Desire

— Не скули. Стэнли лежит носом в мягкие подушки. Ноги согнуты в коленях, руки заведены за спину. На шее — тяжелый металлический ошейник. Запястья и лодыжки скованы наручниками — не мягкими-декоративными, а настоящими стальными — с острыми гранями, что уже содрали кожу до сырой красноты. Она судорожно глотает слюну, слёзы текут — горячие, липкие, а горло саднит от рыданий. Простыня мокрая, ткань липнет к лицу, к распухшим от натуги губам. На белом постельном остались следы — фиолетовые, от дорогой помады; темные, от туши, которая рекомендовала себя как водостойкую, но все равно растеклась. И серо-мутная влага между ног, пачкающая простыни, — бесстыдная и пошлая. Стэнли не видит что происходит позади, как бы не пыталась повернуть голову — ошейник жутко мешал. Стоит дернуться — и сразу чувствует когти Ксено: короткие, ухоженные, но способные прижать к земле одним касанием. Они сжимали — не ограничивая. Скорее напоминая. Скулёж срывается с губ прежде, чем Стэн успевает его проглотить. Жалкий, тихий — и оттого ещё постыднее. Её грудная клетка рвётся наружу, а дыхание — как через стекловату. — Я же сказала. — голос Ксено доносится откуда-то сверху, ровный, но чуть хриплый. — Ещё раз дёрнешься — поставлю распорку. Она касается её затылка — нежно. И тут же наклоняется к уху. Дыхание — горячее. Слова — ровные, расчётливые. Уингфилд скользит ладонью по позвоночнику, чуть нажимая, словно выстраивает ритм. И затем — щелчок. Холодный гель на пальцах, пальцы между бёдер. Осторожно. Медленно. Шнайдер всхлипывает, однако почти сразу замолкает. Даже дыхание сбивается. Вместо стонов — хриплое шипение сквозь зубы, попытка показать, как много в ней не боли, ярости, а, чёрт побери, возбуждения. И это другое. Как будто мир сошёлся в точке между её бёдер, в тяжести на шее, в стальных браслетах на запястьях. — Я ненавижу тебя, — выдавливает она, глухо. — Знаю, — Ксено прижимается ближе. Её волосы струятся по спине и плечам Стэн. — И всё равно пришла. С глазами, как у сучки на цепи. И знала, чего просишь. Пальцы входят легко — подготовлено. Но тем не менее — медленно, по миллиметру. Каждое движение — выверено, точное, почти нежное. — Думаешь, это помощь? — Стэнли срывается на хрип. — Ты просто… издеваешься… — Нет, — Ответ быстрый. Жёсткий. — Если бы я издевалась — ты бы просила остановиться. А сейчас молишь продолжить. И она права. Стэн не может соврать даже себе. Не может сбежать, не может вырваться — потому что весь её гон, вся её суть, всё первобытное в ней рвётся к этим пальцам. К этому голосу. К Ксено. Мягкие пальцы между ног — осторожные, смазанные, но бесстыдно точные. Она не играет в ласку. Она исследует. Как образец. Как химическую реакцию, которую собирается довести до кульминации только тогда, когда захочет сама. Однако Уингфилд вынимает пальцы, напоследок вытирая их о чужую поясницу — будто брезгливо. Тепло исчезает — и Стэн вздрагивает. Почти всхлипывает — уже не от боли. От пустоты. От того, как быстро стало одиноко. Ксено буквально обволакивает, играет, не дает больше, чем положено — все строго дозировано, будто на учете. Губы Уингфилд касаются чужой шеи — чуть выше ошейника, в месте, где кожа особенно чувствительна, особенно обнажённая. Она не кусает. Не целует. Просто задерживается — дыханием, весом, присутствием. Она не собирается помечать Стэн, как делают альфы. Она собирается сломать так, чтобы Стэнли сама об этом просила — умоляла. Шептала неразборчиво, хрипло: Ксено, Ксено, Ксено! И та этим бы упивалась, впитывая стоны в себя. — Ты ждешь. Хотя не заслужила, — пальцы между ног Стэн двигаются лениво, будто играют на нервах. Ни торопливости, ни жалости. Шнайдер сжимает кулаки — короткие ногти больно впиваются в кожу, но сейчас это кажется вторичным. И всё, что ей ещё остаётся — сжать челюсть. Чтобы не завыть. Немного погодя и выпустив изо рта ещё с десяток судорожных вдохов, Стэн делает то, чего сама от себя не ждёт — зарывается лицом в подушку и тихо, неразборчиво, почти детски, шепчет: — Пожалуйста. Ксено отвечает не сразу. Тишина — как перед взрывом. А потом — смех. Тихий, недоверчивый. Радость, замешанная с удивлением. — Если уж альфа просит, — на выдохе произносит она. А Стэнли до ужаса стыдно. Что она опять под. Под Ксено. Опять пресмыкается, хотя не должна. Её ведь учили — брать всё, что хочется и когда хочется. А получилось так, что это её… Берут. И не самым приятным образом. Ксено вновь проводит влажными пальцами по горячим складкам. Она двигается не спеша. В ритме. В такт дыханию, что рвётся из груди Стэн с хрипом. Уингфилд не торопится — ей не нужно «взять». Она уже взяла. С того самого момента, как Стэн пришла к ней в лабораторию, с блеском в глазах, что выдает гон и бессилие лучше любой феромонной волны. И только Шнайдер ещё брыкалась до последнего — истина так больно резала ей глаза. — Хорошая девочка, — шепчет Ксено, наклоняясь ближе. Тепло её тела окутывает, но не давит. — Хорошая и послушная. Стэн вздрагивает. Эти слова — хуже феромонов. Тон — спокойный, будничный. Как будто Ксено комментирует химическую реакцию. И это сводит с ума. Поцелуи рассыпаются как яблоки из плетенной корзины. По плечам, пояснице, потом резко вверх — по макушке и шее. Стэнли почти плачет — слишком возбуждена, а Ксено делает лишь хуже, не помогает совершенно. Ещё чуть-чуть, — думает Шнайдер, — и я начну сходить с ума. Ксено никогда не отдастся, не прогнется, не ляжет снизу — будет давить до конца. И Стэн с этим почти смирилась, почти согласна — только бы Уингфилд была чуточку грубее, чуточку быстрее. Не растягивала возбуждение, как жвачку, а разрывала его напополам, даря долгожданный оргазм. Но она — садистка. Упивающаяся мольбами Шнайдер, как вампир кровью. И вдруг — ещё одно движение. Глубже. Дрожь проходит по спине, резонирует в животе, в груди. Пространство начинает плыть. Как будто всё сжалось до одной точки — там, где чужие пальцы и её собственный стон, вдавленный в подушку. Пальцы прошли глубже, а указательный вовсе лег на красную бусину — клитор. Ксено коснулась — и замерла. Стэн выдыхает в подушку, сжимает простыню зубами. Она хочет сорваться. Выругаться. Оттолкнуть. Или… вцепиться ногтями ей в запястья, чтобы не отпускала. Ксено не двигается. Стоит за её спиной, дышит медленно. Выдерживает паузу. Уголок губ у неё едва заметно подрагивает. Как будто каждый всхлип Шнайдер — это показатель точности эксперимента. Палец давит чуть сильнее. Едва. Уингфилд двигается — почти незаметно. Только кончиком пальца. Один круг по чувствительной точке — медленный, плавный. И это хуже, чем быстрые толчки. Хуже, чем фрикции. Потому что всё внимание — на ней. Только на Шнайдер. На её реакции. На том, как спина выгибается дугой, как запястья в наручниках дрожат, как изо рта срывается то, что даже не стон — скорее, молитва без слов. Стэн изгибается. Её лицо в подушке, рот приоткрыт, но слова не выходят. Только хрип, только сип. Всё её сопротивление — в кулаках, что сжаты так сильно, что ногти впиваются в ладони. В позе, что показывает её смирение. Слом. Не от боли. От отсутствия выхода. Ксено гладит по спине. Медленно. По центру позвоночника, почти нежно. Каждый сантиметр вниз — шаг к потере себя. — Скажи, что ты хочешь, — Ксено шепчет это ей прямо в затылок. — По-человечески. Не рычи. Не скули. Попроси. Молчание. Затем — стон, почти не слово, а только гласная, как у животного, которому разрешили дышать. — Пожалуйста, — хрипло, почти безголосо. — Пожалуйста… Дай мне кончить…. пожалуйста-пожалуйста! И Ксено, наконец, улыбается. На этот раз — по-настоящему. — Вот теперь можно. И начинается. Движения — точные, отмеренные, без суеты. Касание на касании. Пульс на пульсе. Стэн кричит — не сдерживается, уже не боится. Оковы звенят, лодыжки дрожат, голова запрокинута так, что ошейник режет кожу. Но ей плевать. Она горит. Она кончает. С надрывом. С криком. С благодарностью. Оргазм приходит как предательство. Внезапный. Унизительно-яркий. Стэн вскрикивает, выгибаясь. Спина дугой, колени дрожат. Она захлёбывается — не слезами, а телом. И Ксено не ускоряется. Не меняет ритм. Только смотрит. Изучает. Запоминает, как альфа трещит по швам от удовольствия, от собственной слабости. От признания чужой власти. Тишина, наступившая после, пугает больше всего. Её тело всё ещё содрогается от конвульсий, но дыхание — уже рваное. Заложенное, неуправляемое. Слёзы текут по щекам. Простыня мокрая, кожа вспотевшая, влажная. Губы искусаны до крови. А от Ксено — ни слова. Только ладонь на затылке. Ласковая, тяжёлая. Просто гладит её по затылку. Как дрожащую, измотанную зверюшку. Просто — она здесь. — Молодец, — шепчет Уингфилд. И хоть это слово не должно было значить так много — оно впечатывается в позвоночник. Как оценка в зачетке. Как отметка в личном деле. Голос не изменился. Всё та же ровность. Ни похвалы. Ни тепла. Только оценка. Как будто Шнайдер — не человек, а работа, наконец доведённая до ума. Ксено выпрямляется. Ладонь исчезает с затылка. Воздух тут же кажется пустым. Почти оскорбительно обычным. Шаги. Медленные, отмеренные. Ксено уходит из поля зрения. Шнайдер слышит, как открывается шкаф, как шелестит ткань, как клацает замок. И снова — тишина. Пальцы не касаются больше тела. Но ошейник остаётся. Наручники щелкают — руки свободны, но все еще обрамлены тяжелыми браслетами. Она лежит, как сломанная кукла, в которой выключили мотор. Тепло внизу живота всё ещё тлеет, но волна спала. Усталая, испачканная, почти постыдная, она замирает в ожидании. Потому что знает: сейчас что-то будет. И Ксено не заставляет ждать. Рядом с кроватью раздаётся лёгкий стук — неторопливый, но с той особенной механической ритмикой, которую не спутать. Металл по дереву. Что-то устанавливается. Придвигается. Только потом доходит — табурет. Шаг. Ксено садится. Слишком близко. Не рядом, не напротив — позади. И Шнайдер это понимает, даже не видя. Её затылок щекочет: кто-то смотрит. Нет, не смотрит — оценивает. Линию лопаток. Влажную полосу на бёдрах. Все неровности, шрамы, изгибы. Она чувствует себя препарированной. Не как альфа. Не как студентка. Как материал. Как гипотеза или теория. И именно сейчас, в этой паузе, в этой абсолютной тишине — Стэн понимает, что хуже пытки. Хуже, чем давление. Хуже, чем жар. Это отсутствие. Когда Ксено ничего не делает. Когда она перестаёт касаться. Когда её руки, её вес, её пальцы, её голос — исчезают, и остаётся только воздух. Тепло, что уходит из простыней. И ощущение того, что у тебя всё забрали — и ничего не отдали обратно. Это ломает. Это больнее любых плетей. — Развернись, — говорит она — и Стэн подчиняется. Простыни шуршат, кровать едва слышно скрипит, а Шнайдер пытается унять дрожь по всему телу. Волосы приклеились ко лбу, глаза красные — заплаканные, а губы сжаты в тонкую линию — на них маленькие гематомы и красные кровоподтеки. И как бы она ни старалась смотреть привычно сверху вниз, всё равно склоняет голову подобно провинившемуся щенку. А Ксено — наоборот. Целая. Собранная. Совершенная. Волосы стянуты в тугой, безупречный хвост. На ногах любимые тёмные брюки, на шее — два чёрных узких ремешка. Рубашка давно снята — сложена аккуратно, как медицинский инструмент, ждущий следующей операции, и дожидается её на тумбе. — Какой день? — Третий. — Мгм, — коротко кивает Ксено. Не утвердительно — отмечающе. Факт принят. Зафиксирован. Как отметка на графике или пульс на мониторе. Она наконец встает. А у Стэн перекрывают кислород. Без предупреждения Ксено заваливается на кровать и наконец расслабляется. Она довольно ухмыляется и тянет свои руки к Шнайдер, тут же хватая её за шею и притягивая к себе. Рывок короткий, но безапелляционный. Как будто тянет не за горло, а за поводок, невидимый, но слишком реальный. Стэнли падает на грудь Уингфилд, телом, всем весом — и не удерживается. Щекой вжимается в ключицу, шея напряжена, тело всё ещё трясётся остаточными волнами. — Лежать, — Ксено шепчет почти машинально, как команду — но ласково. Хьюстон держит её за затылок. Не гладит. Просто сжимает — уверенно, как держат собаку, которая может сорваться. Или может лечь. У неё всегда оба варианта в запасе. — Хорошая девочка, — говорит Ксено в самое ухо, уже не хрипло, а почти мурлыча. Шнайдер не двигается. Не может — да и не хочет. Лежит, прижатая к ней, щекой к ключице. Рядом — пульс. Мерный. Сильный. Спокойный. Вдруг пальцы медленно скользят по волосам, прочёсывая их. Никакой суеты. Никакой цели. Просто механическое движение — как будто распутывает узлы. Возможно, и не только в волосах. — Медленно, — говорит она. — Дыши. Шнайдер выдыхает. Носом. Ртом. Влажно, срываясь. Всё её тело — будто на грани. Пульс скачет. Пальцы подрагивают. В паху — липкая влага, между ног всё ноет. Она чувствует, как всё внутри будто растянуто и пусто, как после наркоза. Как будто её вынули наружу — и положили обратно только наполовину. —Еще два дня, и гон кончится, — Ксено прижимает к себе мягко, закидывает одну ногу на чужое бедро и зарывается носом в волосы. — А там как новенькая. На свидание потом сходим. Хочешь? Шнайдер приподнимает голову, глаза блестят — не от слёз, а от какого-то странного облегчения. Она хочет сказать «да», но голос словно застрял где-то между горлом и грудной клеткой. — Хочу, — шепчет она, голос хриплый и усталый, но искренний. — Очень хочу. Ксено улыбается. В улыбке прячется что-то одновременно нежное и безжалостное — словно обещание и предупреждение. Она гладит волосы Шнайдер, будто успокаивая не только её тело, но и нечто куда более глубокое. — Тогда договорились. — Она осторожно гладит Шнайдер по волосам, потом целует в макушку. — А сейчас спи. Тебе к первой паре. И Стэн закрывает глаза. Не потому что устала — потому что может. Потому что разрешили.