От ненависти, к ненависти.

Поездки в Питер стали частыми. Даня обожал их, хоть каждый раз его и преследовало ощущение тоски. Папа не отвечал, не появлялся, не открывал дверь. Конечно, теперь у него появилась настоящая семья — та, о которой он давно мечтал. Оба дяди души в нем не чаяли, баловали, водили в разные места вместе с его сестрёнкой. А Софья была ангелочком. Нежная, сдержанная и очень трудолюбивая, она с гордостью оповещала об улучшении оценок, показывала свои рисунки или с упоением рассказывала о прочитанных книжках по истории. Даня никогда не интересовался всем этим, но из уст сестрёнки каждая история была по-своему интересна просто потому, что она была интересна ей самой. Вот только… Волнение о папе никуда не уходило. Что с ним? Почему он не отвечает? Петр говорил, что все в порядке. Что он видел их папу с бандой, и тот просто снова утонул в разборках. Но блондин знал, что все взрослые врут. *** Вечер. Даня укладывал Софью уже минут пятнадцать. Девочка обычно очень долго засыпала, постоянно подскакивая. Федор говорил, что дело было в пережитом детстве. И в голове Химки никак не укладывалось, что его папа, что создал для него самое лучшее детство, мог вот так… относиться к своей родной дочери. Но в этот раз Софья уснула резко и быстро. Видимо, дело было в том, как они провели целый день на детской площадке. Даня и сам бы прямо сейчас свалился на пол, но для начала надо было сообщить дядям, что Софочка уснула. Блондин подошёл к кухне, услышав чужой шёпот. — Я не видел его. Его ребята тоже… — Голос Федора. Даня нахмурился, прислушиваясь. — Что, если Саша… всё? Он не выходил на связь ни с кем уже несколько месяцев. — Послышался стук кружки по столу. — Не неси ерунды. Мы бы узнали, если бы что-то случилось… — отрезал Пётр. Даня почувствовал приближающуюся панику. — Но врачи тогда сказали… — Врачи толком не знают, как работают наши тела. Ему действительно стоит поберечь себя, но Саша всё равно не послушает. — Он будто бы… окончательно… — последнее слово Федор так и не договорил. — Нам надо… готовиться? А что мы скажем Дане? Соне? Они ждут встречи с ним… — Блондин не хотел понимать. Не хотел осознавать, что его папа может в любой момент исчезнуть. Руки задрожали. Химки ведь обещал не оставлять Питера одного… — Пока ничего. Попробуем поймать его… — И закроем в больнице?.. Это даже людям не помогает. — звучало обречённо. Разве ничего нельзя было сделать? Разве… Блондин отшатнулся от двери. Больше ничего слушать парень не хотел. Первая мысль — сбежать. Найти своего папу, даже если он в каком-нибудь клубе или на опасной разборке. Хоть где, просто найти, просто остановить, просто… — Пожалуйста… — Химки накинул куртку на плечи. Входная дверь скрипнула, и голубоглазый помчался куда глаза глядят. *** Секс — наркотики, секс — наркотики, секс — наркотики… Саша уже плохо понимал, что происходит и где он. Он не ночевал дома уже столько дней… месяцев? Клубы, притоны, дешёвая наркота — денег на дорогую не хватало, ведь омега уже давно не выполнял собственную работу, зарабатывая какую-то мелочь, трахаясь за бесценок. Ему было как-то похуй, с кем. Шатен даже пробовал с женщинами, хоть и выходило не так, как им хотелось, ведь парень не мог предложить им что-то, кроме оральных ласк. С мужчинами было полегче — в своих кругах уже давно прознали о его легкодоступности, поэтому спокойно уводили в грязные углы, туалеты, а Саше и нравилось. Правильно, истинное место, которое он заслужил, потеряв всё, что было ему дорого. Он не вспоминал о Дане, о данных обещаниях, о страшных кошмарах, которые его преследовали, о братьях, дочери, какой-то жизни до этого безобразия. Ощущение переполненной задницы выводило из себя мерзкой липкостью, как и грязные стены этого туалета, пропитанные запахом мочи. Перед глазами всё плыло, он не видел лица мужика, который затащил его сюда, но тот пообещал дать ему попробовать что-то новое и стоящее, так что Саша ничего не терял. Дверь в туалетную кабинку скрипнула. Наверное, будь он хоть немного в себе, он бы попросил закрыть её. Но достоинство испарилось куда-то в пустоту, а вместе с ним пришёл химический экстаз. Вещь действительно была стоящей — от памяти не осталось и следа. — Фу, ну и мерзко же в тебе хлюпает. Сколько раз ты сегодня трахался? — голос слышался откуда-то издалека, даже не задевая. Ну и какая разница, сколько? Шатен не считал. Да и со счётом были проблемы. Мыслить было как-то тяжело даже без приходов. Послышались шаги, тоже издалека. Дверь кабинки приоткрылась. Шум извне ворвался в его наркотический рай, как нож. Резкий, неуместный. Он медленно, с трудом повернул голову, его шевеление вызвало раздражённый рык сверху. В проёме стоял силуэт. Высокий. Чужой. Свет из коридора резал расширенные зрачки, превращая незваного гостя в тёмный, безликий контур. Юноша. Всего лишь мальчишка? Что он забыл в таком месте? Ещё один любопытный взгляд? Ещё один желающий. Таких было много. Мир был полон чужих глаз, которые скользили по нему, пробовали, изучали. Но почему-то именно этот силуэт… этот застывший, немой укор… Он впился в его наркотическое забытьё, как заноза. Что-то щёлкнуло на дне памяти, глухо и бессвязно, как далёкий подводный взрыв. Образ. Другой дверной проём. Мольбы. Ощущение вины. И тоже чей-то взгляд, полный ужаса… Чей? Мысль, туманная и пугающая, попыталась оформиться, но химическая пелена в мозгу не позволила ей родиться. Это было как пытаться вспомнить сон наяву — только смутное, давящее чувство, без формы и имени. Он моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, но юноша уже отступал, растворяясь в мельтешении клубной жизни. Дверь медленно закрылась, оставив его с тем же парнем и внезапно нахлынувшей абсолютной пустотой. Эйфория лопнула, как мыльный пузырь. Рука на его бедре стала ощущаться как тяжёлая, чужая гиря. Сквозь химический туман прорвалось отвратительное, физическое осознание происходящего — холод унитаза, вонь мочи, собственная голая, липкая кожа, мерзкое ощущение липкости и чужого члена внутри. Он закрыл глаза, пытаясь снова нырнуть в забвение, вернуться в тот ватный рай. Но дверь в тот рай была заперта. Что-то щемящее и горькое застряло в горле комом. Что-то важное только что произошло. Что-то непоправимое. Парень попытался оттолкнуть мужчину, но руки были слишком слабыми и дрожали. Тело навалилось на него, вжимая в унитаз. Больно. Это чёртовски больно. Неприятно. Он больше этого не хочет, но сбежать не получается. Омега начинает плакать, умоляя прекратить, и получает удар по лицу. — Сука, прекращай. Получил плату, значит, отрабатывай! Иначе я тебя по своим ребятам пущу, понятно!? — Шатен смотрел непонимающим взглядом, всё ещё трепыхаясь, будто бы это могло помочь. — Пожалуйста… Пожалуйста… Миша, прекрати… — Он снова потерялся в происходящем, путаясь в реальности. Сверху послышался смех. — Пиздец ты… мы ебемся, а ты своего любовника вспоминаешь? Бёдра были запачканы не только спермой, но и кровью. Сашу трясло — химическая дымка прошла, и ему нужна была новая, но способ получения доводил до ручки. И силуэт… кто это был? Почему стало так страшно? *** Даня был готов набить лицо каждому, кто на вопрос о «Шуре Думском» мерзко улыбался, предполагая, что «мальчуган решил воспользоваться шлюхой?», но терпел и глотал эту ярость. Прятал дрожащие руки в карманы, стискивал челюсть. Потому что за каждой этой похабной шуткой, за каждым намёком стоял он. Папа. Тот, кто когда-то учил его завязывать шнурки и смеялся так звонко, что эхо разносилось по всей квартире. Тот, кто затухает в этой, избранной непережитой болью. И знание о том, что его отца, человека, чьё имя он шептал в страшных снах, ища защиты, теперь знают все эти ублюдки как дешёвую шлюху, рвало его душу в клочья. Это была невыносимая боль, острее любого ножа. «Терпи, — шептал он себе, пробираясь сквозь толпу, пахнущую дешёвым алкоглем и пошлостью. — Терпи ради него». Он ловил обрывки фраз, кивал на грязные предложения, делал вид, что не слышит похабных советов. Каждый шаг давался ему ценой чудовищного усилия воли. Но где-то там, в этом аду из мигающих огней и пошлых тел, был его папа. И Даня был готов пройти через любое унижение, через любую грязь, лишь бы найти его и вытащить. Вырвать из этих цепких, липких лап. Просто… вернуть домой, спасти и больше не отпускать, каким бы Питер ни был. Даже если он выбрал такой путь, даже если это было больно переживать. Клубный ад поглотил его целиком — грохот басов, выкрученный до предела, бился в висках ровной, оглушающей волной. Воздух, густой от пота, духов и чего-то едкого, химического, обжигал ноздри. Он пробирался сквозь толпу, сквозь мелькающие в полумраке тела. Химки искал его. Кто-то, уже сильно поддатый, на вопрос о «Шуре» ткнул его в сторону грязной туалетной кабинки, сказав, ухмыляясь, что там «его тип». Сердце упало, замерло, а потом забилось с такой силой, что стало тошно. — Ну, нет… — Блондин застыл около входа и никак не мог открыть дверь. Он ведь знал, чем именно в таких местах занимаются. И не мог увидеть это снова. — Блять… — Но необходимость забрать шатена была сильнее. Дверь открылась с мерзким звуком. Проверять кабинки было не нужно. Судя по звукам, нужная была открыта. Альфа аккуратно открыл её, сам не зная, на что надеется. Что ему всё кажется? Что его папа сейчас, хотя бы, не в этом мерзком процессе? Время схлопнулось. Столько лет назад… Даня, застывший около щели двери в кабинет отца. Полутьма. И его отец-чудовище, его грозный отец, что не жалел никого, грубо прижимающий к собственному паху слабое тело. Его папы. Спина, испещрённая старыми шрамами, выгнутая в немом страдании. Тихий, захлёбывающийся стон. И глаза — полные унижения, боли, предательства. Но живые. Тогда ещё живые. И сейчас. Туалет. Липкий пол. Та же ситуация, только ещё хуже. Ещё более мерзкая. И те же глаза, повернувшиеся к нему из-под другого мужчины. Но в них не было ни боли, ни стыда. Лишь химическая пустота, стеклянный блеск нирваны, достигнутой на самом дне. Два кадра одного кошмара. Насилие и добровольное самоуничтожение. И он, Даня, уже повзрослевший, стоящий в том же немом параличе, с той же разрывающейся на части душой. Это было хуже, чем дежавю. Это был адский калейдоскоп, где осколки прошлого вонзались в настоящее, усугубляя боль в геометрической прогрессии. Тогда он увидел, как у его отца отнимают достоинство. Сейчас он видел, как его отец сам сдаёт это достоинство в утиль в обмен на дозу и призрачное забвение. Память нанесла удар сокрушительной силы: боль, страх перед отцом со стороны дрожащего папы. А теперь — запах пота, мочи и химического дыма. Тогда — сдавленный плач омеги. Сейчас — блаженный, идиотский хрип. Его вырвало. Он промыл рот дрожащими руками, глядя на своё бледное, искажённое отражение в заляпанном зеркале. В глазах горел тот же ужас. Травма нанесла двойной удар. Альфа не мог больше здесь находиться, не мог стоять, слыша мерзкие звуки. Химки рванул к выходу из туалета, из клуба, вдыхая прохладный воздух ночи. Он не помогал — химия врезалась в нос и никак не хотела уходить. Как и этот образ, даже не папы. А чего-то другого, ужасного, переломанного и молчащего, словно кукла. И это увидела Соня тогда? С этим жила его младшая сестра? Конечно, она ощущала себя одиноко. Они оба оказались сиротами с живым отцом… Блондин вернулся к дому дяди Феди. Его всё ещё потряхивало от увиденного, от полученного осознания, и на улице его кто-то схватил. Петр. — Чем ты думал, сбегая из дома!? Ты же знаешь, что на улице ночью не безопасно! А если бы тебя пристрелили в процессе? — Однако негодование с лица шатена быстро ушло. — Ты чего… Дань?.. — Химки не мог поднять взгляд. Его затрясло крупной дрожью, а по щекам снова потекли слезы. — Папа… — Произнести вслух это альфа не мог. Просто не мог. — Ты нашёл Сашу?.. Дань… — крепкие объятия со стороны старшего окончательно сломали в нём хоть какую-то защиту. Альфа разрыдался, как ребёнок, которым он всё ещё и был. Петр же крепко удерживал племянника, хоть и не знал толком, что тот увидел. Вариантов было слишком много. Даня не помнил, как его увели домой. Как молча напоили чаем, как уложили спать. Ночью его продолжали преследовать кошмары с увиденным, но в каждом перед глазами всегда стоял Москва. А на утро… Он принял странное, почти ужасное для себя решение. Попросить помощи у человека, который не заслужил даже показываться рядом с папой. *** Миша сидел в своём кабинете, разбирая бумаги. Проблемы в стране, вызванные разрухой, было слишком тяжело сдерживать, но он пытался углубиться в них, лишь бы не думать. Не думать о том диалоге с Ураловым. Не думать об обрывах воспоминаний, не думать, просто, блять, не думать. Получалось отвратительно. Перед взглядом всё равно всплывал напуганный взгляд Саши в отвратительном тумане наркотического опьянения и те самые мольбы прекратить. Послышался стук. Мужчина никого не ждал, но поднял взгляд. — Войдите. — Очередной отчёт, просьба о помощи от кого-то из области? Вот кого он точно не ожидал увидеть, так это трясущегося Химки. — Дань? Ты какими судьбами? — После того как сын съехал, Миша не следил за ним. Да тот ещё не полностью вырос, но альфа считал, что тот достаточно взрослый, чтобы разбираться с собственными проблемами сам. — Отец… — Красные от слёз? Голубые глаза поднялись на него. Младший альфа не подходил ближе, оставаясь в дверях. — У меня к тебе просьба… — Московский нахмурился. Какие ещё просьбы? — Что-то случилось в области?... — Нет. — Химки отрицательно повертел головой, сжимая кулаки. — Отец...Я...Пожалуйста, спаси папу… Помоги ему. Пожалуйста, мы не можем, никто не может, дяди уже хоронят его, я не могу смотреть на него и что-то сделать. А ты… тебя он боится. Может, тогда, тогда он тебя послушает? Хотя бы тебя… Тебя же он должен… — По щекам парня потекли слёзы, и тот всхлипнул, начиная вытирать собственные слёзы… Сердце Москвы пропустило удар. Ну не мог… Он ведь сам ухудшил ситуацию, разве был смысл пытаться? — Дань, послушай, я не могу… Я пообещал Уралову, что не приближусь, и это имеет смысл… Я сделаю лишь хуже. Вы и сами справитесь… — Младший альфа попытался сдержаться, но разрыдался только сильнее. — Нет… Мы не справляемся… Он так исчезнет, так они сказали… Папы больше не будет… Никогда не будет, он умрёт там… «Смерть». Миша никогда не рассматривал её как факт. Это не то, что могло случиться с Сашей, он ведь никогда бы такого не допустил. Даже если сам довёл. А теперь… Его ребёнок умолял что-то сделать, ведь Питер на грани смерти. Блондин прикусил губу. Обещания? Страх? Он станет последним мудаком, если проигнорирует желания омеги, но, кажется, это уже не важно. Если вопрос стоял об исчезновении, Московский не мог оставить ситуацию так. Саша мог делать что хочет, Миша будет слушать его, но не в такой ситуации. В такой ситуации мужчине нужно стать злодеем снова? — Я… подумаю. Ладно? Что я могу сделать… *** Найти Шуру было легче лёгкого. А вот слушать похабщину, которую так легко произносили мужики не первой свежести, — нет. Миша не славился терпением, поэтому за первые три раза уже успел сбить костяшки, набив рожи этим гадким ублюдкам. Шумный клуб встретил его мерзкими запахами. И как только люди это терпят? Как Саша это терпит? Пара вопросов с угрозами, и «особое место» ему показали довольно быстро. Наличие специальной комнаты для секса вызывало тошноту. Люди иногда пугали. Блондин с нечитаемым лицом открыл дверь и увидел «идеальную картинку» — Саша скакал на каком-то мудаке, радуя того сладкими стонами, а тот с особой силой сжимал бёдра омеги. Чувство тошноты усилилось. Альфа вошёл в комнату и подошёл к кровати, вызывая у мужчины снизу недоумение. — Ты вообще кто? Так-то щас моя очередь… — А вот омегу, похоже, вообще ничего не интересовало. Он продолжал двигаться. — Его парень. И я его забираю. — Мужчина посмотрел на него и рассмеялся. — Бля, неужели тот самый Миша!? Пиздец… Что же ты такое натворил, что Шура постоянно рыдает во время секса и умоляет тебя прекратить? — Московский застыл. Наверное, стоило уйти. Наверное, стоило не смотреть на это, но он уже договорился обо всём. Об особенном уходе, о лечении, о врачах из-за границы. — Что-то, что переломает и тебя. Хочешь проверить? Могу показать? — Блондин дёрнул Думского за руку, и тот наконец обратил внимание, вздрогнув. В глазах появилось осознание, парень вскрикнул, пытаясь вырваться. — Московский! Отпусти меня, блять! Что ты здесь делаешь? Хочешь присоединиться? — Шатен ухмыльнулся, но Москва никак не отреагировал. Он просто достал пистолет, наведя на мужчину. — Не сомневайся. Я выстрелю. — Да разве парнишка в красном пиджачке сможет… — договорить лежащий не успел, ощутив выстрел в плечо. Он вскрикнул, хватаясь за рану, а Москва стянул омегу с него, поднимая его на руки. Тот забарахтался, пытаясь выбраться. — Куда ты меня несёшь!? Охуел!? Отпусти меня, ублюдок чёртов! Миша вздохнул. — Где твоя одежда? — Шатен фыркнул, не собираясь отвечать. Блондин посмотрел на него, потом на пол, насильно надевая на Шуру штаны, пока тот вырывался. Альфа сжал ногу Питера, отчего тот вскрикнул, а на ноге расплылся синяк. Блондин отпрянул, но, прикусив губу, вернулся. Кое-как он надел то, что нашёл, игнорируя стоны собственной жертвы, крепко схватил за руку шатена и потащил к выходу. Около клуба их уже ждала машина. — Куда ты меня везешь!? — истерически взорвался Шура. Московский терпел, чтобы не отпустить его. Не дать сбежать. Стать тем же чудовищем, которым его видел его Сашенька, чтобы… чтобы сыну было легче. — Лечиться, — кратко ответил Миша. Водитель завёл мотор. — Куда!? Ты ебанулся!? Нахуй мне твоё лечение!? — Шатена прижали к сиденью, пристёгивая. — Ты скатился на само дно, Саш. Ты довёл нашего сына до ручки, что он умолял меня помочь. Никто из твоих родственников не справляется. Ты говорил Святогору? Или стало стыдно? Думаешь, им всем всё равно? Ошибаешься. Ты, блять, нужен! И раз уж ты сам не можешь исправиться, исправлю тебя я. — Да нахуй они мне!? Я хочу просто наслаждаться жизнью, так какого хуя!? Ты не сдался мне! Твоя помощь тоже, как и их! — Поговорим, когда ты будешь трезв. Я не общаюсь с мусором. — Блондин сжал кулаки. Врал. Вся эта сцена делала больнее и хуже, чем те ожоги, что оставлял когда-то Есугей. Шатен истерично рассмеялся. Он нёс ещё какую-то чушь, но Миша уже не слушал. Надо было сыграть свою роль, вылечить возлюбленного и тогда… Можно будет исчезнуть из его жизни, как Московский и планировал. Даже если больно. *** Место напоминало какой-то старый советский санаторий, переделанный под новенькое помещение. Вокруг водили дрожащих худых людей, где-то слышались крики и мольбы. Саша пытался вырваться, но Москва не отпускал, ведя его по коридору. Их встретил жутко улыбающийся врач, вызывающий в омеге отвращение. — Да что это за место!? Куда ты меня привёл!? — Миша молчал. Их привели к железной двери, обитой мягкой тканью. — Вы гарантируете, что поможете ему? — Врач кивнул. — Мы сделаем так, что он больше не притронется к наркотикам. Но методы довольно специфичны… Настраивайтесь на это. Блондин немного промедлил, но передал вырывающегося омегу, которого сразу же засунули в комнату, обитую чем-то мягким. Внутри не было ничего. Это была не комната. Это была упаковка. Капсула для неугодных, мусора, которого надо переделать. Но Шура не хотел быть переделанным. Первой пришла ярость. Он бросился к двери, бил по ней кулаками, кричал, выл, требуя выпустить, угрожая, вспоминая имя Москвы — то осыпая проклятиями, то умоляя отпустить. Его крик поглощался мягкими стенами. Он скрёбся об обивку, пока пальцы не онемели. Никто не ответил. Абсолютное безразличие пространства молчало, будто бы для Саши не было места за этими стенами. Ярость сменилась паникой. Воздуха не хватало. Он судорожно глотал его, но казалось, что дышит ватой. Тело, привыкшее к химии, начало подавать первые сигналы о потере. Лёгкий озноб. Необъяснимое беспокойство, ползущее к лёгким. Шура сжался в углу, заткнув уши, пытаясь убежать от нарастающего гула в собственной голове. Омега был загнанным зверем.

Миша всегда запирал его, как неугодного. И в этот раз всё повторилось.

Потом пришла боль. Её нельзя было описать словами. Это был ад, разрушающий всё, что было внутри. Его выдернули из камеры, и мир превратился в лабиринт из белых халатов, яркого света и невыносимых ощущений. Кости выкручивало из суставов. Мышцы сводило судорогой, выгибая тело. Кожа горела, а внутри был лютый холод, будто его внутренности промывали жидким азотом. Его рвало желчью, трясло в лихорадочном ознобе, прошивали мурашки, словно под кожей копошился рой огненных жуков. Его привязали к кровати. Не из жестокости, а из милосердия — в приступе он мог разбить себе голову о стену. В вену вонзилась игла капельницы, неся не облегчение, а тяжёлые, одурманивающие транквилизаторы. Они не останавливали ад. Они лишь запирали его внутри собственного тела. Он был в сознании, но не мог пошевелиться, парализованный химией и болью, погребённый заживо в рушащемся разуме, который не мог ничего ему предложить, кроме призраков его собственного сознания. Шура видел кошмары наяву. Тени на потолке спускались и душили его. Голоса врачей превращались в убивающий голос Миши, в звуки выстрелов, в плач Дани. Он то метался, пытаясь вырвать катетер, то лежал неподвижно, ощущая, как его душа пытается покинуть тело. Он плакал. Умолял. Дать дозу. Убить его. Выбросить на улицу. Он проклинал Московского, который обрёк его на эту пытку. Он кричал имя Дани, как кричат о помощи тонущие, но сын не приходил. Только равнодушные руки санитаров, поправляющие ремни, и холодные глаза медсестры, меняющей капельницу. В самые ясные, страшные моменты, когда боль ненадолго отступала, к нему пробивалось осознание. Он понимал, что это и есть расплата. Что этот ад — не что иное, как обратная сторона того рая. Он платил по счетам. И счёт был жестоким. Каждая секунда этого ужаса была платой за секунду забытья в грязном туалете, на грязных кроватях и полу, за каждый блаженный вздох, купленный ценой собственного достоинства. И самое страшное было не в боли. Самое страшное было в тишине, что наступала между приступами. В этой тишине не было ничего. Ни мыслей, ни чувств, ни надежд. Только стерильный белый свет и знание, что ты — ничто. Пустая оболочка, с которой содрали всю краску, оставив голую, дрожащую от холода и боли материю. Он умирал, и его воскрешали, только чтобы он мог умирать снова, и снова, и снова, но так и оставаться в этом ломающем мире. А после — закрытая палата, в которой, кроме кровати, не было ничего. На окнах — решётки и никаких людей. Ему принесли книги, но он не вставал, не ел и просто спал или лежал, смотря в пустоту. Пока… к нему не начал приходить человек. Чтобы «просто поговорить». — Меня зовут Алексей Евгеньевич. Я буду вас курировать. Он садился напротив, аккуратно выспрашивая, как Саша себя чувствует. Но Саша не отвечал. Он никак себя не чувствовал. — Ваше поведение бессмысленно. До тех пор, пока вы так себя ведёте, вас отсюда не выпустят. — Мне не о чем говорить. Ни с вами, ни с ними. Я не вижу смысла жизни. Я просто хочу… умереть? Но у меня не получается. И думаю, вы знаете причины. — Шатен повернул голову— Я больше не хочу видеть свою семью. Я не хочу видеть Московского. Я просто хочу… домой. — По щекам потекли слёзы. Он хотел домой, но дома у него было так давно… Он остался там, в девятнадцатом веке— Честно говоря, я хочу… к отцу. Но его уже давно нет. Люди, к сожалению… быстро умирают. «Хотя даже его я не заслужил». Мысль заставила его разрыдаться сильнее. Семья была разрушена, омега давно им не был нужен. Даже Даня, наверное, уже разочаровался. Мужчина задумчиво произнес — "Ими" вы называете своего сына и мужа? Братьев? Свою дочь? Саша сжался ещё сильнее, будто от удара. Питер с злостью посмотрел на человека напротив — У меня нет мужа. И… я больше не отец. Не могу я им быть. Не должен. Он замолчал, его горло сжалось. Когда он заговорил снова, в его голосе послышались надтреснутые, болезненные нотки. — Какой может быть смысл у… пустой оболочки? Я был вещью. Удобной вещью для Московского. Потом — грязной вещью для всех, кто хотел. Вещь не нуждается в смысле. Её используют, а когда сломается — выбрасывают. Меня выбросили. Мужчина отрицательно покачал головой. — Даня не считает вас сломанной вещью. Он хочет вас видеть. — Имя сына, произнесённое вслух, сработало как перелом. Саша резко вскинул голову, и в его потухших глазах на миг вспыхнул настоящий, дикий ужас. — НЕТ! — Он почти крикнул, потом снова съёжился, говоря тише. — Нет… Нельзя. Я не могу на него смотреть. Вы не понимаете? Я не могу видеть его глаза. В них… в них я вижу всё. Он… он хороший мальчик. Чистый. А я… я его испачкал. Просто своим существованием рядом. Каждая встреча для него — это пытка. Это напоминание о том, кем является его отец. Лучше уж никакого отца, чем такой… Он сглотнул ком в горле, его взгляд снова убежал в сторону, в снежную пелену за окном. Новый год уже скоро?... Наверное, Даня будет праздновать. Возможно, с Мишей. Наверное, у них чудесные отношения, какие и должны быть у родителя с ребёнком… Он замолк, и тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой. Он был похож на раненого зверя, который забился в самую дальнюю нору, чтобы его раны не видели, и чтобы самому не видеть того света, что остался снаружи. Света, в котором были его сын и его прошлая жизнь. Он отказывался от них не из гордости, а из последнего, что у него оставалось — из горького, извращённого чувства долга. Долга — исчезнуть. Мужчина не давил. Он просто сказал, глядя куда-то мимо Саши, в тот же снег за окном. — Страх — не трусость. Желание прекратить боль — не слабость. Это инстинкт. А то, что вы здесь, и ваше сердце всё ещё бьётся… Разве это не самый сильный инстинкт? Инстинкт сохранения собственной жизни. Даже наркотик вы использовали не для смерти, а для бегства от неё. Вы цеплялись за жизнь. Только очень извращённым способом. Сеансы продолжались. Саша всё так же молчал часами. Но однажды, когда психолог в очередной раз произнёс «Даня», Питер не вздрогнул и не закричал. Омега просто закрыл глаза и заплакал. Не бился в истерике, а тихо плакал. — Он… Видел. Когда-то давно видел, как Миша использовал меня. И я не могу… не могу больше смотреть ему в глаза. Это было первое признание. Первый камень из стены, которую он выстроил. Мужчина сделал запись. — Что вы почувствовали, когда узнали? — Парень опустил взгляд. Что он почувствовал? Он не помнил. Всё, что было до очередного падения, плавало в дымке. — Не помню. От этого ещё хуже. "Вдруг, я даже не почувствовал стыд?" Выговорив это, он сломался. Но это был не разрушительный надлом, а тихое, беспокойное смирение. Омега снова плакал — не рыдая, а беззвучно, всем телом, годами накопленного стыда и вины. Он говорил. О том, как боялся стать плохим отцом, как момент, когда Миша забрал сына, казался ему точкой невозврата, как первый укол был не поиском кайфа, а попыткой заткнуть вопль души, когда Даня отказался его видеть. Это было странное состояние. Мельком пробежавшая мысль о том, что он не заслужил всего происходящего… О том, что его сломали. Что это не было его выбором, а лишь побегом. Через две недели он согласился на короткий, контролируемый сеанс с Даней. Всего пятнадцать минут в той же палате. Это был первый человек, кого шатен подпустил к себе. Такой взрослый, немного хмурый и… с болью в глазах. Саша опустил взгляд, не смея поднимать его. Он смотрел на свои руки, сжатые в бессильные кулаки. — Пап… — Шатен поражался, как в этом ребёнке появилось всё прощение. Как он умудрялся из раза в раз принимать его таким. Блондин подошёл к нему и потянулся для объятий… Саша не разрешил. — Прости… Прости меня… Я… — Омега не нашёл слов. Только извинения, только боль, но Даня, похоже, не злился. — Пап, всё хорошо… Правда, хорошо. Я не злюсь… — Блондина трясло. — Я так рад, что ты жив… Я рад, что с тобой всё в порядке… — Сеанс закончился слишком быстро. Его сыночка выгнали из палаты, закрывая за ним дверь. Шатен дёрнулся, пытаясь открыть ручку, но… шансов не было.

Никакого смысла бороться.

*** Миша собирался медленно, всё ещё не уверенный в этом решении. Психолог предложил ему попробовать встречу с Сашей. Как та, что прошла у них с Даней. Но… Смоленск сидел напротив, буравя его взглядом. — Ты идиот, Миша. Зачем ты едешь к нему? — Алексей скрестил руки на груди, закатывая глаза. — Был европейской подстилкой и поплатился за это. Туда ему и дорога. А ты и деньги тратишь, и время. — Блондин старался игнорировать. Смоленску всегда не нравился Питер, и с этим ничего сделать было нельзя. — Я виноват в том, что он стал таким, а не Европа. Я сделал ему очень больно… И должен помочь. Да и… Даня очень просил. Саша всё-таки его папа… — Смольный встал со своего места. — Да кому нужен такой отец? Дане и с тобой теперь неплохо… Ну и как объяснить своему «отцу», что он всё ещё его безумно любит? Что хочет, чтобы Саше было хорошо, чтобы он снова стал собой. Немного заносчивым, вредным, дурным… — Я люблю его. Пусть он меня и не любит, мне всё равно. Я заслужил, а вот он это всё не заслуживал… — Смоленск закатил глаза. — И всё ещё дурак ты, молодой. Если города доходят до такого состояния, они умирают. И нет смысла пытаться что-то сделать. Но если тебе хочется потратить ресурсы зазря, вперёд. — Алексей развернулся к выходу и вышел, оставляя Мишу одного. *** Блондин не решался зайти внутрь. Он просто смотрел на дверь в палату. Время шло. Пришлось постучать. Мужской голос позволил зайти, и Миша увидел… Сашу. С взглядом, полным желчи, ненависти и… страха. Панического ужаса. Это было больно. Саша фыркнул, обнимая колени. — Ну что? Пришёл посмотреть на результат? Убедиться, что твоя вещь починилась? Это не было очередной грубостью. Это была его честная реакция. Та картина мира, в которой он жил годами. Его сначала чинили, а потом ломали уже несколько раз. Альфа вздрогнул, будто от удара плетью. Он медленно, с нечеловеческим усилием поднял на Сашу глаза. И в этих глазах не было ни жестокости, ни превосходства, ни желания причинить боль. В них был тот же ужас, что жил в глубине глаз Саши. Тот же стыд. Альфа скрестил руки, стараясь держаться. — Я… никогда не считал тебя вещью. Он замолчал, сглотнув. Говорить дальше было для него всё больнее. — Тот… тот, кто это делал… это был не я. Вернее, это был я, но… я не управлял им. Я попал под влияние людей… — такое бывает со столицами. Ты зависим от людского мнения, даже если у тебя было своё. — Но я не оправдываюсь. Ты не заслужил всего этого и… Послышался истеричный смех. Саша показал альфе средний палец. — Чего «этого»? Пуль, что впивались в тело, попыток запереть меня, рождения детей против моей воли, женитьбы? Или, может быть, изнасилования, когда я умолял прекратить, когда ты рвал меня, но не прекращал!? Когда ты бил меня, ломал кости, а потом лечил, чтобы снова ломать? «Стоп, детей?» Все сказанные слова резали душу на мелкие кусочки. Миша не мог… Но, видимо, внутри него действительно жило чудовище, что превратило все его чувства и нежность в личный ад для омеги… — Прости… Мне правда жаль, я не… — По щекам потекли слёзы. Альфа был готов уйти прямо сейчас, но никак не мог оторвать взгляд: пряди шатена спадали на его лоб. Красные глаза, синяки на руках… — Ты что, серьёзно плачешь? — в голове омеги не укладывалось такое развитие событий. Миша редко плакал. Точнее, вообще, никогда? Что за хуйня? «Москва слезам не верит» и всё такое. — Я не могу просить прощения, ты прав… У меня нет на это права. Я здесь только для того, чтобы сказать правду и надеюсь, что она тебе поможет. Я люблю тебя и всегда любил. То, что происходило, не было мне подконтрольно… Если бы я мог… Я бы никогда такого не сделал… Но всё же сделал. — Блондин вытирал слёзы, смотря в серые глаза напротив. Как же хотелось, чтобы они снова смотрели на него с искренней любовью. Или с детским восхищением… — Поэтому я помогаю. Потому что ты должен вернуться. Ради Дани, братьев, ради тех, кто тебе близок. Они не ненавидят тебя. Они ждут тебя домой… Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была другой — тяжёлой, горькой, но не враждебной. Саша смотрел на него. Он видел не альфу-тирана, а сломленного мужчину, который наконец-то сорвал с себя маску и показал свои настоящие, кровоточащие раны. Те самые раны, что когда-то были и у него. Миша… Нет, нельзя… Он больше не доверится. Встреча закончилась в молчании. Миша ушёл, а омега так и не подошёл к двери. Его трясло, но не так, как раньше — что-то в голове прошептало: «Если он не помнит, то, возможно, это был кто-то другой… Что-то похожее на одержимость демоном?» Очень страшным демоном, который превратил его жизнь в ад. *** К Саше приходили братья с Софьей. Девочка сразу же повисла на его шее, и, наверное, шатен впервые крепко обнял её. Она вручила ему рисунок: он, её дяди и Даня. — Стоп. Кто это? — Омега указал на нарисованного блондина. И откуда у неё такие навыки в рисовании? — Братик… — Дальше серые глаза с ужасом перенеслись на братьев. — Московские знают?.. — Петр вздохнул. — А не надо было игнорировать сына… А Федя решил объяснить. — Тот мудак приезжал к нам, чтобы узнать насчёт другого ребёнка. За что получил по лицу, но Соня выбежала на шум, решив, что приехал Даня… Однако Москва больше не появлялся у меня на пороге. Думаю, успокоился. Это вызвало приступ тошноты. Нет-нет-нет, альфа не должен был знать. Соня должна была быть его секретом, чтобы он не задел и её. Хотя, кажется, этот Миша не планировал что-либо делать. — Пиздец… — простонал Питер. Девочка отпустила его шею, сев на край кровати и опустила взгляд в пол. — Прости… Я дурочка… — Омега фыркнул. — Столько лет учил тебя прятаться… Я разочарован. — Под хмурые взгляды братьев он потянулся и погладил её по голове. — Но ничего не поделаешь. Не страшно. Теперь он… не причинит тебе вреда. Когда Софу отвели в туалет, Петр и сам врезался в Сашу с объятиями. — Ты дурак… знаешь, как мы волновались? Ты… мы скучаем. Возвращайся после домой, хорошо?.. Мы устроим праздничный ужин. Попробуем начать всё сначала… Не так, как раньше. — Питер всхлипнул. Он не знал, сможет ли вернуться к обычной жизни после… всего? Но и сам вцепился в брата с объятиями. Хотелось… Впервые ему хотелось что-то, кроме новой дозы. Хотелось к Дане, к Софье, к братьям… Хотелось прочитать новые книги. Попасть в театр, будь он неладен. — Я постараюсь… Постараюсь… Он обязательно постарается, правда, ведь? *** Система 12 шагов работала. Саша ненавидел её и не планировал участвовать хоть на минуту дольше положенного. Но его заставляли. На удивление врачей, он признал вину и свои проблемы. Ему было больно и плохо, он был опасен для семьи. Но… Ему действительно стоило стать лучше. Однако на втором шаге его жёстко триггернуло. — Какая нахуй высшая сила!? Вы думаете, она существует? Тогда нахуй, она позволила нам всем подсесть? — С этой частью он боролся дольше всего, но прогнулся… Хотелось домой. Третий, четвёртый и пятый шаги дались слишком сложно. — Наверное, мне не стоило пробовать алкоголь тогда… С этого всё началось… И лучше не становилось… — Парень смотрел в пол. — Я разрушил жизни своих детей, братьев, развалил отношения с другом… Я мог бы так и не поступать… — Он мучил свою простую белую кофту, которую ему здесь выдали. Шестой шаг — попытки понять, что омега хотел дальше. Как его жизнь выглядела бы без наркотиков? Наверное, он бы вернулся к работе. Попробовал бы выпечку… Да, определённо. Испечь синнабоны. Вот чего ему хотелось. Седьмой — самый странный, как Саша думал. Искать помощь в таких же страдающих, как он. Это было… Странно. Но по-своему полезно. У некоторых ребят были похожие истории… Омега не хотел к ним привязываться. Люди умирали слишком быстро. Он постоянно хотел домой. Восьмой шаг вызвал в нём истерический смех. Простить обиды? Как простить то, что натворил Миша? Омега действительно выписал всё. Ему не хватило и трёх листочков А4, а специалисты… были шокированы. Хоть и видели многое. Образ мужчины, что заботился об этом парне, не сходился с тем, что было на листке. Питер смотрел в него и вспоминал те слова Миши. Одержимость? Привидение? Внутри боролись разные чувства. Простить? Разделить ту личность и эту? А вдруг всё повторится? А вдруг будет ещё хуже? Вот только Московский больше не приезжал. Ничего не говорил, не писал, но ощущение истинности не менялось. Возможно, тот приходил, когда Саша спал. Дурацкая привычка… Девятый шаг. Саша постарался взять ответственность за все проблемы, что причинил своей дочери. Он извинился и пообещал, что, когда вернётся, будет самым лучшим отцом. Не врал. Становилось лучше, и к дочери тоже проснулось… тихое чувство любви. Десятый шаг — это продолжение инвентаризации собственных ошибок. Здесь формировали привычку думать о других, анализировать свои поступки, меняться, помогать, вспоминать близких. На одиннадцатом шаге практиковались молитвы и медитации. Но от религиозных тем его буквально рвало, так что Питеру предложили просто практиковать медитативные упражнения. Его учили самоконтролю, и он правда становился сдержаннее. Двенадцатый шаг — помощи другим. Шура делился своим опытом и поддерживал тех, кто только начинает свой курс лечения. И наконец смог выйти. Вернуться домой. Его забрал Петр, а в квартире было идеально прибрано. Там собирались все близкие — братья, Софочка в красивом платье, Даня с улыбкой. Даже Святогор приехал и смотрел с какой-то грустью. Ведь не знал, что творится. Праздник был чёртовски милым и успокаивающим. Казалось, всё хорошо. Должна же быть и в его жизни белая полоса? *** Саша забрал Софу к себе. Он устроил ей самую лучшую детскую и наконец стал хорошим отцом, таким, как когда-то был с Даней… Хоть ему всё равно иногда становилось плохо. Это будто бы стало частью его жизни, но он держался и не тянулся к химии. Часто приезжал Даня. Они оба с удовольствием уплетали синнабоны, пока Саша с улыбкой за этим смотрел. И как он мог променять… это тепло на… …то, что с ним происходило? Софья любила засыпать с ним в обнимку. Да что уж там, даже огромный лоб Химки любил. — Отец много работает, но предложил съездить в отпуск вместе. Я думаю, согласиться… — Парень сидел в пижамке, смотря на папу и ожидая реакции. Однако никакой агрессии не последовало. — Если хочешь, езжай. Думаю, наладить отношения с ним… тоже неплохая идея. Альфа кивнул. Софья замялась. — А почему он берёт Даню, но никогда не зовёт меня? Шатену нечего было сказать. Миша не появлялся из-за него. — Давай спросим его? Хочешь? — Даня посмотрел на сестрёнку, и та закивала. Саша закатил глаза. — Только, пожалуйста, давайте без травм и лишних конфликтов… Не уверен, что это нормально. Софья улыбнулась, тоже взяв синнабон. — Ура! Можно, я поеду с тобой? Химики кивнул — Да, конечно. *** —Пап, проводишь нас до станции? — Альфа, как раз, помогал Софе собирать вещи. Питер немного задумался,но кивнул. Отправлять детей одниз в такой поздний час опасно. Да и хотелось хорошо попрощаться. Вряд ли, они скоро увидятся. Мирного отпуска не случилось. Кажется, плата по счетам Питера ещё не завершилась, ведь, когда он провожал своих детишек на станцию, перед ними выросли мужчины в спортивках. — Блять… — Конечно, омега узнал их. Когда всё окончательно разрушилось, парень пропал из зоны видимости собственной банды. Он спрятал Соню и Даню за свою спину. — Привет всем… — Мужчины не выглядели дружелюбно. — Нашёл, с кем здороваться, шлюха подзаборная. Сбежал в больницу и нормально!? — Крепкая рука легла на его плечо, сильно сжимая, с губ Питера сорвалось шипение. — Ты когда деньги вернёшь? Или планируешь вернуться на старую работу? — Шатен застыл, сжимая пистолет в кармане. Кто ж знал, что в куртке такая важная вещь останется… Мир сжался до точки. До чёрного, холодного круга дула, наведённого на Сашу. Время замедлилось, превратившись в тягучую, прозрачную смолу. Даня, стоявший в паре шагов, увидел всё, как в замедленной съёмке: безумные глаза кредитора; дрожащий палец на спусковом крючке и спину отца — хрупкую, беззащитную, уже принимающую смерть. — Нет! — Его собственный крик прорвался сквозь онемение. Химки не думал. Тело среагировало само, взрывом адреналина и слепого, животного ужаса. Он рванулся вперёд, не как сын к отцу, а как щит к мишени. Рука, будто сама по себе, молниеносно схватила папу за плечо и рванула на себя, в сторону, под свой прикрывающий вес. Оглушительный, короткий звук выстрела ударил по ушам, разорвав застывшую тишину. Даня почувствовал, как тело Саши вздрогнуло и обмякло у него в руках. — Блять! — выдохнул он, больше не крича, а почти рыча, его голос сорвался от ярости и шока. Они грузно рухнули на асфальт. Даня, приземлившись на колено, всё ещё держал Сашу, не давая ему упасть лицом в грязь. — Ебучий случай… — сквозь зубы прошипел кто-то из толпы. А потом он услышал голос кредитора, искажённый злобой и страхом. — Вот и надо было этому мужику целиться в самое сердце? Говорил же, только попугать! Но Даня уже не слышал их. Его мир сузился до одного. Саша, со стоном выскользнув из его ослабевших рук, осел на колени. Глаза его были дикими от боли, но в них горел последний, отчаянный огонь. — Дань… Соф… — его голос был хриплым, прерывистым шёпотом, но в нём была сталь, которой Даня не слышал годами. — Бегите… Сейчас же… бегите... Из-под прижатой к груди руки, сквозь пальцы, уже проступало алое, страшное пятно, быстро растекаясь по светлой ткани. Он истекал кровью прямо на его глазах. А где-то рядом, вразнобой, неслись перепуганные, срывающиеся крики его «друзей». — Сань, ты совсем охренел! Его же грохнул! Грохнул, блять, должника! — Бежим, дурак, пока мусоров не накрыло! — Что делать-то теперь, идиот ебаный?! Судорожный шёпот, топот отступающих ног, и они остались одни — Даня, не в силах сдвинуться с места, и Саша, медленно сползающий на окровавленный асфальт, своим последним волевым усилием пытающийся оттолкнуть сына прочь, в безопасность, которую для себя уже похоронил. Воздух гудел в ушах, пах порохом, кровью и страхом. Рядом стояла напуганная девочка, прикрывающая уши. Блондин стоял с обмякшим телом. — Пап… Пап, прости, тебе больно, прости… я сейчас же позвоню… Позвоню в «Скорую» и дядям, они помогут… Папа, тебе больно? — По щекам текли слёзы, и Даня дрожащими руками прижимал Питера к себе. — Всё хорошо… Ничего страшного, слышишь? Я же бессмертный… — Он не знал, выживет ли в этот раз и сколько у него времени. Омега просто резко отключился, пока Даня вызывал «Скорую», звонил дядям, умолял помочь прохожих… Софа так и не встала, просто задыхаясь рядом. *** Дома Федор никак не мог успокоить племянников. Пока Петр был в больнице, мужчина держал Соню на руках. Девочка не реагировала. — Это я виноват, это я дёрнулся, это я… — Голубые глаза носились по комнате, пока тот сжимал кулаки. — Он ведь не умрёт? Города же бессмертные, он не может… — Федя не знал, что ответить. Прогнозы были не лучшими. Петр звонил, но предупредил, что всё очень плохо. Саша при смерти. — Он будет жив, Дань. А тебе надо поспать… Иди сюда. — Мужчина похлопал рядом с собой. Химки всхлипнул… Но лёг на колени к своему дяде, продолжая плакать. — Это я виноват. Я заставил его нас проводить. Я дёрнулся, я… — Шатен гладил его волосы, укачивая младшую. Даня снова напоминал маленького потерянного ребёнка. — Давай спать… Завтра съездим к нему. Всё будет хорошо… — Он и сам не верил в свои слова. Но не мог оставить детей. Не мог забрать у них надежду, когда всё только стало хорошо…