От ненависти, к ненависти.

Если бы Миша собирал коллекцию самых отвратительных утренних пробуждений, это заняло бы почетное первое место. Ни привычных очертаний спальни, ни уютной прохлады подушки. Вместо знакомых покоев — чужая, враждебная комната. Вместо шевелюры, щекочущей шею, — какая-то короткая, неуклюжая стрижка, будто его остригли наспех и против воли. Мысль работала медленно, сквозь вату: «Сон? Галлюцинация? Чья-то дурацкая шутка?» Окружающая обстановка напоминала уродливую пародию на «будущее» из дешевого романа. Но с каждой секундой становилось яснее: это не сон. Это — реальность. Чуждая, вывернутая наизнанку, но реальность. В этом мире не было людей — лишь их бледные тени. Не было и одежды, лишь карикатура на нее. За окном по дорогам ползли не кареты, а неуклюжие, бесформенные коробки, и самое жуткое — они обходились без лошадей. Блондин отшатнулся от него, словно обжёгшись. Кто-то постучал, и альфа еле разобрался, как открывать чертову дверь. Перед ним стоял довольно молодой парнишка, лет двадцати. — Михаил Юрьевич... — Гость сжался, будто панически боялся Мишу. — Вы не пришли на работу... Вам нездоровится? Блондин нахмурился, и юноша отступил на шаг назад, вызывая в Мише ещё большее непонимание. — Да... думаю, да. — Не объяснять же незнакомцу, что он понятия не имеет, что происходит. — Можешь проводить меня? Я сегодня очень плохо себя чувствую. Думаю, сам не дойду. В глазах, видимо, подчинённого промелькнул истинный ужас. Что такого плохого в этой просьбе? Ощущение, будто он этого человека на казнь отправляет. Мужчину всё же довели до его рабочего места. Он послушно терпел все расспросы о самочувствии, однако, как только не выдержал и чуть повысил голос, человек резко замолчал, рассыпаясь в извинениях. Кабинет выглядел относительно прилично, но незнакомо. Странные портреты незнакомых людей, не менее чудаковатое оформление. На столе — множество бумаг (неудивительно) и календарь. «1991». Внутри сердце упало и совершило несколько кульбитов. «Какой девяносто первый!? Был же...» А какой, вообще, был год? Обрывки воспоминаний прорезались, словно из-под толстого стекла, но никак не собирались в полноценную картину. Мир изменился, а Миша — нет. Миша вообще не понимал, что происходит. Где его близкие? Если бы он был болен, рядом обязательно был бы Саша... Даже во время той лихорадки, того сожжения, он не оставлял его ни на секунду. А теперь... Теперь рядом не было никого. Блондин постарался взять себя в руки и прочитать хоть что-нибудь, но знакомые слова тонули в море незнакомых, странных буквенных сочетаний. Легче не становилось. — Да, черт возьми! — Голубоглазый ударил по столу, раскидывая важные документы. «Кому они нужны?! Какая работа, когда я даже не знаю, в порядке ли Саша? Камалия? Хоть кто-нибудь? Где они?» И почему он сам пропустил столько лет??? Не зная, что делать, блондин решил поехать к кому-то, кто мог бы объяснить происходящее. Мужчина вышел из кабинета, уставившись на подчинённого. — Хочу посетить Санкт-Петербург. Парень вздрогнул. На его лице отразилось сожаление. — Вы... к Александру Петровичу?.. Блондин кивнул. «Да что со всеми этими людьми не так? Почему они меня так боятся?» Голос юноши стал тише: — Хорошо... Я куплю вам билеты на поезд... Поезд? Уже неплохо. — И... — Миша задумался. Как же это спросить? — Мне нужен его адрес. Я... перепил и забыл. *** Поезда были другими. Всё было другим: одежда — не только его собственная, но и чужая; темы для разговоров; даже адрес. Альфа зашёл в цветочный ларек, чтобы спросить у продавщицы, куда идти. И заодно принести Сашеньке цветы. Тот ведь их любил... Довольно сильно. Внутри было бедно, но чисто. Лишь пара красивых букетиков и уставшая девушка. — А? Это в центре. То зелёное здание, у которого стена крошится. Вы поймёте... Рядом ещё два перекошенных дома. Не заблудитесь... Слова о разрушенных домах вызвали внутри тревогу. «Дома разрушались? Саше было больно. Наверное, очень больно...» Блондин пошёл быстрее по указанному маршруту. Почти бежал. «Надо узнать, всё ли в порядке... Саши не было, у Саши рушились дома, а его не было рядом. Вдруг тот болен? Не может встать с постели? Вдруг... время его Сашеньки заканчивается?...» Подъезд больше походил на развалины, чем на жилой дом. Михаил осматривался, и тревога нарастала с каждой секундой. Альфа постучал в дверь и застыл в ожидании, надеясь увидеть... Сашу. «Ебучий случай...» — произнёс человек, открывший дверь в убитую жизнью квартиру. Михаил замер на пороге, совершенно теряясь в догадках. Его Саша так любил дворцовые комнаты, красивые резные стены... Неужели... неужели он мог теперь жить здесь? Альфа сжал букет так, что стебли хрустнули. Запах старого дерева, пыли и чего-то сладковато-химического ударил в нос. Парень стоял в глубине коридора, прислонившись к косяку, и смотрел на Михаила не просто с ненавистью. С животным, первобытным ужасом. Его лицо, исхудавшее до неузнаваемости, покрылось мертвенной бледностью; глаза расширились, словно видели призрак. Он сжался, будто готовясь к удару. — О... простите... — Миша отказывался верить, что это его возлюбленный. Может, просто кто-то очень похожий? Кто-то из родственников, кому резко стало хуже? — Я... я искал Сашу. Александр Романов здесь ещё живёт?... — Александр Романов? — Голос человека напротив прозвучал чужим, пропитанным желчью, но... до боли знакомым. — Его тут нет. Только я. И тебе здесь не рады. Уходи. Михаил сделал шаг вперёд, его собственное сердце бешено колотилось от непонимания. — Сашенька?... Зачем ты врёшь?... — Он протянул руку в аккуратном жесте, стараясь не напугать злого... уставшего?.. омегу. Реакция была мгновенной и ужасающей. Саша — потому что это, без сомнения, был он — отпрянул, как от раскалённого железа. Его рука инстинктивно поднялась, прикрывая лицо. — Не подходи! — его голос сорвался на визгливый, панический шёпот. — Не тронь меня. Уйди. Блять, просто, уходи... Этот ужас в дрожащем чужом голосе был в разы хуже всех реакций подчинённых за сегодня... «Почему? Почему его Саша, его нежный и красивый омега, его Парадиз, так его боится? Чем этот Михаил успел его обидеть и напугать настолько сильно? Он же... всегда окружал его любовью и лаской. Даже сейчас ему хотелось аккуратно обнять шатена, зарыться лицом в его кудрявые волосы и нежно гладить, пока эта чужая истерика не уйдёт». — Я не хотел тебя напугать... Парадиз... Почему ты так реагируешь? — Враньё! — крик прозвучал оглушительно и был ещё более чужим. — Ты всегда этого хотел! Всегда! Играешь в добренького? Новая игра, да? Чтобы я снова... чтобы я... «Какие игры? В какого "добренького"? Что он вообще творил?» — УБИРАЙСЯ! — Сашенька, я правда ничего не помню... Давай поговорим?... — Ты правда всё забыл, Московский? Как удобно... Вот только у меня так не выйдет. Так что не мешай... Просто съебись, если не планируешь меня выебать, прибить или ещё что-нибудь извращённое, как ты любишь! — О чём ты говоришь?... Саш... Я... Дверь захлопнулась прямо перед его носом. Почему? Почему Саша ничего не объяснил? Никто ничего не объяснял? Куда... ещё можно пойти? Только, если... Камалия?... Девушка была его лучшей подругой. Она то, точно, должна была всё рассказать. *** Поездка в Казань оказалась ещё сложнее и тягостнее, чем в Питер. Миша волновался — вдруг он и её успел задеть или перепугать, Хотя, последнее было, почти, невозможным. В кабинет альфу проводили без труда, хоть и смотрели на него так же, с тем же страхом. Камалия даже не оторвала взгляда от бумаг. — И зачем вы пожаловали, Михаил Юрьевич? Я сдала все отчёты. — Камалия?... — Голос его всё ещё дрожал от неуверенности. Неужели и она его сейчас пошлёт? — Я ничего не понимаю... Почему вы все так реагируете... — Блондин застыл. Что пошло, чёрт возьми, не так?... — Что? Миша?... — Казань подскочила и подошла вплотную к «другу», осматривая альфу с ног до головы. Особенно, его глаза... Такие же нежно-голубые, как много лет назад... Шатенка резко обняла Москву. — Син ахмак! Ты это понимаешь!? Что с тобой было!? Я думала, ты, придурошный, проклят кем-то... — Такая реакция была куда яснее. Она... успокаивала. Миша был безмерно рад, хоть и смутился от такого резкого объятия. — Наверное, действительно, был проклят... Ничего не помню. Ездил к Саше, а он меня боится... Хотя я не знаю, из-за чего... На лице девушки отразилась скорбь и...жалость? — Вай, Аллам... Миша... Ты...Знал бы ты, что успел натворить... Я знаю не всё. Только то, о чём рассказывал Костя Юре, но этого... Думаю, тебе пока и этого хватит. — Шатенка села за стол, сжимая кулаки. — Садись... История долгая. Она и правда поведала немного: только о постоянном насилии, запугивании, забранном ребёнке и вынужденной женитьбе. Но, чем больше Камалия говорила, тем больший ужас застывал на лице Москвы. Он делал всё это? Он делал это со своим Парадизом? Конечно, его мальчик будет его бояться... Саша всегда был сильным, но нежным в душе... А Миша растоптал это, даже не зная зачем. — Оставь мальчишку в покое, Җаным. Он и так еле жив, тронешь — и рассыпется. А у тебя много дел. В стране много чего изменилось. Ты теперь столица, и решать всё — только тебе. — Камалия опустила факт о собственных группировках. Нечего пугать друга, пусть пока привыкнет к новой реальности. А может, что-нибудь, да вспомнит. — Я... Столица?... — В мире Миши столицей был его Сашенька. Неужели он отобрал у него и это? — Да, Миш. Давай-ка, я введу тебя в курс дел последних семидесяти лет... А то, похоже, нас ждёт множество проблем. *** «Сын» Настоящий, живой и уже взрослый. Они с Сашей мечтали о детях, хоть альфа никогда и не настаивал. У Саши была работа, важная роль, и сам Миша всегда говорил о необходимости скрывать сущность омеги. А тут... По рассказам Камалии, это было принуждение. Саша не хотел ребёнка, а Миша не спрашивал. Так ещё и бросил его с ним на руках. А потом забрал... Словно игрушку. Кажется, мужчина мучил и Даню. Теперь стоял вопрос о попытке восстановить общение с ним. С незнакомым человеком, с его внешностью и генами. Оказалось, тот был совсем недалеко и долго его искать не пришлось. Они жили вместе. Блондин неуверенно вошёл в квартиру, осматриваясь. Кто-то копошился в дальней комнате. Миша постарался сделать голос погромче. — Да... Даня? Подойди-ка сюда... Копошение затихло. Последовали долгие пятнадцать минут молчания. Наконец из комнаты показалась голова... Потом лицо. И взгляд, полный того же ужаса. — Отец? Ты уже вернулся... — обречённо протянул младший альфа и вышел, вставая по стойке «смирно». «И его тоже...» — мысленно произнёс Москва, с силой прикусывая губу. — Мне нужно с тобой поговорить, — Михаил вздохнул. Это будет ещё дольше. — О чём?... Я ничего не сделал... Я всё сдал, сидел дома... — казалось, парнишка вот-вот заплачет. — Ты же сам велел съездить в свою область... Я ездил... Это... — Голубые глаза опустились в пол, и он затих. — Я не о твоей поездке. Всё... сложнее. Сын, которого он не знал. Саша, которого он не знал. Скольким ещё людям он испортил жизнь? Альфа сел на диван и похлопал рядом с собой. — Это сложно и... немного странно. Но я тебя не помню. Вообще, ничего не помню... А потом призраки стали реальными. *** Москва приходил. Приходил с подарками, с цветами, с нежным взглядом, от которого мутило лишь сильнее. — Я... я привёз тебе это, — он протягивал подарок, как мальчик, пытающийся загладить вину, которую не помнит. — Мне показалось, тебе может понравиться... Сначала Саша захлопывал дверь перед его носом. Потом — брал подарок и молча, с ледяным презрением, швырял его в мусорное ведро, не распаковывая. Потом — просто оставлял коробку пылиться в прихожей, не удостаивая взглядом. Но Михаил не унимался. Он стал приезжать чаще. Привозил не только подарки, но и еду. Пытался заговорить, вспомнить что-то, найти хоть какую-то зацепку в своей пустой памяти и постоянно спрашивал. Просил рассказать, что натворил, будто ища второго шанса. Хотя в случае Миши этот шанс был бы уже пятидесятым. Но даже сквозь ярость и ненависть в Саше происходила страшная внутренняя борьба. Вид этого Михаила — мягкого, неуверенного, пытающегося что-то исправить — ранил его больнее, чем прежний, жестокий. Потому что это был живой призрак того, кого он любил. Каждое робкое слово вскрывало старые раны и не давало им затянуться. Он не хотел этих подарков. Он не хотел этих воспоминаний. Он хотел, чтобы Михаил просто исчез. Или вернулся к тому, кем был — к однозначному монстру, которого можно ненавидеть всей душой, не испытывая этой двойственности. И самое ужасное было то, что в самой глубине души, под всеми слоями ненависти и боли, шевелилось что-то маленькое и жалостливое. Что-то, что смотрело на этого потерянного альфу и... скучало по тому, кем он был когда-то. По самому себе из прошлого? Или по... Нет, это невозможно. С Шуры хватит. Правда, ведь, хватит? *** Даня выслушал. В десятый раз поверил, хоть и продолжал бояться. Их жизнь стала похожа на жизнь двух соседей. Миша не мог привыкнуть, что у него есть ребёнок. (Как и к тому, что у него есть жена. Жена, которая находилась в специальном санатории... ей было около шестидесяти пяти... и альфа опять охренел от жизни, пока не представляя, что делать с этой информацией). Химки тоже не мог привыкнуть. Отец не бил его, не угрожал, не требовал оценок или результатов. Был слишком занят другим и относился... просто нейтрально. То, о чём он мечтал столько лет. Но ощущалось это чужеродно. А потом всё же случилось нечто отстойное. — Съездишь со мной к твоему папе? — Михаил явно ездил туда очень часто. И было ясно, зачем. — Ты... опять? Я видеть его не хочу! — Очередная ложь. Химки очень хотел... он скучал, но не мог видеть, как именно папа зарабатывает на эти встречи. Пускай уж лучше никогда не увидятся. — Почему?... Почему не хочешь?... Саша же твой папа. Он, наверное, скучает... — Миша ожидал любую реакцию, но точно не такую. Неужели омега как-то пугал сына тоже? Или это, снова, Миша... что-то наговорил? — Потому что я знаю, к чему ты его принуждаешь ради этого! Я не хочу... не хочу, чтобы он платил таким образом... Папа не заслуживает такого отношения... — Даня подскочил с дивана. — Каким... таким? Дань... — Да ты же ездишь к нему постоянно! Думаешь, я не знаю, чем вы там занимаетесь!? — Я... Дань. — Михаил стал серьёзнее. — Ничего не было. Не знаю, как было раньше, но, с тех пор, как я забыл?... Я просто приезжаю, чтобы увидеть его. Мне нужна эта связь... — Голос оборвался. — И я скучаю. — Я тебе не верю! Ты всегда обманывал, откуда мне знать, что сейчас всё не так!? Даже если ты забыл... ты всё равно можешь делать ему больно... — паренёк дёрнулся, когда альфа попытался схватить его за руку. — Постой... — Отвали! — Химки дёрнулся и рванул в свою комнату. А Миша так и остался сидеть один. Иногда, он думал смириться с мыслью, что он ничего не исправит. Но пока... пока ему хотелось уговорить Даню. И он приложит все усилия для этого. *** В этот раз шатена снова трясло. Тело ломало, а перед глазами мелькали всё те же красные глаза и жуткий голос. «Подстилка» «Предатель» «Разве ты хоть когда-то заслуживал любви?» Шура прикрывал уши, но это не помогало. Голос шёл изнутри, а не снаружи. В дверь постучали. — Да сука... Кто-то, выебите уже Московского... — Пришлось встать под продолжающийся шёпот в голове. Он подошёл к выходу не сразу — парня слишком качало. — Сходи на... — Саша открыл дверь, сдерживая подступивший к горлу страх. Вот только перед глазами вырос не только Миша с его вечно грустным взглядом, но... ещё и Даня, стоящий за спиной у отца. Глаза омеги расширились от ужаса. Нет, только не это. Даня и так был в нём разочарован ещё тогда, а теперь... Теперь от Саши не осталось ничего стоящего. Миша снова решил поиздеваться? Показать сыну, как низко пал омега, чтобы тот разочаровался в нём сильнее? Значит, Москва не изменился. Шатен усмехнулся. Это было ожидаемо. Ожидаемо, но... Почему-то весь яд, злость и страх, что кипели в нём, застыли в горле комом. Внутри всё рухнуло. — Зачем ты притащил его сюда? — голос Саши прозвучал хрипло. Вопрос был к альфе, но взгляд прилип к сыну. Питер не мог отвести его от своего мальчика. — Чтобы он посмотрел, во что я превратился!? Не хватило твоих постоянных издевательств с ебучими подачками и выбрал что-то новенькое? — Цепляться за свой образ, с которым Саша так долго сливался, было всё сложнее. Рядом с другими он мог быть Шурой. Сколько угодно срываться, посылать нахуй, пить, накуриваться, материться, бить людей. Но, рядом с Даней, всё нутро противилось «новому» себе. Хотя, Даня же давно в нём разочаровался, разве нет? Так почему ему хотелось казаться лучше?.. — Уводи и своего ще... — договорить омега не успел. Химки, который всё это время не мог оторвать взгляд от пола, резко зашёл внутрь, пугая шатена. Но, блондин не тронул папу. Подошёл вплотную, опустил взгляд, явно трясясь от чего-то. Омерзения? Конечно, ведь Петербург мерзкий. — Пап... — Голос, который Саша не слышал столько лет, выбил весь воздух из лёгких. Сквозь привычный мир эмоциональной пустоты прорвалось что-то... забытое. Резкий всплеск тёплого чувства, что сразу же утонуло в страхе. — Папа... Омега выставил руки перед собой, пытаясь выдержать дистанцию. Нет, Даня тоже заразится этой грязью. Запачкается, поймёт, насколько Саша пал. Куда ниже, чем алкоголик. Наркоман, шлюха, бандит. Такого отца Даня бы не простил. Даня отказался от встреч ещё тогда, когда понял, что Саша пьёт. Что будет сейчас? — Иди домой! Тебе здесь не рады, слышишь!? У тебя вон, отец здоровый, делает вид, что не ебанутый, вот и... — Но его сыну было всё равно. Парень смотрел не на внешний вид. Он смотрел куда-то внутрь, с особой нежностью, с которой смотрел всегда. — Хватит... Даня, уйди... Альфа не слушал. Он говорил быстро, громко, слова наскакивали друг на друга, вырывались наружу, пока голос не начал срываться. — Я не хотел! Я думал, если я уйду, он оставит тебя в покое и перестанет делать с тобой те вещи! Я думал, ты... Ты станешь свободным от него... Я... Это моя вина... что он делал с тобой всё это... — Омега замер, не в силах пошевелиться. Его защита, его стена из злобы и вины, дала трещину. Эта детская, неумелая, но такая искреняя попытка что-то обсудить била точно в цель. — Но, пап, я был глупым! Прости... Прости меня... — Химки заплакал, вызывая в Шуре всё больше волн непонимания. Почему Даня извиняется? Почему Миша ничего не говорит, а лишь молча смотрит? До него пока плохо доходил смысл сказанных слов, но и отрывки пугали. — Ты что, не видишь? — голос омеги сломался, превратившись в надтреснутый шёпот. В нём не осталось ни сарказма. — Я же упал ниже некуда! Тот человек... твой папа... он умер. Ты зря... — Нет! — Химки крикнул почти сердито, по-мальчишечьи, сжимая кулаки. Его глаза блестели. А Саша от крика сжался, еле сдержав руки, чтобы позорно не закрыться от ребёнка. — Не умер! Я вижу! Он тут! И я... я всё время скучал! Каждый день!.. Я так хотел тебя увидеть... живым... — Он снова сделал шаг, решительный, и обнял шатена. Прикосновение обожгло. Шура вздрогнул, пытаясь вырваться, но сын держал с силой, которую не ожидал от этого угловатого, худощавого подростка. — Отпусти, — простонал омега, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Страшно... — Я тебя испачкаю... Я не мылся... Я воняю... — Пусть! — сын тряхнул головой, и по его лицу текли слёзы, но он не отпускал. — Я сам решаю! Я не тогда... я не мог тогда ничего решать! А сейчас могу! И я не отпускаю!.. Не хочу отпускать, каким бы ты ни был... Ты же мой папа! Ноги омеги подкосились. Он рухнул на колени, а потом тяжело осел на пол. И понеслось. Рыдания, от которых сводило живот, выворачивая внутренности наизнанку. — Прости... — он захлёбывался, глотая воздух. — Я... я сдался... я не боролся... прости... Даня отрицательно помотал головой, глядя в глаза Саши. Такие пустые... — Я тоже виноват! — говорил он быстро — Я.. я наговорил гадостей! Думал, так будет лучше, ведь тебе было плохо! Я думал, я спасу тебя от него! .. А оказывается, это было тупо... И сквозь этот водоворот отчаяния пробивалось что-то новое и хрупкое. Не надежда даже, а просто... радость? Потому что его вечный мальчик, его гиперактивный, эмоциональный мальчик вернулся. Вот, только, надолго ли? — Я... Я не знаю. Смотря, что скажет твой «отец». Он ведь у нас контролирует всё на свете... — Голос срывался, продолжая сквозить ядом, будто сильнее стараясь уколоть альфу, хоть на сотую процента сделать так же больно, как было больно самому шатену. Хоть это и не имело смысла. Монстрам не бывает больно. Тут уже голос подал Миша. Мужчина выглядел расстроенным и разочарованным? — Собственно, я и хотел сказать, что вам стоит почаще видеться... Без моего участия. Похоже, Даня ему верил. Но Саша не дурак и не ребёнок. Москва никогда и ничего не делал просто так. — Очередная ловушка? Я не поверю, что всё так просто... Что ты придумал, мудак!? Что ты хочешь!? В голубых глазах Москвы читалась усталость. Миша потер переносицу, отступая на шаг назад. — Да. Есть одно условие... Старайся быть при нём трезвым. Было ощущение, что в блондине что-то надломилось, но Питеру было всё равно. Его трясло. — Пап? Ну ты, чего... — Миша успел подготовить Даню к тому, что он увидит. Успел морально настроить, объяснить, что именно может быть, но это всё ещё было слишком для ребёнка. Младший Московский всхлипнул и разрыдался окончательно. — Па-а-па... — Даня, словно мальчишка, вцепился в чужую фиолетовую рубашку и не мог отпустить. Его папа напоминал призрака, который с каждой встречей становился лишь прозрачнее и бледнее, отчего казалось, что тот в любой момент исчезнет. — Папа, пойдём пить чай?... Но омега не двигался, пытаясь собрать осколки себя воедино. Мысли текли слишком медленно, чтобы принять хоть какое-то решение. — Дань... — почти шёпотом произнёс шатен, крепко обнимая сына. — Данечка. Давай... — Саша постарался выровнять дыхание. — Не сегодня? У меня дома совсем не убрано. И чая нет... — Омега отстранил от себя плачущего Химки и посмотрел в его нежно-голубые глаза. — Давай, через неделю? Я приберусь... я... я... — Он не мог произнести вслух «меня не будет ломать». Это было слишком. Саша просто замолчал. — Дань, давай, действительно, в следующий раз? — Миша, стараясь быть голосом разума, положил руку на плечо сына. Его прикосновение было попыткой удержать, успокоить. — Твоему папе... — НЕТ! Даня отшатнулся от отца, прижимаясь к Питеру лишь сильнее. Его лицо исказилось чистой, неподдельной болью. — Я не уйду! — выкрикнул он, и в его голосе зазвенело отчаяние. — Я не уйду снова от папы! Никогда!... — голос парнишки становился всё тише. — Отец, ты же пообещал... пообещал, что больше не заберёшь у меня папу... почему ты опять меня обманываешь!? Почему... Почему... — Даня ткнулся в плечо Саши, срываясь в истерику. И Шура слышал это. Слышал, как ломается его сын, отчаянно отказываясь уходить, чувствовал чужие руки на своём худом теле, которые с такой силой сжимали его. Даня рос и становился взрослее. Саше тоже нужно было быть взрослым. Омега разжал объятия, аккуратно отдаляя от себя трясущегося подростка. Больно. Безумно больно, ведь теперь причиной слёз Данечки был сам шатен. — Даня... — его голос был тихим. Он смотрел не на сына, а куда-то за его плечо, в пустоту подъезда, потому что встретить этот взгляд, полный слёз и преданности, было выше его сил. — Пожалуйста... уходи. Он почувствовал, как Миша напрягся рядом, и быстро, почти резко, добавил, обращаясь уже к альфе. Впервые за всё это время — по имени: — Миш... уведи его. Прошу. В его глазах, поднятых на мгновение на мужчину, стояла безмолвная мольба, крик о помощи, который он не мог издать вслух. «Сделай то, на что у меня нет сил. Спаси его от этого... от меня». Потом его взгляд снова вернулся к Дане, смягчившись на мгновение бездонной нежностью и болью. — В следующий раз... — он попытался вложить в эти слова обещание, утешение, но получился лишь выдох, полный безнадёжности. — Приезжай. Я буду ждать тебя, обещаю. — Нет... Я хочу сейчас. Я не хочу, чтобы ты оставался один... — Питер посмотрел в глаза своего кошмара вновь и немного кивнул. Миша, как когда-то раньше, понял его с полуслова. Мужчина подошёл, подхватывая подростка под руки и резко поднимая так, чтобы Даня не смог вырываться. — НЕТ! Папа! — Химки не просто плакал. Он начал бороться, пиная альфу. Когда Миша подтянул парня, чтобы развернуть и повести к лестнице, Даня вырвался с силой, которой от него не ждали. Он рванулся обратно к двери, но ту уже благополучно прикрыл Саша. Глухой щелчок замка прозвучал для него как выстрел. Он был финальной точкой, за которой оставалось всё, что он только что оттолкнул. Спина, прямая и напряжённая секунду назад, мгновенно согнулась, будто под невыносимой тяжестью. Он прислонился к холодной деревянной поверхности двери лбом, не в силах сделать ни шага. Из-за двери, приглушённо, сквозь древесину, донёсся новый, пронзительный всхлип Дани, а затем — низкий, успокаивающий голос Миши. Борьба, а после — шаги, удаляющиеся по лестничной клетке. Они уходили. Он добился своего. И это знание обожгло его больнее, чем любая обида. Сдавленный стон вырвался из его груди, и Саша, не меняя позы, зажмурился, пытаясь удержать внутри подступающие рыдания. Но тело его больше не подчинялось. Плечи затряслись в немом, судорожном плаче. Он съехал по двери на пол, подобрав под себя ноги, и спрятал лицо в коленях. Московский постоянно разрушал его мир. Постоянно дробил то, что оставалось от жизненных принципов Саши, разрушая любые защиты. Даже сейчас, делая «добрые» дела, он лишь разрезал открытые раны ещё глубже. Но, его Данечка... Его сын плакал, хотел быть рядом, а теперь он сам оттолкнул его. Как же мерзко — Саша был готов отдать всё что угодно за эти встречи, а теперь сам закрыл дверь перед самым носом своего малыша. Парень положил руку на своё плечо. Мокро. То, что осталось от слёз сына. Тишина в квартире была звенящей, абсолютной и враждебной. Она давила на уши, становясь физически ощутимой. Здесь не было ничьих шагов, ничьего дыхания, кроме его собственного, сбившегося в надрывный ритм. Здесь не пахло чаем и печеньем, которое мог бы есть Даня. Здесь был только он и гул пустоты. Омега сидел так, не двигаясь, не зная, сколько прошло времени — минута, пять, полчаса. Мир сузился до точки боли в груди и холодного паркета под ним. Надо было брать себя в руки. Надо было найти новую дозу, чтобы успокоиться. Надо было... попробовать прибраться?... Мысли продолжали путаться, держа на одном месте. Он не мог позволить себе пойти искать новую дозу. Но и оставаться тоже не мог... *** Уборка шла полным ходом. Саша сам вынес весь мусор дрожащими руками, сам помыл всю посуду, а сейчас и вовсе мыл пол, который, казалось, не мылся с прошлого десятилетия. А в голове всё бегали мысли о Дане. Тот пришёл. Пришёл, как только это перестало угрожать им двоим. И всё ещё любил... Не боялся и не чувствовал омерзения. Те его слова были сказаны для спасения Саши, а вовсе не являлись настоящими чувствами. Даня никогда так не думал. На бледном лице расцвела нежная улыбка. За столько лет жизнь впервые ощущалась не такой бессмысленной. — Дурачок. Вот только она пропала так же быстро, как появилась. Мысль, совершенно случайно пробежавшая в голове, заставила хрупкое тело снова затрястись, и чёртова тарелка выскользнула из рук, с громким треском разбиваясь о край раковины. «Прекратит делать те вещи» звучало вполне себе невинно. Миша много чего успевал сделать с самим Сашей, и, казалось бы, ребёнок имел в виду всё: удары, манипуляции, крики. Питер не хотел, чтобы парнишка был свидетелем даже этого, но что-то внутри подсказывало, что имелись в виду вещи похуже. Что те грубые слова не сочетались с той свободой, с которой сын прижимался к «мерзкому наркоману». Его где-то обманывали, и мозг ласково нашёптывал, где именно. Шатен опустился на колени, не выдержав необходимости стоять. Даня знал. Не совсем понятно, как — они с Мишей никогда не делали это в квартире Московских, — но, похоже, этого было недостаточно, чтобы обезопасить этого маленького человечка от отвратительных действий взрослых. Даня понимал, что Сашу ломают, что Саше больно, и выбрал самый доступный способ спасти своего папу — уйти так, чтобы тот ничего не понял и не пошёл за ним, чтобы не быть рычагом давления, потеряв такую нужную связь, стать врагом в серых глазах и остаться наедине с чудовищем, против которого они проигрывали вместе. Вся его, Сашина, боль, все его страдания — оказались ничтожны перед этой жертвой. Он годами купался в своём горе, считая себя главной жертвой в этой трагедии. А оказалось, что его ребёнок нёс на своих плечах крест куда тяжелее. Вина. Она накатила такой чудовищной, сокрушающей волной, что у него перед глазами помутнело. Она ощущалась физически: горячий свинец, залитый в каждую вену, каждую клетку. Он не мог дышать. Руки бессильно скользнули по полу. Тот самый порядок, за который он так цеплялся, этот жалкий островок чистоты в море хаоса — он был насмешкой. Какая разница, чистый ли дом, если ты сам — гниющая рана, из-за которой твой собственный сын вынужден был искалечить свою душу? Надежда, которую он лелеял все эти дни, та самая надежда, что заставляла его терпеть ломку и мыть полы, — рассыпалась в прах. Её раздавило тяжестью этого открытия. Он был не отцом, которого спасают. Он был причиной, по которой ребёнок был вынужден стать спасителем. «Надо... Да, нужно бахнуть немного, чтобы успокоиться». Шура поднялся, пытаясь выровнять дыхание, но слёзы продолжали душить. Внутри не было ничего. Ни боли, ни злости, ни даже отчаяния. Только всепоглощающее, абсолютное чувство собственной никчёмности. Огромная, зияющая пустота, где раньше билось сердце и теплилась любовь. Он был разбит. Не просто побеждён. Разобран по частям. И теперь эти части лежали на вымытом им полу, и он не видел смысла собирать их обратно. Какой в этом смысл, если изначально он был собран неправильно? Если его существование причиняло такую боль самому родному существу? Хотелось сжаться в клубочек и никуда не ходить. Или провалиться в трип, чтобы больше не осознавать происходящего. Сделать хоть что-нибудь, чтобы не оставаться в сознании. Но внутренний голос продолжал настаивать. Даня. Даня сделал так много, пожертвовал собой и своими желаниями, хоть и мог оставаться эгоистичным. И ради него... Ради своего солнца надо было держаться и бороться из остатков отсутствующих сил. Вот только «вселенная» не хотела борьбы. Ведь в дверь постучали. Питер с непонятным чувством быстро вытер слёзы и на негнущихся ногах подошёл к ней, заглядывая в глазок. — Костя? *** Друг выглядел удивлённым. Наверное, это было логично — в таком состоянии квартира не находилась уже лет двадцать минимум. Полы были помыты, все упаковки от пакетиков с «волшебным» порошком и бутылки испарились (Саша, ведь, уже раз десять сходил на мусорку, чтобы избавиться и от них), и даже едкий химический запах больше не пытался въесться в любого, кто просто проходил мимо. Вот только удивление на лице Кости пропало так же быстро, как и появилось. Он стал выглядеть каким-то... Пустым. Альфа сел на диван, опустив взгляд в пол. Его плечи были слишком напряжены, и казалось, что Екатеринбург вот-вот заплачет. — Я прекратил с ними общение, Саш, — голос Кости прозвучал обречённо. — В смысле, прекратил?... — Это было невозможно. Саша бы ни за что не поверил, если бы об этом ему сообщил кто-то другой. — Ты же любишь их... А как же Челябинск и твои чувства? Ты рассказал? — Нет... — Его лучший друг всю их жизнь приходил Саше на помощь, несмотря на те вещи, что говорил и делал шатен. Он всегда умудрялся поддержать, помочь, спасти, но сейчас сам Питер не знал, что сказать. — Какой смысл? Всё наше общение держится на моей лжи. Я знаю о чувствах Ани ко мне, я знаю о чувствах Юры к ней. Я в ситуации лишний... Если они узнают, вся наша дружба, нахуй, развалится. Но... — «Но» было более чем понятным. «Но я безумно люблю Юру». «Но я не хочу терять их». «Но мне безумно не хватает Ани». — Костян... Ты не виноват в том, что чувствуешь, ясно? Ты точно такой же человек, как и они. Вам просто не повезло... — Шатен был готов разорвать этого чёртова омегу в клочья. Столько лет его друг страдал по одному и тому же человеку, пока тот бессмысленно сох по их общей подруге. При условии, что эта самая подруга нихуя не интересовалась им, считая, что мужчины-омеги ей не подходят. — Я знаю. Правда, знаю. Но, блять... Столько лет. Я больше не могу. Он с каждым годом только сильнее врубает ненависть к отношениям между абсолютно любыми мужчинами, стремясь к «человеческому» типу. Я даже не знаю, откуда у него ребёнок, учитывая это. Не могу пережить мысль о том, что у него был альфа, с которым он на такое согласился... — Плечи друга дрожали. Шура прикусил губу и... обнял его. Как когда-то давно... — Кость... — Он почти произнёс «давай напьёмся и забудем», но прикусил язык. Шатен так старался прибраться. Так старался пережить ебучую ломку ради Дани. Разве он мог такое предложить? Парень вздохнул. Внутри боролись две личности — одна хотела поддержать лучшего друга, а вторая не хотела предавать сына. И всё же... Пиво, ведь, не наркотики, так? Если они напьются, он сможет протрезветь к приходу Дани послезавтра. — Давай напьёмся, а? Тебе это нужно... Надо забыться. Татищев не стоит твоих страданий. *** Они пили молча, большими глотками. Алкоголь быстро ударил в ослабленные стрессом и ломкой головы. Сквозь нарастающий туман Саша видел, как друг плачет, уткнувшись в стол, и его охватило пьяное, неуместное желание — помочь. Взять его боль на себя. Сделать так, как его самого приучили «утешать» годами. — Не... не плачь, — речь Саши стала заплетающейся. Он обнял Костю за плечи. — Щас... щас всё исправлю. Я тебя вылечу... Его мозг, отравленный алкоголем и извращённой «нормой» его жизни, выдал единственный известный ему способ «исцеления». Он был абсолютно искренен в своём желании помочь. — Ложись... — Саша потянул друга на диван, его движения были неуклюжими, но настойчивыми. — Я... я помогу. Ты должен забыть его... А секс неплохо помогает, я пробовал. Костя, ошеломлённый и пьяный, сначала не сопротивлялся. Он, немного пошатываясь, послушно улёгся, хмурясь. В голове была каша — они, ведь, с Сашей совершенно не в таких отношениях, так какого хуя происходит? Шатен уселся сверху, снимая собственную футболку и оголяя своё худощавое тело — он настолько доводил себя, что рёбра проступали сквозь бледную кожу, а живот был неестественно впалым. Уралов же начал пытаться справиться с джинсами Питера, но пуговица никак не поддавалась. Саша не выдержал и сам расстегнул чёртову пуговицу и ширинку, слегка потираясь бёдрами о член Екатеринбурга сквозь ткань его брюк. В какой-то момент одежды почти не осталось. Питер уселся на колени перед Ураловым, глядя на ненормальные размеры друга. — Пиздец, ты огромный... — Он лизнул головку и шикнул. Метка загорелась адским пеклом. Парень усмехнулся. — Наверное, Мише сейчас было невыносимо. Миша... Перед глазами закружились хороводы из воспоминаний, но сероглазый постарался их отогнать, начиная потихоньку заглатывать чужой член, пока метка разгоралась всё сильнее. Это было почти невозможно терпеть. Сверху послышалось тяжёлое дыхание и тихие стоны. Но Питер и не сомневался в такой реакции — за эти семьдесят лет он научился делать минет практически идеально. К горлу подступила тошнота. Метка очень активно намекала на прекращение действа. Пьяный взгляд поднялся на Екатеринбург, и перед глазами поплыл совершенно другой образ. Блондинистые волосы и нежный взгляд голубых глаз. Аккуратные руки, нежно держащие кудрявые волосы, пока мозг заплывал всё дальше и глубже в возбуждение и опьянение, не замечая, как друг изливается ему в рот. Екатеринбург нахмурился, но, быстро сжавшись, кивнул. — Идём. Я не могу об этом думать. Шатен утер капли с лица, тихо произнеся: — Надеюсь, теперь тебе станет лучше, Миш... И взгляд Уралова резко изменился. Парень трезвел на глазах, осознавая, что вообще, блять, произошло. Он увидел по-настоящему, насколько сломлен его друг. Это был не просто жест отчаяния — это был выученный, доведенный до автоматизма рефлекс. Единственный известный Саше язык, на котором он мог говорить о боли, о поддержке, о сочувствии. — Шура, пиздец... Мы чё натворили?... — В этом была такая чудовищная, леденящая душу правда о Москве, что Костю затрясло. Тот не просто насиловал его. Он встроил в Питер определённый код: «Боль = нужно предоставить своё тело». «Друг страдает = нужно опуститься на колени». «Любовь = это боль, унижение и полная власть одного над другим». Это было не развратом. Это было — и это осознание ударило Костю с силой физического удара — чем-то похожим на промывку мозгов из фильмов. Саша был городом, в котором стёрли его собственную, прекрасную архитектуру души и выстроили вместо неё уродливый, функциональный барак, единственное назначение которого — служить. Имя прозвучало не как ошибка. Оно прозвучало как обращение. Саша не путал его с Москвой. В этот момент, в своей сломленной голове, он и был для Саши Москвой. Он был тем, кому нужно служить. Тем, чью боль нужно гасить вот таким способом. И тут, поверх волны ярости к Мише и жалости к Саше, накатила третья, тошнотворная волна. Вина. Потому что на долю секунды, до того как прозвучало это имя, до того как в мозгу вспыхнул образ Юры... ему стало легче. Физически. Пьяно-пошло. В этом контакте была гнусная, животная разрядка. И он, Екатеринбург, презирающий Москву и всю её гнилую систему, — он на секунду этой гадости поддался. Он изменил не кому-то другому. Он изменил самому себе. Своим принципам. Той чистой, несмотря ни на что, любви, что он носил в себе. Он смотрел на Сашу, жалкого и потерянного на полу, и видел в нём не только жертву Москвы, но и своё собственное, мгновенное падение. Он был не просто свидетелем чужого разложения. Он на секунду стал его соучастником. — Прости... — Екатеринбург поднялся, резко натягивая штаны. Он сбежал. Не только от Сашиной трагедии. Он сбежал от самого себя. От стыда, что уподобился тирану его лучшего друга. И от ещё большего стыда, что на краткий миг это ему почти понравилось. А Саша... Он несколько секунд просто сидел на полу, опершись спиной о диван, глядя в одну точку. Его сознание, затуманенное алкоголем и шоком, медленно пыталось обработать произошедшее. Имя Миши, сорвавшееся с его губ, повисло в воздухе и медленно просочилось в мозг. Он увидел не ярость в глазах Кости, а шок, отвращение и — что было хуже всего — жалость. И он понял. Понял, что назвал друга именем своего насильника. Понял, что в своём уродливом порыве «помочь» он не просто унизил себя — он осквернил их дружбу, подменив её той больной, извращённой связью, что держала его все эти годы. Стыд, более жгучий, чем когда-либо. Весь его стыд за наркотики, за пьянство, за свои срывы — всё это меркло перед всепоглощающим чувством гадливости к самому себе, которое накрыло его сейчас. Он предложил другу самое себя, единственную «ценность», что в нём осталась, как когда-то предлагал Москве — и его оттолкнули. Не потому что Костя был жесток. А потому что он был нормален. А Саша — нет. Он был окончательно и бесповоротно испорчен, и теперь это увидел тот, чьё мнение для него что-то значило. В своём падении он цеплялся за мысль, что с Костей всё иначе. Что их дружба — это что-то настоящее, не запятнанное. И вот он сам, своим действием, превратил это в пародию на свои отношения с Москвой. Он сам принёс яд туда, где надеялся найти спасение. Не Москва его уничтожил окончательно — он уничтожил себя сам, прямо сейчас. Он не заплакал. Не стал оправдываться. Он просто медленно. сгорбился ещё сильнее, опустив голову на колени. Его плечи напряглись, но не от рыданий, а от невыносимой тяжести стыда. Когда Костя ушёл, Саша не двинулся с места. Он сидел в той же позе, превратившись в статую собственного позора. Он не просто совершил ошибку. Он посмотрел в глаза своему другу и увидел в них то, что боялся увидеть всю жизнь: окончательный и бесповоротный приговор самому себе. Он был не жертвой. Он был порождением тьмы, которое не могло дать ничего, кроме себя же, и это «себя» было настолько уродливо, что от него шарахались даже те, кто пытался помочь. Встреча с Даней была забыта. Она просто испарилась из его реальности. Мир сузился до этого пятна на полу и до жгучего, живого ощущения стыда на его губах. Он вышел из дома, снова, в поисках того самого. Шура посчитал, что не заслужил своего сына. И вообще, хоть чего-то хорошего. А когда вернулся, бахнул сразу всё, что добыл, чтобы забыться. Однако это не помогло. Вместо успокоения перед ним возник образ отца с ужасно печальным взглядом. — Кем ты стал, моя Заря? — тихо произнёс Пётр, с жалостью глядя на него. — Мой сын, ты был гордостью. Рос столицей, что работала не покладая рук. И что же теперь? — Твой сын стал сукой, — произнёс Шура, нервно рассмеявшись. Папа... как же он хотел снова оказаться в его объятиях. Снова почувствовать себя в безопасности. Дома. — Алкашом и наркоманом. Таких не спасают. Здесь нечего спасать. — По щекам потекли слёзы. Разве можно так разговаривать с отцом? Нет... Он не мог. Не так. — Прости... Прости-прости-прости... Я стал разочарованием. Я... я... я заслужил исчезновения. Я ничего не смог добиться... Мне так жаль... — Тогда исчезни. Я разочарован в тебе. Ты не достоин быть моим сыном... Ты не достоин ЖИЗНИ. — Взгляд отца буравил шатена. — Нет, пап, нет, пожалуйста... Прости... — Тебе стоит умереть, Александр. Только так ты исправишь всё, что натворил... — Омега разрыдался сильнее. Нет, он не мог разочаровать ещё и отца. Это последняя грань. Последняя капля. Ему нужно исчезнуть... Надо... надо только найти способ, как это сделать. — Я буду ждать тебя, Саша. Чтобы ты извинился по-настоящему. Как подобает. — Призрак исчез, но не потому что действие прошло. Просто организм затрясло. Изо рта пошла пена — и сознание шатена резко отключилось. *** Даня светился от счастья. Его спокойно отпустили одного в Петербург, к папе. Тот ждал его, наверное, готовился. Они смогут провести время вместе, как когда-то раньше. И больше отец ничего делать не будет. Вот только, сколько бы он ни стучал, дверь так и не открыли. На звонок не отвечали, папы будто бы и не было дома. Он соврал. — Пап... Ну, открой... Ну чего ты... Даже если ты... нехорошо себя чувствуешь, всё в порядке... Ну, пап... Ну, пожалуйста... Я... Я соскучился... — По щекам потекли слёзы. Что случилось? А жив ли вообще его папа? Почему... почему он предал его? Сзади послышались шаги. — Парень, ты чего ревёшь? — До жути знакомый голос из далёкого прошлого. Блондин поднял взгляд голубых глаз. Это был... его дядя? Они не виделись с самого детства, но Химки хорошо его запомнил. — Стоп. Даня? — Шатен удивлённо глянул на племянника, которого точно не ожидал здесь увидеть. Михаил, ведь, его сюда не отпускал. — Что ты здесь забыл? Сбежал от отца? — Нет... Он отпустил меня. Мы договорились... Я... я к папе пришёл, — выдохнул Даня, вытирая лицо рукавом. — А он не открывает. Мужчина внимательно посмотрел на него, потом на дверь. В его глазах мелькнуло что-то сложное — понимание, усталость, грусть. — К Саше пришёл? — он вздохнул. — Не примет он тебя. Он, вообще, никого не пускает. — Но он обещал! — вырвалось у Дани с новой силой. — Наркоманы всегда обещают, — мужчина сказал это без злобы, как констатацию факта. Он подошёл ближе, присел на корточки, чтобы быть с Даней на одном уровне. — Не стоит сидеть здесь. Пошли, что ли... чаем напою. Может, до Саши позже достучимся. Блондин вновь всхлипнул. — Я не хочу... Он, обязательно, откроет. Он сам сказал... — Дань... Не откроет. Шура... Не совсем тот человек, который тебя воспитывал, понимаешь? Он стал другим и... Иногда, даже если хочет остановиться, срывается. — Парень взъерошил подростку волосы. — Нечего тут сидеть и ждать у моря погоды. Не дождешься. Я иногда неделями до него достучаться не могу... Химки опустил взгляд. Теперь его папа всегда будет... обманщиком? Это всё из-за тех его слов? Это он виноват? — Ладно... Идём. *** Квартира дяди была чистой, но странной. В уголке стояли детские розовые ботинки. На вешалке — детская курточка. — У тебя появилась... дочь? — Блондин повесил и свою куртку, смотря на Петра с непониманием. — Скорее, нам её подбросили. Это твоя сестрёнка... Саша не может о ней заботиться. — В гостиной, на полу, сидела маленькая девочка лет десяти и усердно собирала пазл с медвежонком. Точная копия их папы — шатенка с серыми глазами, которая сначала дёрнулась, пытаясь сбежать, а после... нахмурилась, не понимая, кажется, вообще ничего. — Дядя... Кто это? — Это твой брат, Даня, — Пётр обнял за плечи остолбеневшего подростка. — Даня, а это — Софья. Твоя сестрёнка. У Дани перехватило дыхание. Он смотрел на маленькое личико, в котором угадывались его собственные черты. Сестра. О которой он ничего не знал. О которой ему никогда не говорили. Софья не выглядела особо образованной. А Даня... не мог переварить происходящее. Какая сестра? Когда родители успели? Почему она живёт у дяди? Блондин неловко опустился на корточки перед девочкой, протягивая ей руку. — Давай... знакомиться? Я немного не ожидал такого. Софья вздохнула. — Нет. Это плохая идея. Папа будет ругаться, если узнает... Пётр покачал головой. — Не будет, малышка. Папа... не против знакомства с братом. Химки нервно улыбнулся. Папа, похоже, вообще больше не против. И неважно, что именно происходит. А что делать с сестрой... он толком и не знал. Внутри были противоречивые чувства... С одной стороны, хотелось действительно познакомиться поближе. — А теперь идёмте пить чай. И кушать. Сегодня, у нас на обе котлеты с пюре. *** Софья оказалась на удивление спокойной. Девочка была умна не по годам, и Дане было интересно с ней разговаривать, что необычно. Пётр же делился последними событиями, хоть и явно что-то скрывая. Когда пришло время собираться, все трое столпотворились в коридоре — Ты... приедешь ещё? Или отец тебя больше не отпустит? — Девочка неловко покраснела. — Я приеду тебя навестить. И привезу много игрушек! — Блондин улыбнулся сестрёнке. Их семейка становилась всё страннее. *** Адская боль, пришедшая вчера, довела его до почти потери сознания. Саша изменил ему. Точнее, это была не измена, ведь они больше не были вместе. Но метка и истинность так не считали. А сон... Сон лишь сделал ситуацию ещё хуже. Перед глазами пробегали обрывки: Сашины крики, мольбы, а после — абсолютное смирение и тишина. Машины просьбы прервать беременность, его взгляд во время свадьбы и мёртвое тело, лежащее на холодном полу странного помещения. Миша стоял и смотрел на переломанное тело возлюбленного, не имея возможности даже двинуться. Будто бы им управлял кто-то другой. Сзади послышались хлопки. — Москва... Я воодушевлён. Ты смог не просто стать, как я... а превзойти меня во всём. — Блондин дрожа обернулся. Есугей. — Столько фантазии, чтобы уничтожить его... Превратить юную гордую столицу в жалкое подобие человека... Это надо уметь. — Нет... Нет, я не такой, — Миша отрицательно замотал головой. — Я не мог... То, что рассказывала Камалия... — Неправда? — Есугей хищно улыбнулся, беря Москву за подбородок. — Не ври себе. То, чего ты так боялся, случилось. Ты прекрасно знал, что к этому всё придёт, но выбрал не разум, а сердце. И теперь потерял всё. — Брюнет толкает его, и Миша начинает падать, продолжая слышать крики и стоны Саши. Даже закрывая уши, ничего не получается. Он сделал это. Он уничтожил своего любимого, поддавшись чему-то чужому. Как и говорил. Это всё его вина, и он больше ничего не исправит. Никогда. Он никогда не сможет обнять Сашу, никогда не поцелует его нежные щёки. Он просто... потерял самое ценное, что было в его жизни. И теперь... Мужчина подскочил с кровати. В дверь стучали. Москва негромко застонал, потирая переносицу, и встал с кровати. Кто мог прийти в такую рань? Даня спал дома, а «жена» — в своём пансионате. Блондин открыл дверь... и сразу же получил удар по лицу. А потом ещё несколько. Это был Екатеринбург. — Уралов, какого хуя ты делаешь!? Жить надоело!? — Блондин схватил его за руку, трогая переносицу. Пиздец. Кажется, нос сломан. — Ты заслужил, — в глазах альфы горела самая настоящая ярость, скопившаяся за всё это время. — Ты мудак последний! Меня не волнует, что ты мне за это сделаешь... Но я тебя предупреждаю. Один раз. И я не шучу. Я найду способ убить тебя, даже со всей твоей властью, Московский. Он шагнул вперёд, заставляя Мишу отступить в прихожую. — Ты больше не подходишь к нему. Не смотришь в его сторону. Не вспоминаешь о нём. Ты понял меня? — каждый звук Кости был отточен, как лезвие. — Он пережил ад, который ты устроил, и теперь пытается выкарабкаться. А ты... ты лишь наслаждаешься этим. Ты ходишь по своему кабинету, строишь планы, живёшь в своём богатом, сытом мире, а он там, в своей дыре, сломался настолько, что... Костя на секунду сжал кулаки, вспомнив Сашины пустые глаза и то, как тот назвал его «Мишей». — Что он уже не видит разницы между мной и тобой. Ты его уничтожил. Полностью. Добился желаемого. И теперь единственное, что ты можешь для него сделать — это исчезнуть. Нахуй. Навсегда. Миша стоял, ощущая, как кровь стекает по его лицу. Он не пытался дать сдачи. Не спорил. Он слушал. И в его глазах, поверх боли и шока, медленно проступало тяжелое, безрадостное понимание. — Он... — голос Москвы был глухим, прерывистым от крови, стекавшей в горло, — Ты прав. Он медленно выпрямился, глядя прямо на Костю. Взгляд его был пустым. — Хорошо, — тихо сказал Миша. — Я не буду приближаться. Обещаю. Ему было достаточно взглянуть в лицо Кости, чтобы понять: всё, что он сказал — правда. Абсолютная и беспощадная. Костя, всё ещё дыша тяжело, смотрел на него с ненавистью, в которой уже проскальзывало что-то вроде брезгливого изумления. Он ожидал ярости, отрицания, угроз. Но не этого... согласия. Что-то в столице изменилось. Действительно, изменилось. — Смотри. Я буду следить — бросил он в последний раз, разворачиваясь к выходу. Дверь захлопнулась. Миша остался стоять один в тишине своей роскошной прихожей, с окровавленным лицом и с одним-единственным, кристально ясным приказом, который он отдал самому себе: «Оставь его в покое. Ты сделал с ним достаточно. Теперь твоя задача — исчезнуть»