Гарри Поттер и Предел магии

      Холодный ветер января разгуливался по заснеженной площадке за замком, но ученики стояли на ней в лёгких мантиях — климатический щит, наложенный профессором Артейном, надёжно отсекал мороз и осадки. Просторное каменное поле, предназначенное для практики Первостихий, потрескивало от остатков заклятий — кто-то из старшекурсников работал с пламенем, кто-то отрабатывал ледяные стрелы.       — Сегодня, — раздался чёткий голос Артейна, — мы вернёмся к сложной связке противоположных стихий. Огонь и Вода. Для тех, кто плохо запомнил, повторяю: не соединять. Не пытайтесь создать пар, не пытайтесь гасить пламя — ваша задача контролировать обе стихии раздельно, но при этом одновременно, не давая им вступать в конфликт. В жизни это пригодится чаще, чем вы думаете. Кто хочет показать?       Гарри поднял руку почти машинально. После Университета Магии тело само стремилось к практике, а мана отзывалась уверенностью.       — Поттер, — Артейн чуть приподнял бровь. — Посмотрим, чему вы научились на каникулах.       Гарри шагнул в центр. Выдохнул. Вода — в левой. Огонь — в правой. Знакомый процесс по Тёмным Элементам, но при этом… несоизмеримо проще. Обе стихии появились почти мгновенно. Над одной ладонью — струящаяся в воздухе капля, тяжёлая, насыщенная, чернильно-синяя. Над другой — танцующее пламя, вытянутое в узкий лепесток. Обе стихии не колебались, не боролись друг с другом — как будто каждую держала в узде невидимая нить.       Гарри начал двигать руками, изменяя плотность, форму, направление энергии в том темпе, который ещё недавно казался недостижимым. Локоны воды превращались в упругую нить, а потом возвращались в каплю. Пламя, будто приручённое, меняло цвет, не теряя интенсивности.       — Достаточно, — сказал Артейн. — Рассеять.       Гарри подчинился. Энергия стекла в ладони и исчезла. Он вернулся на своё место под взглядами, в которых смешивались любопытство, недоумение и лёгкая настороженность.       — Вы снова практиковались без должной теоретической базы, мистер Поттер, — отозвался Артейн с лёгкой усмешкой, проходя мимо. — Не советую это делать без наставника.       — Теории в последние две недели было предостаточно, — спокойно ответил Гарри.       Преподаватель на мгновение остановился, взгляд его стал более внимательным, как будто он что-то понял, но вслух говорить не стал. Только кивнул и продолжил объяснение для остальных.       Когда урок закончился, и ученики начали расходиться, Гарри вернулся в замок, свернул в проход между крыльями — ему предстояло попасть в аудиторию на занятие по Чарам. Он свернул за угол, и именно там почти врезался в кого-то.       — Прости, — пробормотал он и сразу поднял взгляд. Луна Лавгуд. Именно с ней ему посчастливилось столкнуться.       — Ты пахнешь огнём и дождём, — мечтательно сказала она. — Как будто ты сварил из себя чай. Очень сильный. С привкусом грозы.       Гарри хотел было что-то сказать, но Луна уже шагнула мимо, не прощаясь, и исчезла за поворотом.       Он постоял, прислушиваясь к остаточному ощущению её слов, и только потом пошёл дальше. Это и правда был вкус грозы, но не той, что на небе, а той, что собиралась внутри.       Коридоры Хогвартса были полны звуков: шаги, смешки, магические всплески на перемене. Но Гарри чувствовал их будто сквозь вуаль — так, как после Университета ощущаешь всё, где Поток приглушён. Он стал внимательнее, чувствительнее, и в этом была не только сила, но и утомление. Гарри чувствовал, что люди замечают это.       Некоторые ученики провожали его взглядами — кто-то с интересом, кто-то с недоверием. Были и те, кто просто отворачивался, делая вид, что его не существует. Но Гарри почти не обращал на них внимания — внимание он держал на себе. Внутри. На том, что изменилось.       И именно поэтому он заметил, что к нему кто-то приближается — не с опаской, не с интересом, а по-настоящему естественно.       — Привет, Гарри, — негромко сказала Сьюзен Боунс. — Есть минутка?       Он кивнул. Пройдя вместе слегка дальше места встречи, они остановились у одного из оконных пролётов, где было чуть тише.       — Я хотел сказать… — она замялась. — Я слышала, как Захария говорил вчера, что ты, мол, «возомнил себя избранным» и только и ждёшь, чтобы всех по одному окаменеть. А я ему сказала: «А ты вообще видел хоть раз, как Гарри кого-то атаковал?» И он… в общем, отмахнулся. Но… мне стало как-то противно. Потому что, ну… ты же не виноват. Ни в чём.       Гарри чуть усмехнулся — не весело, но с благодарностью.       — Спасибо. Твои слова многое для меня значат. Правда.       Она кивнула, слегка покраснев, и поспешила уйти к своей группе. Гарри же остался стоять на месте, разглядывая движущиеся сами собой витражи.       В этот момент он снова почувствовал это. Не глазами. Не ушами. А тем самым новым восприятием Тьмы, что пришло с мракоречью и теми тренировками с наставником. Магическая тишина сгустилась. Где-то совсем близко колыхнулась Тьма. Не угроза, а ощущение, что кто-то в это мире снова пострадал.       Он резко обернулся. И побежал.       Коридоры мчались мимо, будто притихшие, будто заранее предчувствовали, что их снова коснётся боль.       Гарри нёсся вниз по лестнице, шаги отдавались в ушах гулким эхом. Магия в нём дрожала, но не от страха, а от острого предчувствия: он шёл туда, где было уже слишком поздно. Но он должен быть там. Должен быть первым.       За очередным поворотом показался знакомый перекрёсток. Он сбавил шаг… и вдруг заметил движение. За дальним углом на считанное мгновение мелькнула рыжая шевелюра и полоска шарфа… с цветами Гриффиндора. Будто кто-то торопливо скользнул прочь.       Гарри замер.       — Джинни? — выдохнул он, но тишина не дала ответа.       Он хотел было броситься следом, но тут же себя одёрнул. Всё было слишком быстро, слишком неуверенно. Показалось? Или…       Треск.       Он резко обернулся и в следующую секунду оказался у подножия лестницы, где уже собирались ученики. Испуганный гомон, кто-то зовёт профессора, кто-то просто смотрит в оцепенении.       На полу, у стены, лежал мальчик — слишком неподвижный, слишком тихий для живого, будто… окаменевший. Гарри узнал его — второкурсник с Хаффлпаффа, которого звали Кевин Уитби. Они не были знакомы достаточно близко, чтобы зваться друзьями, но… он как-то защищал Гарри на одном из сдвоенных уроков. Сказал, что «не стоит верить слухам, если сам не видел глазами». Гарри тогда ответил ему что-то ободряющее. А потом бросил вполголоса: «Смотри на мир под разными углами. Это иногда спасает».       И Кевин услышал этот совет. Вот только воспринял его слишком уж буквально.       В его окоченевших пальцах всё ещё сжималось маленькое зеркальце — круглое, с треснувшим стеклом. Гарри не сразу понял, что стекло разбито не случайно — трещина шла точно по центру, словно в отражении самого мальчика.       На стене за его спиной кровавыми буквами выводилась фраза. Она вспыхивала, будто только что написанная, будто сама магия выжигала её на камне:       «Зеркала не спасут. Его отражение будет разбито первым».       Гарри сжал кулаки. Эмоции внутри завыли, не скрывая боли и ярости. Это уже был вызов. Угроза. Ловушка, в которую втягивали не его, а всех, кто его окружал.       В этот момент он снова уловил остаточное движение — магический след, тонкий, как змеиный шлейф. Но он исчез, словно его и не было никогда, или… был намеренно стёрт.       Послышались голоса — из-за поворота бежали новые ученики посмотреть, что же произошло. Гарри не успел разобраться, что чувствует: горечь, гнев или… ужас.       Но теперь Гарри не сомневался: это было не случайностью. Это было предупреждением. И адресовано оно было именно ему.       Следующее, что он помнил — это каменный пол тёмного коридора в глубинах Хогвартса. Там, где воздух чуть гуще, а лампы светят ровно, без мигания. Где всегда тише обычного. Там, где был наставник.       Профессор стоял у одной из ниш, полуповернувшись, будто знал, что Гарри придёт. Он не спрашивал, что случилось. Только посмотрел. Один взгляд, и Гарри выдохнул. Тишина позволила словам выйти наружу.       — Только что случилось ещё одно нападение… — сказал он тихо. — Второкурсник… Кевин Уитби. Я не знал его близко, но он как-то защитил меня. Сказал, что не будет судить, пока сам не увидит. Я тогда просто бросил ему: «Смотри под разными углами». И он… — Гарри запнулся. — Он смотрел в зеркало. Оно треснуло. А на стене была надпись: «Зеркала не спасут. Его отражение будет разбито первым».       Мортус не ответил сразу. Он разглядывал что-то в витиеватой линии рунической арки, как будто именно там прятался смысл. Потом выпрямился и произнёс спокойно, почти отстранённо:       — Я долго размышлял над этими нападениями. И пришёл к некоторым выводам: это не магия. Точнее не современное её проявление. И не структурированное заклинание. Это что-то древнее. Инстинктивное. Дикое. Как если бы магия отложилась в костях зверя… а потом пробудилась. Нападающий не выстраивает гармоничные формулы заклинаний. Он действует… как хищник. Удар с последующим исчезновением. Без следа. Без почерка, кроме… эмоции. Он бьёт тех, кто стоит у тебя за спиной. Избирательно.       Гарри молчал. Он чувствовал то же самое. Эта боль была личной. И не только из-за Кевина.       — Я снова это почувствовал, — произнёс он неуверенно. — Не увидел. Не услышал. Но… знал. Как в первый раз. Будто кто-то рвёт ткань рядом. И эта Тьма — не моё проявление, но я всё равно чувствую её, словно прикасается ко мне.       — Потому что ты стал внимательнее, — сказал Мортус. — Тьма не становится ближе. Это ты подходишь к ней. Видишь то, что раньше было за гранью твоего понимания. Это хорошо.       Он положил ладонь на плечо Гарри — не как утешение, а как напоминание о поддержке.       — Не зацикливайся, — сказал профессор чуть тише. — Не пытайся стать судьёй. Это пока что не твоя битва. Следи за происходящим. Учись. И не забывай: твоя сила не в том, чтобы видеть в боль. А в том, чтобы выдерживать её, когда никто другой не может.       Он убрал руку и кивнул.       — Иди. Тебе стоит отдохнуть. Завтра наступит новый день.       Гарри не ответил, но взгляд его стал немного твёрже. Он ушёл — тяжёлые думы всё равно не отпускали мальчика, но он вновь обрёл внутреннюю уверенность действовать дальше.       Гарри вышел из коридора, где он говорил с наставником, в более освещённую часть замка. Тьма не рассеялась, но теперь не лежала на плечах — она была в нём, рядом, и теперь не мешала идти, только напоминала, что её путь ещё не окончен.       Он медленно поднимался в башне Гриффиндора, унося в себе не только отзвук последних слов профессора Мортуса, но и странное ощущение, будто пазл внутри него начал складываться. И в этой мозаике одно лицо — не самое ожидаемое — всё чаще всплывало в самые неподходящие моменты.       На одном из пролётов, недалеко от поворота на четвёртый этаж, он услышал спор. Голоса не были громкими, но в этой части замка, где каменные стены охотно передавали звук, разобрать их оказалось нетрудно.       — Это не твоё дело, Перси! — Резко произнесла Джинни. — Я всё равно не расскажу тебе, с кем я говорю. Это моя жизнь! И вообще я не обязана тебе ничего объяснять!       — Ты не обязана, — вздохнул старший брат устало, — но ты ходишь, как загнанная. Ты не спишь ночами, ты бледная как привидение. Я и близнецы ведь всё видим и волнуемся за тебя. Это из-за… Поттера?       — Не всё в мире крутится вокруг Поттера! — рявкнула она. И тут же, тише и сдавленно продолжила: — Да, я его ненавижу. За Рона. За то, что он повёл его туда, откуда он уже не вернулся. — Джинни сделала небольшую паузу, будто собираясь с мыслями. — Но я не хочу, чтобы другие… пострадали. Никто не заслуживает… такого.       Гарри не стал подходить ближе. Он застыл в тени, сам не зная, почему не вышел сразу. Может, из осторожности. А может… из-за страха, что услышит ещё одно признание, к которому не готов.       Когда шаги Джинни и Перси отдалились, Гарри вышел из тени. Лицо его оставалось спокойным, но внутри что-то дрогнуло. Слова Джинни не оставляли покоя. Он вспомнил, как та знала, что пострадал Джастин, до того, как это обрело широкую огласку в школе. Вспомнил, как однажды, не выдержав, бросила: «Зачем он всегда оказывается рядом?», ещё до того, как поднялся первый слух о связи Гарри с нападениями. И как она не пришла на праздничный ужин в Хеллоуин, сославшись на головную боль, а потом появилась уже портрета, напряжённая и вспыхнувшая при его взгляде, когда профессор МакГонагалл вела всех с места нападения.

***

      Позднее вечером. Гостиная Гриффиндора.       Гарри сидел у дальнего стола, залитого мягким светом камина. Пергамент с его заметками по Элементам уже давно высох, чернила застыли, но мысли до сих пор ускользали. Он то и дело поднимал голову, будто в поисках чего-то.       Джинни сидела в углу, забравшись в кресло у окна с ногами. На коленях она держала книгу, но не читала её. Её взгляд уходил куда-то в пустоту. Глаза подёрнуты серой тенью, а лицо отдавало бледностью. Она держала руки скрещёнными под грудью, но даже так было видно, как ногти впивались в ладони.       И вдруг их взгляды пересеклись. Контакт установился в мгновение ока. Гарри замер.       В её глазах было что-то большее, чем страх. Не вина. Не злоба. Скорее… усталость. Сопротивление. И бесконечное одиночество.       Она первая отвела взгляд, уткнувшись в книгу, будто прося не продолжать.       Гарри ещё несколько секунд смотрел на неё, и внутри него медленно всплывала мысль, которая давно просилась на поверхность:       Если кто-то и знал, что происходит… то, возможно, это знание слишком тяжело для одного человека. И этим человеком может оказаться Джинни Уизли.       Прошло несколько часов. Огонь в камине потрескивал неспешно, будто подыгрывал тишине, нависшей над пустой гостиной. Подушки на креслах были примяты, столы — завалены книгами, но никто не сидел, не шептался, не жевал конфеты из нычек близнецов. Все давно разошлись по спальням. Все, кроме одной.       Джинни сидела у самого камина, на краю кресла, ссутулившись, будто под тяжестью чего-то невидимого. В руках виднелась потёртая чёрная тетрадь, переплёт которой казался слишком гладким для простого дневника. Свет пламени дрожал на её лице, высвечивая пустоту в глазах и тень, бегущую по губам, сжимающимся то в гневе, то в отчаянии.       — Я не хотела, — прошептала она. — Ты слышишь? Я не хотела. Я не… я не просила, чтобы кто-то пострадал.       Страницы не шелохнулись, но воздух рядом будто уплотнился. Джинни прижала дневник к груди, сжав его так, будто пыталась вытолкнуть из себя слова.       — Это были просто мысли! Злость! Мелкие глупости! Я не хотела, чтобы ты… чтобы ты делал это!       Голос в голове был мягким. Обволакивающим. Почти ласковым:       «Я всего лишь помог. Я всегда помогал тебе, помнишь? Я просто исполнил то, что ты и так держала в себе. Я всегда слушал тебя».       Джинни задрожала, как от холода.       — Я больше не хочу говорить с тобой! — крикнула она, и её голос отразился в пустоте комнаты, болезненным эхом ударив по стенам. — Я не хочу общаться с тобой! Не хочу… иметь с тобой ничего общего!       Она вскочила, стиснув дневник так, что побледнели костяшки пальцев. Глаза горели, полные боли.       — Уходи. Исчезни. Замолчи!       Она метнулась к камину. Пламя отреагировало, вздрогнув, распахнув жаркие языки вверх, как будто само почуяло, что должно принять на себя чужой грех.       Джинни не колебалась. Словно боялась, что если остановится хоть на мгновение, то передумает. Она бросила дневник в огонь.       Пламя вспыхнуло, но не закричало. Не вспыхнуло зелёным, как от летучего пороха, не вырвалось в отчаянной вспышке — просто приняло, молча, как дом, который давно привык к боли своих жильцов. Дневник же будто не заметил огня вокруг себя. Он не треснул, и даже не начал тлеть, словно оберегаемый какими-то чарами.       Джинни осталась стоять, глядя в огонь, ожидая, когда же он сдастся и начнёт гореть. Лицо её было бледным, губы дрожали, а в глазах… в глазах не было победы.       Только пустота. И страх того, что дневник так и не загорится.