От ненависти, к ненависти.

Беременность протекала на удивление спокойно. Врачи, готовые к осложнениям из-за бурного прошлого Саши и состояния города, только разводили руками — всё было идеально. Организм, выдержавший столько ударов, мобилизовал все силы на беременность. И самое невероятное — Саша был... доволен? Нет, это слово было слишком громким, слишком беззаботным для него. Скорее, он испытывал глубокое, умиротворённое принятие. Впервые за долгие годы его тело принадлежало только ему и тому, что он выбрал. Оно не было инструментом для удовольствия других или сосудом для боли. В нём росло желанное тихое чудо. Он ловил себя на том, что гладит едва заметный ещё живот, и на его губах играла лёгкая, почти неуловимая улыбка. Это не была радость — это было благоговение перед жизнью, которая вопреки всему решила зародиться именно в нём. Кошмары почти отступили, как будто новая жизнь внутри вытесняла старых демонов. Михаил не сюсюкался, не осыпал его советами (хотя иногда и очень хотел). Братья тоже — приходили, чтобы порадовать его, погладить живот, подарить подарки новому племяннику. Софа и Даня, вообще, закатили вечеринку — младший брат показался для них тем же чудом. Миша просто был. Читал ему вслух по вечерам, водил на прогулки в дальние, безлюдные парки, где Саша мог дышать полной грудью, не боясь чужих взглядов. Он научился массировать его ноющую спину. Исчезли последние следы напряжения. Они действительно ждали ребёнка. Не как ошибку, не как последствие насилия, а как дар. Как шанс начать всё с чистого листа. Они вместе выбирали имя, споря о нём с редкой для них лёгкостью. — Думаю, ему бы пошло имя Денис, — с довольной улыбкой произнёс Михаил. — Ты знал, что у тебя отвратительный вкус на имена? — фыркнул Саша... Но согласился. Пускай будет Денисом. Раз Московский этого хочет. Должен же и альфа поучаствовать в этом. Михаил обустраивал комнату, советуясь с Сашей по каждому пустяку, и тот, к собственному удивлению, обнаруживал в себе интерес к этим бытовым мелочам. Однажды вечером, когда Саша уже был большой и неповоротливый, он сидел на диване, положив руки на живот, и чувствовал, как малыш активно толкается изнутри. Михаил сидел рядом, осторожно положив свою ладонь поверх его руки, чтобы почувствовать толчки. Саша посмотрел на него, на их соединённые руки на его животе, на сосредоточенное, серьёзное лицо Михаила, и почувствовал что-то, от чего перехватило дыхание. Счастье? Спокойствие? Осознание, что его мечта случилась? Что-то подобное, что давало ему свободу от воспоминаний. *** УЗИ на поздних сроках должно было быть рутиной. Последняя проверка перед финишной прямой. Саша даже слегка нервничал от скуки, лёжа на кушетке и глядя в потолок, пока холодный датчик водили по его животу. На самом деле он не любил этот процесс, но терпел. Омега уже почти видел себя дома, где Михаил наверняка приготовил что-то тёплое и бессмысленно волнуется. Но тишина в кабинете затянулась. Врач, обычно разговорчивый, замолчал. Лицо его стало сосредоточенным, потом озабоченным. Он нажимал кнопки на аппарате, замирал, снова водил датчиком, увеличивая изображение. — Что-то не так? — насторожился Саша, пытаясь поднять голову, чтобы увидеть экран. — Лежите, пожалуйста, — голос врача прозвучал неестественно ровно. — Сейчас... нужно посмотреть внимательнее. Прошло ещё несколько минут тягостного молчания. Потом врач вытер гель с его живота и помог ему сесть. Его лицо было серьёзным, почти суровым. — Александр Петрович, — он посмотрел ему прямо в глаза, — что-то страшное, что-то очень страшное. У нас серьёзная ситуация. Очень серьёзная. Он показал на экран, где замерло чёрно-белое изображение. — Полное предлежание плаценты. Она полностью перекрывает внутренний зев. И... — он сделал паузу, подбирая слова, — есть признаки инкременты. Это значит, плацента не просто прикрепилась, она... вросла в мышечный слой матки. Глубоко. Саша смотрел на него, не понимая. Медицинские термины отскакивали от его сознания, как горох от стены. — Это... это опасно? — глупо спросил он. Просто не понимая и надеясь, что эта ерунда исправится во время родов. Правда, ведь, ерунда? Врач вздохнул. — Это смертельно опасно. При попытке отделить плаценту во время родов начнётся массированное кровотечение. Остановить его... практически невозможно. Процент выживания... — он замолчал, глядя на бледное лицо Саши. — Единственный вариант — сложнейшая операция. Кесарево сечение с возможным... с крайне вероятным удалением матки. И даже это не гарантия. Риски огромны. Воздух вылетел из лёгких Саши. Комната поплыла перед глазами. Он слышал, как врач говорит что-то ещё — о госпитализации, о немедленных анализах, о консилиуме, — но слова доносились как сквозь толщу воды. *Смертельно опасно. Выживание. Удаление матки. Он не помнил, как оделся, как вышел из кабинета. Он оказался на улице, прислонившись к холодной стене клиники. В ушах стоял оглушительный звон. Внутри него росла пустота, холодная и абсолютная. Питер достал телефон. Палец замер над именем «Миша». Что он скажет? «Привет, наш ребёнок, которого мы так ждали, скорее всего, убьёт меня при рождении, или, как минимум, тяжело ранит, и я впаду в кому»? Как посмотреть в глаза Дане, который так за него боролся? Как рассказать это Софье, которая уже с таким нетерпением ждала брата или сестру? Он не мог. Он просто не мог. Парень сунул телефон обратно в карман и побрёл по улице, не видя и не слыша ничего вокруг. Он был абсолютно один. Один с этим смертным приговором, который он носил под сердцем. Тот самый ребёнок, который стал символом их надежды, их исцеления, теперь стал его палачом. Шатен зашёл в первый попавшийся парк и сел на скамейку. Положил руки на живот, где копошилась жизнь, обречённая, возможно, на смерть. И тихо, беззвучно заплакал. Не от страха смерти — с ней он давно свыкся. Слишком часто ему приходилось умирать. А от невыносимой жалости ко всем им. К Михаилу. К Дане. К Софье. К братьям. К этому малышу. Ко всем, кому он снова, в самый неподходящий момент, принесёт только боль и потерю. Парень сидел так долго, пока не стемнело. Он не отвечал на звонки. Он просто смотрел в пустоту, пытаясь найти в себе силы сказать им правду. И не находил. Так нельзя... Пока есть время, мы должны быть счастливы. *** Дверь открылась, впустив его в место тепла, света и жизни, который теперь казался ему чужим. Воздух пах жареным луком, мясом и красками. Из гостиной доносился оживлённый голос Софьи: — ...а вот это я рисовала нас всех! Это папа, это Москва, это я, а вот тут... — она замолкла, увидев Сашу в прихожей. — Пап! Ты где был? Мы уже заждались! На кухне высунулся Даня, с половником в руке. — Всё в порядке? Телефон не брал. Из гостиной вышел Михаил. Его взгляд, всегда такой внимательный, мгновенно уловил что-то не то. Он не спросил ни о чём, просто подошёл ближе, тихо спросив: — Саша? Что-то случилось? Питер сделал над собой невероятное усилие. Он сглотнул ком в горле и натянул на лицо слабую, уставшую улыбку. — Всё в порядке. Просто... задержался в Эрмитаже. Реставраторы одну работу показывали, — он отвернулся, снимая пальто, чтобы скрыть дрожь в руках и ложь в глазах. — Засмотрелся. Извините... Много интересного пропустил? Блондин хотел спросить про УЗИ, но вопрос был проигнорирован. Михаил не отводил от него взгляда. Он знал. Знал каждую его ложь, каждую попытку скрыться. Но альфа видел и абсолютную, ледяную закрытость в его глазах. Стену, которую сейчас не пробить. — Голодный? — только и спросил он, давая ему отступление. — Нет. Устал. Пойду, прилягу немного, — Саша прошёл в спальню, избегая прикосновений, избегая взглядов. Он чувствовал на спине тяжёлый, вопросительный взгляд Михаила. Он закрыл дверь и прислонился к ней спиной, слушая, как за дверью кипит жизнь. Смех Софьи, голос Дани, звонок в дверь — приехал Федор, его громкий голос заполнил прихожую. Они были все вместе. Счастливые. А он стоял за дверью со смертным приговором под сердцем. Решение пришло мгновенно, с ледяной, беспощадной ясностью. Он не может их в это втягивать. Не может снова стать источником их боли, их страха, их слёз. Они столько прошли. Он причинил им бесконечную боль, которую они не заслужили. Они заслужили этот покой, это счастье... Александр разберётся с этим сам. Он найдёт врача. Договорится. Ляжет под нож. Если умрёт — они узнают постфактум. Меньше мук. Если выживет... тогда он найдёт в себе силы сказать им. Отчаяние накрыло его с головой. Он подошёл к зеркалу и посмотрел на своё бледное, осунувшееся лицо. На руки, лежащие на животе, где тихо шевелился малыш. — Прости, — прошептал он кому-то — то ли ребёнку, то ли самому себе. — Но я не могу снова быть их кошмаром. Он принял решение. И в его глазах, вместо страха, появилось странное, пустое спокойствие человека, идущего в пустоту. *** Тишина в кабинете главного врача перинатального центра была густой. Саша сидел, сжимая в ледяных пальцах свои штаны, и слушал. Он пришёл сюда один, с последней, отчаянной надеждой — его проклятое бессмертие, его медленная регенерация даст ему шанс. Может, он сможет выжить там, где обычный человек обречён. Врач, пожилой мужчина с усталыми глазами, изучал свежие снимки. Он долго молчал, потом снял очки и протёр переносицу. — Александр Петрович, — начал он мягко, — Ваша способность к регенерации... это, безусловно, удивительно. Но в данном случае это не панацея. Она слишком медленная. Повреждения, которые могут возникнуть при попытке отделить такую плаценту... они будут катастрофическими и мгновенными. Вы просто не успеете восстановиться. Вы истечёте кровью быстрее, чем запустятся процессы заживления. Шанс один к ста, и он не в вашу пользу... Он посмотрел на Сашу с искренним сожалением. — Более того, по всем показателям... ваша жизненная сила, ваша способность к восстановлению... она значительно слабее, чем должна быть у... ну, у таких, как вы. Слишком много факторов — постоянный стресс, токсины, общее истощение организма, много смертей... Вы вошли в эту беременность, мягко говоря, не в оптимальной форме. Саша молча кивнул. Он и сам это чувствовал. Его бессмертие всегда было не привилегией, а бременем. А сейчас оно оказалось и бесполезным. — Какие... варианты? — тихо спросил он, глядя куда-то мимо врача. Врач вздохнул. — Варианты есть. Но все они — с огромными рисками. — Он начал загибать пальцы. — Первый — экстренное кесарево сечение на самом современном оборудовании, с готовой операционной бригадой сосудистых хирургов и запасом донорской крови. Шансы... есть, но малы. Очень малы. — Второй... — он сделал паузу, — попытаться доносить до максимально возможного срока, надеяться на чудо, что плацента хоть немного сместится. Но при инкременте это маловероятно. И риск кровотечения в любой момент остаётся. — Третий... — его голос стал ещё тише, — прерывание беременности по медицинским показаниям. Сложнейшая, опасная операция, но... Возможно, дающая вам чуть больше контроля и большие шансы на выживание. Саша слушал, не перебивая. Его лицо было каменной маской. Внутри всё замерло. — Что... что лучше для ребёнка? — спросил он, на удивление ровно. — Доносить до срока, — без колебаний ответил врач. — Но это худший вариант для вас. Экстренное кесарево в 34-35 недель — некий баланс. Ребёнок будет жизнеспособен, а вы... будете иметь хоть какой-то шанс. Саша медленно кивнул. Решение созрело в нём мгновенно, холодное и ясное. — Будем донашивать. И оперироваться в 35 недель. Врач смотрел на него с немым вопросом. — Вы уверены? Риски... — Я уверен, — перебил его Саша. Его голос приобрёл стальные нотки. — И есть ещё одно условие. Абсолютная секретность. Никто из моей семьи не должен знать. Ни о диагнозе, ни о рисках. Ни одного слова. Врач хотел было возразить, привести доводы о моральной поддержке, но встретил взгляд Саши — пустой, ледяной... уверенный. Это был взгляд человека, который уже переступил через всё. — Хорошо, — наконец сдался он. — Ваша тайна будет сохранена. Все документы мы оформим. Вы будете числиться под усиленным наблюдением без указания причин. Саша поднялся. Его движения были чёткими, лишёнными дрожи. — Благодарю вас. Он вышел из кабинета, оставив за спиной врача, смотрящего ему вслед с тяжёлым предчувствием. Его путь был выбран. И на этот раз ставкой была не только его жизнь, но и жизнь его нерождённого ребёнка. И он скорее умрёт, чем позволит кому-то из своих близких снова пройти через ад ожидания и страха из-за него. Хватит с них всех этих 80 лет... *** Дома никого не было. Питер зашёл в свою спальню и сел за стол. Хотелось... хотелось написать им. Чтобы, если что, они не страдали. А если всё будет хорошо... Он уничтожит эти письма. На первом листе красовалось "Мише".

Если ты читаешь это, значит, я не смог. Не злись. И не вини себя. Ты сделал для меня больше, чем мог. Ты вернул мне часть себя, которую я считал мёртвой. Ты дал мне шанс узнать тебя снова. И я благодарен за каждый день, даже за самые трудные. Прости, что не сказал. Я не мог снова видеть страх в твоих глазах. Береги их. Даню, Соню... и нашего малыша. Ты будешь прекрасным отцом. Научи его тому, чему научил меня — быть сильным, даже когда страшно. Люби их за нас обоих... Пожалуйста, не тони в этой боли. Ты всегда был сильным. Не смей рушить свою жизнь.

Он остановился, чувствуя, как комок подступает к горлу. Потом перевёл взгляд на следующее имя. Дане.

Мой мальчик. Мой храбрый мальчик. Прости старого дурака за очередной побег. Я не хотел пугать тебя. Ты был самым светлым, что было в моей жизни. Ты боролся за меня, когда я уже сдался. Спасибо тебе за это. Будь счастлив. Живи полной жизнью. И присмотри за Мишей для меня. Он нуждается в твоей силе больше, чем осознаёт сам...

Соне.

Моя девочка. Прости, что не смогу посмотреть твои новые картины. Я знаю, они будут гениальными. Не грусти слишком сильно. Прости за всё, через что тебе пришлось пройти за меня... Я люблю тебя. Знай это и никогда не вини себя за моё поведение в прошлом.

Феде и Пете.

Спасибо. Спасибо за пережитую со мной блокаду, спасибо за спасение моих детей, спасибо, что вытащили меня из всего этого дерьма... Я, правда, вам благодарен. И не смогу выразить всей этой благодарности за жизнь...

Пожалуйста, следите за моими малышами. Они нуждаются в вас.

Косте.

Ты мой самый лучший друг. Я не знаю, как бы выжил без тебя. Мы многое натворили за это время...Но, я ни о чем не жалею. Не забывай меня, живи дальше и не страдай по своему Юре так уж сильно. Может, в следующей жизни мы встретимся...Хоть, ты в неё и не веришь.

Все письма были закинуты в ящик стола. Ключ от него был убран за зеркало. На всякий случай.