петр ударил шатена по щеке. — Ради дочери. Твои дела подождут. Понимаешь?... Я больше ни о чём не прошу... Александр закатил глаза. — Ладно. Пиздец ты нытик, конечно... Но если так стонешь, я за ней пригляжу. Петр кивнул. — Всё. Вернусь через пару часов. Пожалуйста... не натвори ничего. И развернулся, уходя. Александр закрыл дверь. Ну и чё ему делать с ребёнком? Софья крутилась вокруг него, выводя из себя — Пап! А когда ты выздоровеешь? — Пап! А когда я смогу снова жить с тобой? — Пап, а почему ты не отвечал на письма? Эти постоянные «пап» было слишком много. Хотелось её заткнуть или затянуться хоть бы самокруткой, но было нельзя. Рядом ребёнок. — Я не выздоровею, Соф. Я буду болеть всегда, — отвечал он максимально отрешённо. — Но... почему? Почему всегда?... — Голос девочки оборвался. Она вот-вот была готова заплакать. Ну, не хотел он объяснять. Не было у него сил и желания. Пусть объясняет Петя или Фёдор. Это их головная боль. — Потому что болезнь такая. Если заразился, остаётся с тобой навсегда. Девочка замолчала. — И ты... никогда... не будешь таким же, как дяди?... — Никогда. На меня идёшь, не рассчитывай. Теперь твой папа, мама, царь и бог — Петя. Я в этом не участвую. — Софья наконец затихла. Саша закатил глаза. Уже хотелось... того самого. Как вдруг в дверь постучали. — Блять! — Омега подскочил на ноги. А Софья... Софья знала правила наизусть: услышав особый, властный стук в дверь, она должна была молча зайти в свою комнату, закрыться на щеколду и не выходить, пока не стихнут шаги. Было запрещено подслушивать или сидеть слишком близко к двери. Только на кровати или около окна. Вот и сейчас, по старой привычке, Софа подскочила. — Блять... Блять... Уходи! — Шатен обернулся на неё с самым злым взглядом, но девочка углядела... страх? Папа боялся этого человека. Всегда боялся. Она послушно забежала, как ей и было велено, и закрылась, но не смогла оторваться от двери. Сидела в страхе. И даже сквозь толстое дерево она слышала то, что ломало образ её могучего, язвительного отца. Слышала приглушённые звуки борьбы, грубые слова, а потом — тишину, прерываемую всхлипами. Она знала: Михаил делает папе больно. Москва с садистским удовольствием каждый раз возвращал Сашу в то самое состояние — апатии, боли и страха. А сейчас, сейчас ему повезло лишь сильнее. Питер не был под дозой. Он смотрел на него самым чистым взглядом за последнее время. Взглядом полного ужаса. Самым любимым взглядом Москвы. Михаил знал. Знал каждую его тайную трещину, каждую незажившую рану и нажимал именно на них с хирургической точностью садиста. Он шептал ему на ухо слова, от которых темнело в глазах, напоминая о прошлом, о его падении, о его ничтожности. Он заставлял его чувствовать себя вещью. Собственностью. И в эти моменты Саша ненавидел себя гораздо сильнее, чем своего палача, потому что его сила всё равно не давала ему отбиться или сбежать. Каким бы омега ни был сильным, здесь, под альфой, он был всё тем же — загнанным в угол, плачущим от боли. Сколько бы в нём ни было химии, сколько бы у него ни было пушек, всё было бессмысленно. А за дверью молча сидела его дочь. И он, стиснув зубы, пытался скрыть от неё этот ад. Потому что если она услышит… если она поймёт, каким жалким и сломленным он всё ещё является на самом деле… она разочаруется в нём лишь сильнее. Когда стало слишком тихо, Софья не выдержала и приоткрыла дверь. Над её отцом возвышался тот самый страшный мужчина. Казалось, они просто разговаривали. Папу больше не били. И... он сидел, вжавшись в самый угол, смотря на этого мужчину с истинным ужасом. — Ты серьёзно начал подкрашивать глаза, Саш? Какой же позор... Девочка не выдержала. Кто-то должен был защитить его. Хоть кто-то... Дядь рядом не было, а папе было так страшно... Софья вылетела из комнаты, вставая между папой и большим блондином — Не трогай его! Скоро придёт дядя Петя, и тебе не поздоровится! Саша истерично засмеялся: — Дура, блять... СОФА, ТЫ ДУРА... — Девочка готова была расплакаться. Почему папа так говорит?... Зато этот дядя застыл. — Ребёнок?... Саша, откуда чёртов ребёнок?... — Омега улыбнулся, обнимая Софью. — На улице подобрал. Знаешь, люди котов подбирают, а я детей. — Шутка альфе явно не понравилась. Блондин стал темнее тучи — Угадай. Давай-ка посчитаем, от кого в этом доме я мог залететь. Если я помечен? От того, кто игнорирует защиту, зато любит делать мне детей? — Шатен поднялся, держа девочку в дрожащих руках. Софья нахмурилась, не понимая большинство слов. — Ты закончил... уходи. Уходи... Но Михаил не двигался с места — Ты... скрывал от меня дочь!? — Тон стал железным. Казалось, Москва не побрезгует ударить Питера даже сейчас, с их дочерью на руках. — А она тебе была сильно нужна? Его собственная паника уступила место слепому, животному защитному инстинкту. — Всё, — его голос хрипел, но в нём снова зазвенела сталь. — Ты всё услышал. Ты всё понял, насколько можешь. Теперь уходи. Оставь нас. Оставь её. Насколько бы ему ни было всё равно на девчонку, она была его дочерью. Шатен поставил её за собой. Он дрожал, но отдавать ребёнка не собирался. — Саша... — Не успел Михаил закончить, как Александр более строго произнёс: — Уходи, Московский. Ты получил то, что хотел. Это моя дочь и только моя. Красноглазый схватил его за руку с такой силой, что послышался треск, и шатен согнулся от боли, смотря на Мишу с тем же взглядом: страх, вперемешку с горящей в глазах ненавистью. Это его ребёнок. Это опасность для его ребёнка, и он отстоит её. Хотя бы её. — Невский... Ты же понимаешь, что случится из-за этого? — Холодный взгляд перевёлся на Софью. — Не при ребёнке. Михаил отпустил руку, разворачиваясь. — В следующий раз. Альфа покинул квартиру, а Шура упал на колени, задыхаясь. Софья не понимала, что ей делать — Папа! Папа, что случилось!? — Маленькая девочка не выдержала и расплакалась. Питер пытался сконцентрироваться на ней. На её голосе. Омега аккуратно прижал её к себе одной рукой, всё ещё тяжело дыша — Ну и чего плачем? Всё хорошо... Всё нормально... — Парень не знал, кому он это говорит — себе или дочери. Девочка уткнулась ему в плечо, и Саша даже не злился. Маленькая и такая глупая. Разве у неё получилось бы отбиться от Михаила? Это вызвало улыбку. Действительно, дурочка. — Он... он п-правда мой... папа?... Почему он тебя о-обижает?... Зачем делает больно... — Шатен гладил её по спине. — Правда... Просто он тоже больной. Только по-другому. Такие вот у тебя непутёвые родители... — Я не хочу, чтобы он был моим папой... — Я тоже не хочу. Но, к сожалению, родителей не выбирают. — Страх никуда не исчез. Саша прекрасно знал, что из-за ребёнка его не ждёт ничего хорошего. Он продолжал дрожать, а мысли всё путались. Саша не мог держаться так долго. На теле всё ещё ощущались синяки и омерзительные прикосновения альфы... Надо было забыться. — Поиграй одна. Хорошо? — омега встал и поставил дочку на пол. Он прошёл в свою спальню — там было больше всяких «радостей». Он набрал в шприц всё подряд. Смешал несовместимое в одной мутной смертельной жидкости. Его руки не дрожали. Внутри него была только ледяная, всепоглощающая тишина. Он посмотрел на дверь, за которой осталась его дочь. На секунду в его глазах мелькнула агония — он бросал её. Одну. Снова. Но, омега ввёл себе эту гремучую смесь. Лёг на кровать, глядя в потолок. Спустя несколько минут до неё донёсся шум, звук открываемого ящика, лязг стекла. Потом — абсолютная тишина. *** Минуты тянулись, превращаясь в вечность. Сердце девочки бешено колотилось, предчувствуя недоброе. Она подкралась к его двери, прислушалась. Ни звука. Не было даже привычного тяжёлого дыхания или храпа. Была мёртвая, пугающая тишина. — Папа? — постучала она тихонько. Ответа не последовало. Она нажала на ручку. Дверь не была заперта. Он лежал на кровати на спине. Рука безвольно свесилась с края, пальцы разжались. На полу валялся шприц. Его лицо было неестественно бледным, почти серым. Губы приобрели синеватый оттенок. Он не дышал. — Пап, что ты тут делаешь? Вставай же... Она бросилась к нему, стала трясти его за плечо, хлопать по щекам. — Пап, не притворяйся! Это не смешно! Его голова безжизненно болталась. Он был холодным. — Папа, проснись! Пожалуйста, проснись! Ну пожалуйста! — Слёзы душили её, перехватывая дыхание. Девочка упала на колени рядом с кроватью и схватила его холодную руку, прижимая её к своей щеке. — Открой глаза! Посмотри на меня! Я же тут... Она говорила это снова и снова, рыдая, умоляя, целуя его неподвижные пальцы. Мир сузился до размеров этой комнаты, до этого холодного тела на кровати и всепоглощающего чувства, что земля уходит из-под ног, и спастись уже не на что и не на кого. — Я... буду хорошей! Я обещаю! Я всегда буду убирать свою комнату и есть всю кашу! Просто проснись! Я... я больше никогда не буду просить к себе! Ты можешь оставаться тут, только проснись... Папа... пожалуйста... пожалуйста... проснись... Она осталась одна со своим самым большим страхом. И этот страх стал реальностью. Папина болезнь забрала его. Софья и не заметила, как в квартиру зашёл Пётр. Как он хмуро позвал сначала Сашу, а потом и её саму. Как он с ужасом подбежал к холодному телу Саши, проверил пульс, сказал что-то из тех самых неправильных слов, как вызвал Скорую, как позвонил Фёдору. Как он оставил её одну, уехав с Александром... Фёдор бросил все свои дела и примчался к племяннице. Девочка сидела на краю дивана и молча смотрела в одну точку. Её лицо было бледным, слёзы давно высохли, оставив лишь солёные дорожки на щеках. Федя сейчас двигался тихо и осторожно, будто боялся разбудить кого-то. Он сварил крепкий сладкий чай и поставил кружку перед ней. — Выпей, Солнышко, согреешься, — его голос, привыкший командовать и ругаться, сейчас звучал непривычно мягко. Она молча взяла кружку дрожащими руками, но не пила, просто грела ладони. Фёдор тяжело опустился рядом, кровать жалобно прогнулась. Он смотрел на неё, на её потерянное лицо, и его собственное сердце сжималось от тяжёлого предчувствия. — Сонь, — начал он осторожно, — ты должна быть сильной. Это очень важно. Скажи дяде... не случалось ли чего необычного перед... ну, перед тем, как это случилось с папой? Может, кто-то приходил? Или он куда-то ходил? Может, что-то говорил? Софья медленно перевела на него взгляд. Её глаза были огромными и пустыми. — Приходил тот плохой человек, — тихо, почти шёпотом, выдавила она. Федя замер. Все его внутренности сжались в один тугой, холодный узел. Москва. Конечно. — И что?.. Что было? Они ругались? — он старался говорить спокойно, но в его голосе проскользнула тревога. Девочка кивнула, снова уставившись в кружку. — Они кричали. Очень громко. Папа плакал... Тот человек его бил... — её голосок дрогнул. — А потом... потом папа сказал... что тот мужчина... тоже мой папа. Она произнесла это так просто, так прямо, что у Феди перехватило дыхание. Он закрыл глаза на секунду, сдерживая проклятие. Так он и знал. Московский доберётся до всего, чтобы разрушить. — А потом тот дядя ушёл, — продолжила Софья, — а папа... папа пошёл в свою комнату. И потом было тихо. Очень тихо. Она замолчала, и в тишине комнаты её последние слова прозвучали как приговор. Федя представил эту картину с мучительной ясностью: сломленный Саша, оставшийся наедине с открывшейся перед дочерью правдой, с болью, которую он не мог вынести. И его отчаянный, последний выбор. Он тяжело вздохнул и положил свою большую, грубую ладонь ей на голову. — Всё, ясно, родная. Всё, не надо больше. Всё будет хорошо... Но он сам не верил в эти слова. Он знал, что ничего хорошего уже не будет. Призрак в виде Московского пришёл и добил то, что оставалось от его брата. И теперь он, Федя, должен был разгребать последствия. Но тишина быстро превратилась в тихие всхлипы. — Это... это я виновата, да? — По щекам малышки снова потекли слёзы. — Это потому что я напросилась приехать?.. Поэтому папа... умер? — Её голос дрожал, и девочку трясло. Фёдор обнял Софью. — Нет, вовсе нет... ты ни при чём. Папа не умер. Просто сильнее заболел... Но он обязательно выздоровеет! Всё будет хорошо, Малышка... — Он был сам готов поджечь Москву, чтобы она больше не плакала. Чтобы Саша не делал этого с собой. Чтобы в их маленькой семье наступил хоть какой-то мир. *** Больничная палата была похожа на аквариум с молочным стеклом — стерильная, залитая неестественно ярким светом, от которого болели глаза даже сквозь веки. Воздух был густым и тяжёлым от запаха антисептика, перебивающего сладковатый дух смерти. Саша лежал неподвижно посередине белой койки. Его тело, обычно такое живое и нервное даже в покое, теперь было безвольным и холодным. К лицу, бледному как воск, были приклеены датчики, а к руке введена капельница, словно пытавшаяся влить в него каплю жизни. Его грудь едва заметно поднималась — неглубоко, прерывисто, будто механизм, вот-вот готовый остановиться. Каждый вдох давался с тихим, хриплым звуком, больше похожим на стон. Рядом, сгорбившись на слишком маленьком для его комплекции пластиковом стуле, сидел Пётр. Он не плакал. Он просто сидел, вцепившись пальцами в колени, и не отрывал взгляда от брата. Его собственное лицо было серым от усталости и бессильной ярости. Время от времени его взгляд метался на монитор, где прыгала кривая сердечного ритма — неровная, слабая, предательская. — Держись, блять, — хрипел он время от времени, почти беззвучно. — Держись, чёрт тебя дери. Выкарабкаешься — убью своими руками. Самолично. Врач, молодой и уставший, с тёмными кругами под глазами, зашёл проверить показания. Пётр резко вскочил, перегородив ему дорогу. — Ну что? — его голос прозвучал грубо, но в нём слышалась тревога и надежда. — Он вытянет? Врач вздохнул, избегая прямого взгляда. — Передоз был запредельный. Смесь всего, что только можно. Сердце чудом выдержало. Сейчас мы промыли кровь, поддерживаем функции... Дальше — как организм сам захочет бороться. Шансы есть. Но... — он сделал паузу, подбирая слова. — Но даже если он выкарабкается, последствия для нервной системы, для мозга... могут быть очень серьёзными. Он мог нанести себе непоправимый урон. Пётр молча кивнул, сжав челюсти так, что выступили желваки. Он понял. Его брат, тот самый блестящий, язвительный ум, мог превратиться в овощ. Или в кого-то совсем другого. Это была лотерея, в которую он не хотел играть. А Саша устроил им русскую рулетку. Он снова опустился на стул и взял безвольную, холодную руку Саши в свою. Она была такой же изящной, как и сто лет назад, но теперь — мёртвенно-бледной и безжизненной. — Дурак, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Ну что ты сделал-то? А? Кому доказал? Ему? Да ему сейчас хоть трава не расти, у него в голове-то ветер гуляет! А она... она там, одна, ревёт. Из-за тебя. Он говорил это тихо, яростно, пытаясь достучаться до того, кто был где-то очень далеко. Он гладил его руку своими шершавыми, в порезах и татуировках пальцами — неловко, по-братски. Он сидел так часами, вглядываясь в малейшую перемену на его лице, слушая каждый хриплый, трудный вдох. Он был мостом между Сашей и миром живых, единственной нитью, которая могла бы вытянуть его обратно из тьмы. И он не собирался эту нить отпускать. Даже если тому, кто вернётся, уже никогда не стать прежним. *** Два дня в квартире витало ощущение подвешенного состояния. Братья менялись, как в дозоре: пока один сидел у постели Саши в больнице, другой возвращался к Софье, пытаясь наладить подобие жизни. Они приносили продукты, грели ей еду, молча и неуклюже пытались утешить. Софья сидела в своей комнате или бродила по квартире, как призрак. Она отказывалась уезжать, цепляясь за стены, за вещи отца, как за последний якорь. Еда стояла нетронутой, а её глаза были огромными и пустыми, будто она всё ещё находилась в той комнате. На третий день, когда в квартире был Федя, раздался резкий, уверенный стук в дверь — не такой, как у почтальона или соцработника. Тяжёлый, властный, знающий. Федя, хмурый, пошёл открывать. На пороге стоял Костя. Его лицо, обычно хранившее усмешку где-то в уголках губ, сейчас было жёстким, как камень. Глаза, мгновенно оценив обстановку, нашли испуганно выглядывавшую из комнаты Софью. Он молча снял пальто, бросил его на стул и, не говоря ни слова Феде, прошёл прямо к девочке. Он опустился перед ней на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне, и его руки мягко сомкнулись на её плечах. — Соня, — его голос был низким, глухим. Он тоже волновался. — Я здесь. И это простое «я здесь» подействовало на неё сильнее всех уговоров и чаёв. Её нижняя губа задрожала, глаза наполнились слезами, которые она так храбро сдерживала все эти дни. Она не бросилась ему на шею, а просто упёрлась лбом в его плечо, и её маленькое тело затряслось от беззвучных, наконец-то вырвавшихся наружу рыданий. Костя не суетился, не гладил её по голове. Он просто держал её, давая возможность выплакать всё накопившееся отчаяние, принимая её боль на себя. Через несколько минут, когда рыдания Софьи поутихли, Костя мягко отпустил её и поднялся. Его взгляд встретился с взглядом Феди. — Как он? — спросил Костя коротко, без предисловий. — Жив, — хрипло ответил Федя. — Только и всего. Врачи говорят, последствия... для мозга... неизвестно. Костя, он... — Федя скомкал слова, сжав кулаки. — Москва приходил. Всё выложил. Про всё. Про неё. По лицу Кости пробежала тень. Он резко кивнул, сжав челюсти. — Я так и понял. Где Пётр? — В больнице. Сменить его, отвезти еду. — Хорошо. Я здесь. Вези меня к нему, — распорядился Костя. Он повернулся к Софье, которая смотрела на него заплаканными, но уже не такими пустыми глазами. — Сонь, собирайся. Поедешь со мной. Навестим папу. Эти слова давали ей то, в чём она больше всего нуждалась, — возможность быть рядом с отцом. И впервые за три дня в её взгляде появилась не просто надежда, а твёрдая уверенность. Федя нахмурился, его черты исказило беспокойство. — Костя, ну что ты... — он понизил голос, кивнув в сторону Софьи. — Ребёнка тащить в эту... в эту палату скорби? Он же под аппаратами, не в себе. Она и так напугана! Ей это только хуже сделает! Но Костя лишь твёрдо посмотрел на него. В его взгляде не было спора — была непоколебимая уверенность. — Она не ребёнок, Федя. Она — его дочь. И она уже видела кошмар похуже, когда нашла его бездыханным на кровати. Прятать от неё правду — всё равно что оставить её одну в тёмной комнате и сказать, что монстров нет. Она их уже видела. Лучше быть рядом, когда она увидит, что с ним стало. Лучше, чтобы она знала. Он повернулся к Софье, которая слушала, затаив дыхание, ловя каждое слово. — Ты хочешь увидеть папу? — спросил он прямо, без уловок. — Ему сейчас очень плохо. Он будет не таким, как всегда. Он может тебя не узнать. Ты готова это увидеть? Софья, не колеблясь ни секунды, кивнула. В её глазах читалась не детская решимость. Страх был, да. Но сильнее страха было желание знать. Быть рядом. Федя лишь раздражённо махнул рукой, понимая, что его не слушают. — Ладно, чёрт с вами. Только я предупреждал. *** Дорога до больницы прошла в гнетущем молчании. Софья прижалась к окну, смотря на проплывающие улицы, которые теперь казались чужими и безразличными. Когда они вошли в палату, Пётр, дремавший на стуле, вздрогнул и поднялся. Его усталое лицо выразило удивление при виде Кости и девочки. — Вы что сюда... — начал он, но замолчал под тяжёлым взглядом Кости. И тогда Софья увидела его. Она замерла на пороге, вцепившись в косяк двери. Её папа лежал неподвижно, бледный, как свеча, опутанный проводами и трубками. Монотонный писк монитора единственный разбавлял мёртвую тишину. Его веки были полуприкрыты, и сквозь щели не проглядывало ни капли осознанности. Он дышал тихо и часто, и каждый вдох давался с усилием. Это было страшно. Страшнее, чем она могла представить. Но Костя не дал ей отпрянуть. Он мягко подтолкнул её вперёд, к самой кровати. — Иди к нему. Говори с ним. Он может слышать. Софья сделала несколько неуверенных шагов. Её рука дрожала, когда она протянула её и коснулась его холодной, неподвижной ладони. — Пап? — её голосок прозвучал тихо, испуганно. — Это я... Соня. Она смотрела на его лицо, ждала хоть какого-то признака, что он узнаёт её. Но его лицо оставалось каменной маской. И тогда она расплакалась. Тихо, без истерики. Слёзы текли сами по себе, капая на больничное одеяло. — Прости... — прошептала она. — Прости, что не уберегла тебя... Прости, что я есть... из-за меня... Костя, стоявший сзади, положил ей на плечо свою тяжёлую, тёплую ладонь. — Он не из-за тебя, — сказал он твёрдо. — Он из-за него. Из-за нас. Ты — единственное хорошее, что у него было. Костя позволил ей поплакать, не уводя. Он знал, что ей нужно это видеть. Нужно пройти через эту боль, чтобы не бояться её потом. Чтобы не рисовать в воображении ничего худшего, чем было на самом деле. Федя и Пётр стояли молча, потупив взгляды. Они понимали, что Костя, как всегда, был прав. Иногда лучшая защита — это не спрятать от правды, а пройти через неё вместе, держась за руку. *** С приездом Кости в квартире воцарился иной порядок. Не тот хаотичный, полный тревоги, что был с братьями, а суровый, но прочный уклад. У Сони появился строгий график с трёхразовым питанием, временем на уроки и отбоем в полдесятого. Костя дал ей то самое ощущение безопасности. Он отпустил Петра и Фёдора по делам, позволяя им отойти от всей этой ситуации. Его дома ждали свои неразрешимые дела. Его банда, взгляд таких любимых, но чужих глаз, от которых пришлось отказаться. Лучшая подруга, перед которой тоже пришлось закрыть дверь, чтобы больше не связываться. Но всё это меркло перед холодным телом лучшего друга. Каждый раз при смерти делал Сашу всё более уязвимым. Но шатен больше не выдерживал. Михаил, блять, Московский, разрушал всё сильнее и сильнее, будто бы никак не мог насытиться Сашиными страданиями. По ночам, когда девочка засыпала, с него спадала броня. Он оставался один в гостиной с глазу на глаз с призраками прошлого и тяжким грузом настоящего. Он сидел в кресле Саши, том самом, с которого тот обычно смотрел в окно когда-то давно. На подоконник, на котором Питер курил и смотрел куда-то вдаль. Иногда к нему приходила Нева. И альфа не мог отпустить эти образы. Не мог принять, что когда-нибудь от Саши ничего не останется. Возможно, даже сейчас. Что когда-нибудь он не сможет пережить свои страдания и... погибнет. Что город разрушат. Всё что угодно. Он представлял себе лицо жестокого тирана, что ломал Сашу годами. Он представлял, как его кулак со всей силой, накопленной за века, встречается с этим высокомерным лицом. Как кость трескается под ударом. Как кровь заполняет эти холодные, ничего не чувствующие глаза. Ему до физической боли хотелось найти его. И отплатить ему той же монетой. Сломать. Уничтожить. Заставить почувствовать всё, что чувствовал Саша. Показать, что не только он здесь может убивать и приказывать. Это был не просто гнев за друга. Это была ярость за поруганную красоту. За ту нежность, что была когда-то между истинными и что была растоптана в грязь. За то, что от блестящего, остроумного Петербурга осталась эта сломленная, умирающая в больнице тень. Он смотрел на дверь в комнату Софьи. И ярость сменялась жгучей, всепоглощающей жалостью. К ней. К её отцу. Ко всем им, застрявшим в этом бесконечном кошмаре собственного бессмертия. Костя чувствовал только ледяную, беспощадную ненависть к тому, кто довёл его лучшего друга до такого конца. *** Прошло несколько недель. Несколько трудных недель в жёстком режиме для них четверых. Врачи уже готовились к худшему: к жизни на аппаратах, к вегетативному состоянию. Они качали головами, говоря братьям и Косте, что мозг, должно быть, пострадал необратимо, что такие дозы не проходят бесследно даже для самого крепкого организма. Но они не учли важного фактора: У городов была своя регенерация. И она не останавливалась, несмотря на ситуацию. Саша проснулся. Не сразу, не в один миг. Сначала это было лишь слабое движение пальцев, на которое тут же отреагировал дежурный у кровати Пётр. Потом — тихий, хриплый стон. И наконец — открытие глаз. Мутных, невидящих, наполненных лишь животным страхом и физической болью. Но — открытие. Восстановление шло с ошеломляющей, пугающей врачей скоростью. Через несколько дней он уже мог сидеть, через неделю — говорить отдельные слова. Врачи разводили руками, называя это чудом. Но вслед за этим шли предупреждения, суровые и безапелляционные: организм выжил, но исчерпал все свои ресурсы. Любая следующая попытка будет последней. Регенерация может и не помочь. Вы понимаете? Саша соглашался. Саша кивал. Его лицо было непроницаемой маской. Он понимал. Ему было всё равно. Как только его выпустили, он не поехал домой. Поехал на «хату», ту самую квартиру, где хранились его запасы и где его ждали дела. Он нырнул в свою обычную жизнь, как в ледяную воду, чтобы задохнуться в ней и забыть, игнорируя все возгласы братьев, просящих хотя бы ненадолго прекратить. Было плевать и на них, и на Костю. Он не желал их слушать. Он снова стал «Шурой» — язвительным, жёстким, беспощадным боссом. Он с удвоенной энергией бросился в криминальные разборки, в погоню за деньгами, во всё, что могло заглушить голос в его голове. Он травил себя наркотиками, но теперь осознанно. Ему дали надежду на «окончание» этого пиздеца, и омега планировал воспользоваться этим на все сто. Он шёл на риск с пугающей безрассудностью, будто проверяя на прочность предупреждение врачей. Он окружал себя людьми, шумом, опасностью — лишь бы не оставаться наедине с тишиной. Больше никогда не оставаться с ней наедине, не бояться возвращения Москвы и не думать, каким будет наказание. *** Спустя ещё несколько недель его «обычной» жизни произошло ещё одно дерьмовое событие. Саша сидел на подоконнике в гостиной, ощущая знакомую дрожь в пальцах — ломка подбиралась, а новой дозы под рукой не было. Воздух в квартире был пропитан запахом старой пыли, дешёвого табака и чего-то кислого. Какая-то дерьмовая шутка? Очередной привод мелкой? Вот только когда открыл дверь, произошло что-то похуже, чем приход дочери или очередная лекция от брата. — Ебучий случай... На пороге стоял Михаил. Михаил Московский своей персоной, с каким-то букетом роз и... потерянным взглядом. Потерянным взглядом голубых глаз. Голубых. Александр не видел их так давно, что забыл о том, что они существовали, думая, что это его личный бред. Тот Михаил входил, как хозяин, с холодной уверенностью в каждом движении, зная, что будет делать с Романовым и в каких позах. Этот... стоял растерянный, с потерянным, почти детским выражением лица. В его глазах, обычно ледяных и пронзительных, была какая-то пустота, недоумение. А в руке он сжимал дурацкий букет. И этот жалкий, нелепый жест с цветком обжёг Сашу больнее, чем плевок в лицо. Это была какая-то изощрённая, садистская насмешка? Откуда у Москвы такая фантазия? — О... простите... — этот голос. Тот же тембр, но без привычной металлической ноты. Без угрозы. Что-то странное, вызывающее мурашки, пробегающие по спине. Что за пиздец? — Я... я искал Сашу. Александр Романов здесь ещё живёт?... Мир перевернулся и замер. В ушах зазвенело. Александр Романов. Это имя из другой жизни. Из тех времён, когда всё было иначе. Когда он сам был другим. То чужое время, совершенно незнакомое для Шуры. Ситуация была бредом из-за ломки? Истерика начинала подступать к горлу. — Александр Романов? — его собственный голос прозвучал чужим, пропитанным желчью. — Его тут нет. Только я. И тебе здесь не рады. Уходи. Он видел, как Михаил делает шаг вперёд, и его тело среагировало раньше сознания — он отпрянул, сердце бешено заколотилось, дыхание перехватило. Инстинкт самосохранения, выдрессированный годами насилия, кричал об опасности. Этот жест, эта протянутая рука — прелюдия к боли. Всегда. — Сашенька?... Зачем ты врешь?... — Мне нужно поговорить... Я почти ничего не помню... Блондин казался ещё более озадаченным. Будто бы действительно искал того, кого уже столько лет не существовало. «Не помнишь?» Мысль пронеслась, как раскалённая игла. Удобно. Снова играешь? Снова хочешь всё начать с чистого листа, смахнув всё, что было, как пыль? — Не подходи! — его голос сорвался на высокий, испуганный визг, голос того самого затравленного существа, которым он стал. — Не тронь меня. Уйди. Просто уйди... Он видел недоумение на лице Михаила. И это недоумение было омерзительным. Оно означало, что тот действительно не понимал. Что для него это — первый раз. А для Саши — тысячный. Он был заперт в аду, от которого его мучитель просто... вышел и забыл. Как это вообще возможно? И когда альфа опустил букет, Саша увидел в этом не жест капитуляции, а новую уловку. Обезоруживание. Притворную слабость? Что угодно, кроме столкновения с правдой. — Я не хотел напугать... Парадиз... Почему ты так реагируешь? — Враньё! — крик вырвался из самой глубины души, рваный, надорванный. — Ты всегда этого хотел! Всегда! Играешь в добренького? Новая игра, да? Чтобы я снова... чтобы я... Он не смог договорить. Перед глазами поплыли картинки — прикосновения, боль, унижение. Его стошнило бы, если бы в желудке было что-то, кроме алкоголя и химии. Он схватился за голову, пытаясь выдавить из себя этот кошмар. Очередное издевательство, наказание за скрытую дочь? — УБИРАЙСЯ! — Сашенька, я правда ничего не помню... Давай поговорим?... Шатен рассмеялся. Почти поверил. — Ты правда всё забыл, Московский? Как удобно... Вот только у меня так не выйдет. Так что не мешай... Просто съёбись, если не планируешь меня выебать или прибить. Или ещё что-нибудь извращённое, как ты любишь! — О чём ты говоришь?... Саш... Я... Он захлопнул дверь перед самым носом блондина и прислонился к ней спиной, медленно сполз на пол. Слёзы текли сами по себе, беззвучно, истощая и без того опустошённое тело. Его трясло. Не от ломки. От страха. От ненависти. От осознания, что даже потерявший память, этот человек всё равно остаётся для него самым страшным кошмаром на свете. И единственное спасение — это бежать. Или умереть. Он сидел на холодном полу своей проклятой квартиры, слушая, как за дверью удаляются шаги, и чувствовал, как его новая, жестоко выкованная личность «Шуры» трещит по швам, обнажая того самого сломленного, вечно испуганного мальчика, которым он всегда был внутри. Забыться. Забыть этого человека, свой кошмар, этот жёсткий обманный манёвр... Александр накинул пальто и вышел, высматривая Михаила, чтобы случайно не наткнуться. Нужно было найти дозу. Срочно.