Koi no Yokan

В шесть утра хорошо. Воздух в комнате остывает настолько, что становится легче дышать, и даже в обнимку лежится больше не так муторно: за несколько минут до будильника Юнхо во сне придвигается обратно, закидывает на него ногу и тем самым будит Хонджуна. Засыпать вновь смысла уже нет. Остаётся только лежать, чувствуя, как жмётся со спины горячее длинное тело, как с каждым движением груди врезается и щекочет невидимые волоски на плече поток выдыхаемого Юнхо воздуха. Медленно, невыносимо начинает подкрадываться солнце. Не спасает полупрозрачная ткань занавесей, и Хонджун, с подозрением глядя на золотую полосу на полу, гадает, через сколько времени проснётся Юнхо. Чем тот займётся сегодня? Танцевать здесь негде, петь — тем более, так что вновь измываться над собой у него попросту не будет возможности. Остальные там, дома, рутинно ездят на примерки очередных костюмов, занимаются в залах: Хонджун лениво листает фромм. Сонхва пишет, что недавно был расстроен чем-то очень, очень сильно и что пока не готов сказать эйтини, чем. Хонджун, впрочем, знает и так. Единственное, чего он не знает — на что Сонхва надеется? Почему Сонхва всё ещё надеется спустя шесть лет? Хонджун же абсолютно безнадёжен, раз за эти годы в его душе ничего не поменялось. Если кто-то — Сонхва — думает, что он не отдаёт себе в этом отчёта, то он ошибается. Всегда зная, что делает, Хонджун никогда не пытается смотреть на свои поступки сквозь розовые очки самооправдания. То, как он ведёт себя с Сонхвой — немыслимо. Отвратительно. То, как ведёт с ним себя Сонхва — ещё хуже. Они мотают друг другу нервы, играя в догонялки, словно кот с мышью: Хонджун сбегает, Сонхва охотится. В мультфильме, правда, мышь не ждал другой кот, гораздо добрее и привлекательнее первого. Если Сонхва думает, что Хонджун не понимает, что чувствует, — он ошибается. При взгляде на Юнхо Хонджун ощущает тепло, окутывающее его с каждой улыбкой, с каждым прикосновением — и точно знает, что дарит то же самое тепло в ответ. Будь Юнхо девушкой, Хонджун был бы уверен, чем это закончится, с самого первого дня, но быть геем в Корее — вовсе не то, что быть геем в Таиланде или в Америке. Если всё выйдет наружу, Юнхо не нужно такое клеймо. Хонджуну не нужно такое клеймо; он, правда, сомневается, что именно Юнхо здесь вообще осознаёт происходящее. Или, возможно, тот должен осознавать, обязан: дорога, по которой они идут навстречу друг другу, не заканчивается на половине пути. Кто-то где-то шумит в одной из комнат, начинает заливаться чей-то будильник, и Юнхо сзади недовольно ёрзает. Бесцеремонно чешет нос о Хонджуново плечо и громко, со вкусом зевает. — Доброе утро, — вырывается у Хонджуна прежде, чем ему приходит в голову притвориться спящим. Есть некоторые вещи, которые невозможно игнорировать, стабильно ночуя в одной постели, и которые каким-то невероятным образом успешно игнорируют они оба. Знание самых худших кошмаров друг друга. Знание тел друг друга. Утренние стояки. Ёрзая, Юнхо проезжается головкой прямо по его заднице, и Хонджун сдерживает разочарованный выдох только огромным усилием воли. У него самого не стоит: сходил отлить ещё в четыре утра, вот и отпустило. Или, может быть, попросту надо больше спать, а не как обычно. — Доброе, — Юнхо откатывается обратно на свой футон и остаётся лежать в позе морской звезды. — Опять бессонница? Когда тебе вставать? Не давая Хонджуну ответить, ровно в этот момент срабатывает будильник на его собственном телефоне, вибрирует браслет на запястье, и со вздохом, тыкая в экран, он отвечает: — Прямо сейчас. На лице Юнхо — разочарование. — До скольки съёмки? — интересуется он. — Где тебя встретить? С ним Юнхо поехать не предлагает: знает, что Хонджун не согласится. Не маленький, не в первый раз уже. — До шести, — морщится Хонджун. — Официально, по крайней мере. Это последний день, будем стараться уложиться за сегодня, чтобы завтра собираться уже не торопясь. Вот в чём дело: воскресенье — день уборки. Там, в лесу, у горного ручья, где снимается Хонджун, на большой площади разбросаны светоотражатели, по земле то тут, то там идут провода, и приходится внимательно смотреть под ноги. Для одного из снимков фотоаппарат на треноге телескопа половину ночи снимал звёздное небо. Для другого команда полдня развешивала на деревьях искусственные листья разных цветов, чтобы создать нужный эффект на снимках, и собрать их обратно займёт, вероятно, ещё больше времени. Хонджун в воскресенье никому не нужен. У него выходной. И Юнхо. Дом медленно просыпается: оживает, начинает греметь, шуметь и скрипеть старыми половицами. Со всех сторон начинают доноситься людские голоса: поначалу тихие, но с каждой минутой становящиеся всё громче. — Кофе? — ласково наклоняет голову набок Юнхо. — Я принесу. Хонджун без кофе существовать не способен в принципе. Об этом знают всё, кто хоть когда-либо имел с ним дело; об этом знает и Юнхо. Правда, поднявшись, под его пристальным взглядом Юнхо идёт поначалу в сторону туалета, и вот здесь Хонджун отчаянно старается не прислушиваться. Что бы он ни услышал, как бы ни реагировал, ему всё равно придётся собираться на съёмки, всё равно терпеть, не выдавая своего желания, и держать невозмутимое выражение на лице. Держать выражение не получается: пятью минутами спустя Юнхо возвращается с кофе. Каждую поездку это тот ещё квест: сложно убедить аджумм на кухне, что по утрам Хонджун предпочитает не просто американо, а горячий, словно прямиком из ада, американо, даже несмотря на жару. Не в той маленькой кружечке, а вон в той… Эта для супа? Неважно, подойдёт, если она больше полулитра. Пока Хонджун не получит свой кофе, он не способен к нормальному общению ни с кем, кроме Юнхо, и уж точно выше его сил — убеждать других, какой именно кофе он хочет. Юнхо же ничего, как-то умудряется не срываться, из-за чего Хонджун им искренне каждый раз восхищается, словно впервые. И ведь каждый раз Юнхо встаёт вместе с ним и идёт выпрашивать ему правильный кофе. Каждый раз. Без исключений. Жадно вцепляясь в кружку — на этот раз действительно кружку, кажется, даже не пивную, — Хонджун делает глоток и дарит Юнхо влюбленный взгляд: всё как нужно. Всё правильно. — Я сам сварил, меня пустили на кухню, конечно всё будет правильно, — смеётся над ним тот и снова растягивается на футоне, причем, судя по всему, не на своём. Одеяла разного цвета, перепутавшись за ночь, сбиты в единый пёстрый ком у ног, и Юнхо натягивает одно из них на ощупь. — Отдыхай, — улыбается ему Хонджун. Его внутренняя батарейка заряжается по мере опустошения кружки, и он снова готов иметь дело с этим миром. — Как будет понятно с графиком, я тебе напишу. — Йа, — Юнхо зевает, — лучше позвони. Сразу я сейчас не усну, а позже — очень может быть. Так что буди меня, не бойся. Мгновение Хонджун ещё тянет, а потом всё-таки нерешительно уточняет: — Может, всё-таки не будить? У нас ещё целый день завтра, если ты не помнишь. — График собью, — качает головой Юнхо. Зная его как человека, способного заснуть в любой позе, в любое время, Хонджун искренне сомневается, что получится так, но всё же дальше не спорит. Юнхо виднее. Правда, ступорится, когда Юнхо задумчиво заканчивает фразу: — И хочу больше провести с тобой времени. Для кого-то иного эта фраза бы… не подходила. Казалась странной: ну какое «больше времени», когда они выступают буквально в одной группе, живут в одном здании и видятся практически каждый день? И это не считая очевидного факта: они оба — мужчины, и подобная формулировка может быть допустима лишь на камеру в очередном проявлении фансервиса, но не в личном разговоре. Но это они двое, это Юнхо, который без колебаний признаётся в чём-то подобном, и это Хонджун, который без колебаний отставляет кружку и наклоняется, чтобы его обнять. Меняет кофе на Юнхо, кладёт голову ему на плечо, и чтобы встать обратно, ему требуется неописуемое усилие воли. Хочется лечь рядом и — нет, не спать. Просто быть. Наслаждаться отдыхом, Юнхо, свободой, тишиной… Которой нет. В дверь тихо стучит и заглядывает менеджер: — Хонджун-сси, вы проснулись? Юнхо жалобно вздыхает, светло, солнечно улыбается ему на прощание, и уйти после этого становится ещё тяжелее, чем встать. Залпом допив остатки кофе, Хонджун отставляет кружку на столик, на удачу касается кончиков пальцев Юнхо, торчащих из-под одеяла, под предлогом поиска телефона и наконец выбегает вслед за менеджером. У него сегодня будет хороший день, и они оба об этом знают. Так всегда бывает, когда с Хонджуном едет Юнхо; так всегда бывает, когда Юнхо ждёт его возвращения. Даже фотограф замечает: вполголоса хвалит его «светлую улыбку» и спрашивает, что подняло так Хонджуну настроение. Пожав плечами, Хонджун отвечает совсем просто и очевидно: выспался. Не говорить же, что выспался — с Юнхо? Не так часто удаётся побыть с ним рядом, проследить самому, чтобы тот не перенапрягался, отдыхал, сколько нужно, ел, спал… Сам Хонджун спит гораздо лучше, когда делит с ним одну подушку на двоих, чувствуя его горячее дыхание на собственном загривке. Вечно ледяные ноги Юнхо Хонджун согревает между собственных ступней, длинным рукам позволяет себя обнять и притянуть ближе, позволяет прикрыть собственную спину в прямом и переносном смысле. Никому и никогда, кроме Юнхо, он ещё не доверял настолько. Новые проекты, свежевозникшие идеи, просто размышления перед сном; Хонджун готов ему доверить даже своё мнение относительно самых спорных вещей — политики и религии, точно зная, что даже если Юнхо вдруг окажется с ним не согласен, они всё равно всё обсудят и придут к общему знаменателю. Более того, ничто из сказанного Хонджуном наедине, только ему одному, Юнхо не передаст никому, включая фанатов, включая даже Минги, которого почему-то называет иногда лучшим другом. «Хонджун-хён — это другое» — смеётся он, сверкает ямочками на щеках, когда Хонджун в какой-то момент обижается напоказ. Не всерьёз, конечно: Юнхо — это тоже другое. Во многом лучший друг Хонджуна — его менеджер, бывший рядом куда чаще всех семерых одногруппников, но ни менеджеру, ни даже Сонхве, которого он отчего-то вновь с недовольством вспоминает под конец съёмок, с Юнхо не сравниться. К сожалению, съёмки всё-таки затягиваются, и оттого Хонджун не звонит ему, как обещал. Скрепя сердце даже не пишет: все они стараются успеть закончить сегодня, и последние кадры на фоне невозможно-глубокого, медленно темнеющего неба снимают буквально с натуры. Поздно вечером, когда Хонджун спешит вниз по тропинке к их старенькой гостинице, занимается ало-розовым закат. Редкие облака золотятся в его свете, воздух тих и светел. Очень хочется разделить этот момент, и оттого Хонджун торопится сильнее, почти переходит на бег и изредка оскальзывается на спусках. — Пойдём — врывается он в их комнату, хватает ошеломлённого Юнхо за руку и тащит за собой наружу. Словно вкопанные, они замирают на ступеньках. Зря Хонджун боялся, что вся красота исчезнет: наоборот, пока его не было, последние яркие лучи тонкими слепящими стрелами пронзают небо, разрезают его на светлый небесный пирог, горящий рыже-персиковым огнём. Такого сочетания оттенков Хонджун не видел больше нигде и никогда, и здесь, нащупывая и крепко сжимая руку Юнхо, он незримо делит с ним этот восторг на двоих, словно не в силах уместить тот лишь в себе одном. — Как… красиво, — выдыхает он, нарушая царящую блаженную тишину, кажется, впервые в жизни не в силах подобрать иных, менее банальных и заезженных слов. — Да, — в голосе Юнхо слышна ласковая улыбка. Повернувшись, Хонджун замечает на себе его взгляд, словно всё это время Юнхо любовался вовсе не закат, а на него самого. Словно не улыбнуться ему в ответ; конечно, Хонджун растягивает губы так, что у него начинает сводить скулы. Однако впервые за долгое время он искренен и счастлив до самых глубин своей несуществующей души прожжённого, злого циника. Если же, возвращаясь в их номер, Хонджун всё же и ощущает горящие огнём щёки и запрещает включать хоть какой-либо свет, то причина этого останется навеки лишь его собственной тайной. Расправив по-прежнему лежащие друг подле друга футоны, они с Юнхо укладываются бок о бок и, не сговариваясь, встречаются глазами. Словно тайное рукопожатие, их маленький, никому более не известный ритуал — смотреть друг на друга, коснуться друг друга, быть рядом друг с другом, — не нарушается и сегодня. Когда во сне Юнхо подкатывается ближе, Хонджун с готовностью обнимает его со спины и успокоенно закрывает глаза. Это того стоило. Это всегда того стоило.