От ненависти, к ненависти.

Он ехал в клинику в полной тишине. Михаил был за рулём, его пальцы белыми костяшками сжимали руль. Он пытался шутить, говорить о пустяках, но его голос срывался. Он чувствовал ложь. Он видел ту самую ледяную маску на лице Саши, которую знал слишком хорошо. Почему опять так? У входа их встретила медсестра. — Михаил Юрьевич, — её голос не допускал возражений. — Вам придётся подождать здесь. Таково условие пациента. Михаил замер, как будто его ударили. — Что?.. Нет, вы не понимаете, я должен быть с ним! — Александр Петрович лично написал отказ от вашего присутствия на операции, — медсестра протянула ему листок. Чёткий, безэмоциональный штамп и уставшая подпись внизу. — Это его право. Пожалуйста, пройдите в комнату ожидания. Михаил посмотрел на Сашу. Тот лежал, отвернувшись, глядя куда-то в стену, его профиль был острым и безжизненным. — Саша... — его голос дрогнул. — Почему? Почемупочемупочему... Что случилось? Почему Саша врал? Избегал... Саша не обернулся. Он лишь молча покачал головой, не оглядываясь. Его увезли по длинному, белому коридору, и с каждым шагом Михаил чувствовал, как его сердце разрывается на части. *** Операционная погрузилась в ад. Сирены, крики, металлический лязг инструментов, хлюпающий звук крови, которую откачивают, но она прибывает вновь. Хирурги работали с лицами, искажёнными напряжением, залитыми потом. — Он не успевает! Его регенерация слишком медленная! — кто-то крикнул в отчаянии. Главный хирург, его руки по локоть в крови, сжал челюсти. — Всех доноров, какие есть! Все плазмозаменители! Грейте всё! Он должен выкарабкаться! — он посмотрел на анестезиолога. — Держи его здесь! Не отпускай! Это была агония. Минута за минутой, час за часом. Они боролись за каждую каплю его крови, за каждое биение его ослабевшего сердца. И вдруг, когда казалось, что надежды уже нет, самый младший из ассистентов ахнул: — Смотрите! Сосуд! Он... он затягивается! Это было почти незаметно. Крошечный, порванный сосуд на месте чудовищной раны, которую оставила удалённая матка, не просто был зашит. Его края... сходились. Медленно, мучительно, но верно. Это была не скорость обычного человека. Это была та самая, обещанная, иссякшая регенерация, которая нашла в себе последние силы, последний резерв, чтобы сделать рывок. — Давайте! Ещё! — закричал главный хирург, и в его голосе впервые прорвалась надежда. Они работали ещё несколько часов, зашивая, коагулируя, поддерживая его тело, пока то самое тело не начало понемногу, миллиметр за миллиметром, помогать им. Малыш кричал где-то рядом, но Саша пока не мог услышать. *** В комнате ожидания было тихо. Михаил сидел, сгорбившись, уставившись в пол. Рядом сидели Даня, Софья, примчавшиеся по его отчаянному звонку. Они не разговаривали. Слова были бессильны. Прошло четыре часа. Пять. Шесть. Восемь. Дверь открылась. Вышел главный хирург. Его халат был в пятнах, лицо — маской смертельной усталости. Михаил поднялся, не дыша. — Жив, — выдохнул хирург, и его колени чуть подкосились. — Он... он чудом выкарабкался. Ребёнок жив, мальчик, слабенький, в кювезе, но врачи настроены оптимистично. Александр... он в реанимации. Кома. Прогнозов не даю. Но он дышит... Михаил не слышал ничего после слова «жив». Он издал странный, сдавленный звук, не то стон, не то рыдание, и рухнул на колени, уткнувшись лбом в холодный пластик сиденья. Его плечи тряслись. Даня обнял его с одной стороны, Софья — с другой, и они сидели так, все трое, плача от счастья и ужаса неизвестности. *** Когда Михаила наконец пустили в реанимацию, он едва узнал Сашу. Тот был бледен, как простыня, опутан трубками и проводами. Но он дышал. Михаил подошёл и осторожно, боясь разбудить, коснулся его холодной руки. — Дурак, — прошептал он хрипло, с любовью и бесконечной болью. — Мой дурак. Как ты мог так поступить? Как ты мог думать, что я... что мы... — он не договорил, просто сжал его пальцы в своей ладони, пытаясь передать через прикосновение всё, что не могли выразить слова. Он не уходил. Михаил дежурил у его кровати, разговаривал с ним, читал ему вслух, рассказывал о сыне, который набирался сил в соседнем отделении. И однажды, через неделю, пальцы Саши в его руке дрогнули. Сначала слабо, почти призрачно. Потом — сильнее. Михаил замер, не дыша. И увидел, как веки Саши медленно, мучительно медленно, приподнялись. Взгляд был мутным, ничего не понимающим. Он блуждал по потолку, потом медленно опустился на Михаила. И задержался. На несколько секунд. Потом губы Саши, потрескавшиеся и сухие, дрогнули, пытаясь сложиться в какое-то слово. Звука не было, но Михаил прочитал по губам: «...жив?» — Жив, — Михаил сжал его руку крепче, и слёзы снова потекли по его лицу, но теперь это были слёзы чистейшего, немого облегчения. — Жив, Саша. Оба живы. Саша медленно закрыл глаза. От истощения. Долгое выздоровление было ещё впереди. Месяцы боли, страхов, реабилитации. Но самое страшное было позади. Он выбрался. Они выбрались. И это было безумием, радостью, всем вместе... *** Восстановление было долгим, мучительным и унизительным. Саша, всегда такой язвительный и независимый, теперь был беспомощным, как младенец. Его бессмертное тело, исчерпав все резервы на операции, восстанавливалось чудовищно медленно. Каждый день был битвой. Сначала — за то, чтобы просто сделать глоток воды без тошноты. Потом — за то, чтобы сесть на кровати, чувствуя, как мир плывёт перед глазами. Потом — первые, шаткие шаги по палате, с опорой на Михаила и медсестру, с лицом, белым от напряжения и боли. Миша не жалел его. Он был безжалостен в своей заботе. Когда Саша, измученный болью и унижением, пытался отказаться от процедуры, замкнуться в себе, Михаил не уговаривал. Он говорил твёрдо и спокойно: — Вставай. И Саша, скрежеща зубами, подчинялся. Он ругал его, называл тираном, садистом, но в глубине души он цеплялся за этот голос, как за якорь. Это была та самая сила, которая когда-то ломала его, а теперь заставляла собирать осколки обратно. Михаил полностью взял на себя контроль — давал лекарства, делал массаж, помогал мыться, кормил с ложки в самые плохие дни. Его гордость, всегда бывшая его щитом, сгорела в огне операции. Осталась лишь голая, уязвимая необходимость быть защищённым. Он начал позволять себе слабость. Плакать от боли и бессилия, не пытаясь скрыть слёзы. Просить о помощи тихим, срывающимся голосом. Доверять Михаилу своё тело, зная, что тот не причинит ему вреда. Михаил, в свою очередь, открылся с новой стороны. Его забота была нежной, но практичной, деятельной, но в ней сквозила такая бездонная, безоговорочная преданность, что у Саши перехватывало дыхание. Он видел, как тот по ночам сидит в кресле рядом с его кроватью, не спя, просто слушая его дыхание. Как учится делать уколы обезболивающего, чтобы не будить дежурную сестру. Как приносит ему их сына — крошечного, уже окрепшего мальчика — и кладёт ему на грудь, чтобы тот чувствовал его тепло и слышал биение сердца. Однажды вечером, после особенно трудного дня, Саша лежал, обессиленный, и смотрел, как Михаил готовит ему лекарство. Его руки, такие сильные и уверенные, так бережно взбалтывали **флакон**. — Прости, — тихо сказал Саша. Михаил обернулся, удивлённый. — За что? — За всё. За то, что заставил тебя через это пройти. Снова. Михаил подошёл к кровати, сел на край. — Я сам выбрал это, — сказал он просто. — И я сделаю это снова, если понадобится. Ты — моя награда. Постепенно, шаг за шагом, Саша возвращался. Сначала в его глазах появился огонёк — сначала робкий, потом всё более уверенный. Потом вернулась язвительность — он начал подкалывать Михаила за его кулинарные способности и излишнюю опеку. Потом — силы. Он смог сам дойти до ванной. Потом — до окна. Когда Сашу выписали домой, он стоял на пороге своей квартиры, опираясь на руку Михаила, и смотрел на знакомые стены. Всё было так же, но всё было иначе. Он был иным. Они были иными. Михаил внёс в квартиру спящего в переноске сына. — Добро пожаловать домой, — тихо сказал он. Саша сделал шаг вперёд. Шатаясь, но уверенно. Он огляделся и глубоко вздохнул. Не было страха. Не было боли. Была лишь усталость после долгой дороги и тихое, уверенное спокойствие. Он был дома. И он был не один.