Koi no Yokan

Юнхо, конечно, сразу засыпает, только уложив голову на подушку, а Хонджун остаётся в этом мире один, без него, лежать и думать. У них маленький номер: никаких пяти звёзд где-то далеко в горах не найти. Старый-старый каменный одноэтажный длинный дом, в котором они ночуют, выстроен на японский манер. На старый, не современный модный: хозяйка-хальмоним, старушка лет под сто, с неожиданной гордостью рассказывала, что держит здесь всё так, как было ещё после войны. Внутри всё — сплошное дерево, футоны на полу, стены из настоящей бумаги. Тонкие, бамбуковые створки на окнах, полупрозрачные занавеси и никаких стёкол. В темноте тихо и одновременно очень шумно; слышно любой шорох и вздох даже на другом конце отеля, но в то же самое время из окон доносится, заглушая всё, птичий гомон. Хонджун проверяет экран телефона: половина второго ночи. Жарко. Так жарко, без кондиционера, без вентилятора, безо всего, что только на полу здесь и можно спать, не обливаясь потом. Им разложили футоны по разным сторонам комнаты, и в соседней, где ночует кто-то из персонала, сквозь бумагу-стену Хонджун видит неяркое пятно горящего светильника. У них же темно — ровно настолько, чтобы в свете луны видеть спящего Юнхо, но не различать выражения его лица. Обычно Юнхо не засыпает так легко и быстро, но целый день тот провёл на местных источниках, а потом они, уже только вдвоём, пешком в ленивом, прогулочном темпе намотали по горам почти с десяток километров. Однако Хонджун почему-то всё равно после этого не спит. Завтра у него ещё один день съёмок, а потом воскресенье — выходной. Уедут они рано утром в понедельник, можно будет доспать ещё в машине… На воскресенье у Хонджуна уже есть планы. Несколько вариантов даже, честно говоря. Хонджун привык планировать заранее. Импровизация — его слабая сторона, но, когда дело касается Юнхо, он прикладывает все свои силы. Когда планов становится слишком много, выбор конкретного из них — всегда импровизация. Захочет ли Юнхо выйти куда-то, пройтись по туристическим местам, где их будет узнавать каждый второй, решит ли отдохнуть или хорошо поесть, проспит ли весь день — всё зависит только от него самого. У Хонджуна же будет готов план на каждое из его возможных желаний. Юнхо устал, и эта прогулка сегодня его вымотала ещё сильнее. Хонджун вёз его отдыхать, и небольшой червячок терзает из-за этого изнутри: какой отдых, когда Юнхо так выматывается? Утешает лишь одно: под «отдыхом» он в первую очередь подразумевает смену обстановки, возможность выдохнуть, не торопиться на очередные съёмки или тренировки, а просто жить. Существовать. Конечно, у них бывают выходные. Даже бывает своеобразный «отпуск». Только Юнхо в этом отношении всё равно нельзя доверять: он уедет домой и там ни слова не скажет Гонхо, который опять потащит его куда-то, куда Юнхо совершенно не хочет. Званые вечера, выступления… Хонджун знает, что идеальный вечер для Юнхо — на диване с закусками и пивом перед телевизором или за компьютером. Может быть, с друзьями, но в целом Юнхо саморазвлекаем: Хонджун не раз сидел с ним рядом со своим ноутбуком, на ходу допиливая какой-нибудь трек, пока тот в тысячный раз смотрел очередной фильм Марвел. Хонджун знает, что идеальный вечер для Юнхо — как можно дальше от семьи. Почти никто из группы их обоих не понимает: по их мнению, Хонджун должен оставлять работу на работе, а Юнхо — больше общаться с кем-то, чаще выходить из дома. Но как Хонджуну объяснить им, что именно вечером, вот так, в тишине, при взгляде на то, как Юнхо, промахнувшись мимо тарелки, тянет в рот перец чили вместо огурца, на него накатывает куда больше вдохновения, чем днём, в тишине и одиночестве студии? Точно так же, как Юнхо не в состоянии никому объяснить, что интересного он находит в сотом просмотре «Нового Человека-паука» в компании даже не поднимающего глаза на экран хёна и почему не любит, когда его в это время отвлекают («Ну ты же и так его наизусть знаешь!»). Юнхо спит на соседнем футоне, а Хонджун лениво смотрит ему в лицо. Пришлось ругаться с Сонхвой, чтобы привезти сюда именно Юнхо, потому что продюсеры сказали им, что «есть только одно место, Хонджун-сси, но если кто-то поедет с вами, до воскресенья ему придётся развлекать себя самому». Впервые за всё время Сонхва спросил его прямо, почему опять Юнхо. Почему Юнхо — всегда. Может быть, Сонхва надеялся на что-то, но Хонджуну не нравится об этом думать. Все их взаимодействия — тщательно спланированные, часто отредактированные постановки; всё, что Хонджун делает на сцене, тщательно подготовлено и отрепетировано, он не умеет иначе. Абсолютно всё, вплоть до прищура одним глазом и воздушного поцелуя в толпу, когда ему надо срочно сморщиться от недовольства или усталости — Хонджун проверял, так выражение лица маскируется проще всего. Может быть, Сонхва надеется на что-то, но Хонджун всё равно всегда, когда разговор идёт всерьёз, выбирает Юнхо. Здесь даже нет особых причин — никогда нет особых причин помимо того, что Юнхо был первым. Звучит неправильно, так, как будто после Юнхо был кто-то ещё, и Хонджун не знает, как правильно сформулировать, что да, был, но при этом Юнхо всё равно остаётся единственным. Что для того мальчишки, которым являлся тогда Ким Хонджун, не верившего ни в себя, ни в своё будущее, затюканного Мэдисоном и Итаном, доверчивый, восторженный Юнхо стал освежающим глотком чистого воздуха. Юнхо был чем-то… кем-то другим. Легко пел, легко танцевал, легко дружил — и так же легко пробивал стены, выстроенные Хонджуном вокруг себя. Водил его в столовую за руку каждый день, ругался с Мэддоксом, если тот Хонджуна нагружал слишком сильно — и приходил со своими проблемами. Садился под бок на куцем студийном диванчике, жался ближе, подбирая ноги, словно большая собака, и скулил. Жаловался: у него не получится, у него не выйдет, он не вытянет, эхом, рефреном повторяя всё то, что звучало в душе у Хонджуна. Все эти сомнения точно так же принадлежали и самому Хонджуну. Юнхо принадлежал Хонджуну: по его выбору Юнхо взяли в ту, в первые месяцы ещё мифическую, несуществующую группу, в дебют которой они оба не верили. Но этот дебют равно зависел от них обоих, и Хонджун повторял Юнхо это раз за разом. Говорил: если не сможешь ты, то и я не смогу. Мы сможем только вместе. Только рядом. Хонджун сам к нему приходил, когда уставал и не мог спать. Изредка — даже после дебюта, и Сан молчал, ни словом при всех не комментируя, даже если не спал и видел его приход. В последние годы — реже. В последний год Юнхо приходил сам. Пользовался тем, что Хонджуну отдали отдельную квартиру-блок как лидеру, самовольно захватил вторую половину его матраса, и не раз, возвращаясь под утро из студии, Хонджун уже от входной двери видел свисавшую с края кровати тонкую, голую ступню. Сам он вопросов, почему и зачем, не задавал за все эти семь лет ни разу, как и не получал их от Юнхо. Лично Хонджуну ответ не нужен был, Юнхо же… ну, кто знал. Но, пока тот искал его с вопросительным взглядом, словно собака, ждущая позволения хозяина, короткого, простого «можно!», всё было нормально. Точно так же Юнхо выбирал его, но менее заметно, менее явно. Только пару раз после своего кивка, обозначавшего разрешение остаться на ночь, Хонджун слышал их с Минги в коридоре: «Ну мы же договаривались?..» и решительный ответ Юнхо: «В следующий раз». Если бы Минги был важнее, если бы ничего не случилось экстренного, рассудил тогда, стоя за углом, Хонджун, Юнхо бы не стал спрашивать, можно ли остаться. И оказался прав: той ночью Юнхо жался как-то особенно близко, вздыхал особенно влажно и расстроенно. Всё, что мог Хонджун ему дать — объятия, и никто другой их не заслуживал так, как Юнхо. До сих пор никто их не заслуживает, кроме Юнхо. — Хён?.. Хонджун моргает. Юнхо смотрит на него со своего футона, приподняв голову — ещё не до конца проснувшийся, тихий, но уже понимающий, что что-то не так. — Тише, — торопливо шепчет ему Хонджун, оглядываясь в сторону соседней комнаты, где виден свет ночника. Там спит — или, возможно, не спит, — кто-то из операторов. По крайней мере, его интонация явно даёт понять Юнхо, что именно случилось. — Ты опять? — гораздо тише спрашивает тот и приподнимается на локтях. — Бессонница? Почему-то Хонджун ему улыбается. Всё странно, он устал, ему не спится, но Юнхо рядом, Юнхо за него беспокоится, и это греет душу. — Как обычно, — отвечает ему он. — Завтра опять съёмки, — ворчит Юнхо. — Причём на природе, надо будет свет ловить, а ты никакой. Запорешь дубль, и придётся переносить всё на воскресенье. Предсказатель хренов. Договорив, предсказатель приподнимается, сползает-перекатывается на пол и кое-как встаёт на ноги. Оказывается, футон, который волокут на другую сторону комнаты, издаёт не так уж и много шума — но достаточно, чтобы, вскочив, Хонджун кинулся помогать, подхватывать другой конец в воздух, чтобы не задевал, не шуршал по дереву с давно отлетевшим лаком. Начать спорить ему отчего-то не приходит в голову. Никогда не приходило. Ни когда Юнхо в тот, первый год, словно ребёнку, пел ему мамину колыбельную, ни позже, когда приходила очередь Хонджуна утешать того в ответ перед сном. Всё это отчего-то воспринимается не просто как должное — как нужное. Им обоим нужное. Наконец придвинув футон, Юнхо тут же с шумом рушится на него сверху и тихо ойкает. Но даже если он кого-то и будит, эти кто-то решают сохранять тишину, и оттого Хонджун тоже смеётся беззвучно, зажимая рукой рот. Под бок Юнхо он ложится, только успокоившись окончательно, несмотря на жару, тут же привычно сплетает ноги и с облегчением вдыхает знакомый запах чистого тела и собственного же шампуня: Юнхо попросту забыл свой в общежитии и не захотел пользоваться местным. — Спи, хён, — тихо-тихо шепчет ему в затылок Юнхо. В благодарность Хонджун оставляет на его неожиданно прохладной коже плеча поцелуй и действительно засыпает, прежде чем понимает и даже запоминает, что сделал.