Хочешь, чтобы я смотрела?

Ю Джеи не любила сюрпризов. Она управляла галереей почти пять лет. Частной, закрытой, с репутацией элитной ловушки для тех, кто не вписывается в глянцевую культуру, но умеет создавать нечто по-настоящему острое. Именно она решала, кто будет выставляться. Кто достоин. Кто достаточно интересен, чтобы нарушать правила — и кто вылетит за дверь после первого лишнего слова. Ей нравился контроль. Четкие линии. Подчинение. Картины художницы по имени У Сыльги попали в галерею еще на прошлой неделе — в качестве предварительной инсталляции. Четыре работы. Одна — прямо на центральной стене большого зала. Их повесили как «потенциальную экспозицию», чтобы посмотреть, как они вписываются в пространство. И Джеи не помешала этому. Хотя еще ни разу не встретилась с автором лично. Она долго смотрела на полотна. Не ради эстетики. Ради ощущения. Грубые мазки, влажная фактура, текучие тела и агрессия, спрятанная в цвете. Картины трогали не глазами — кожей. В них было что-то… слишком живое. Слишком сексуальное. Слишком наглое. Джеи это раздражало и возбуждало. Она это уважала. И хотела проверить — совпадает ли художница с тем, что она рисует.

***

Вечером они должны были встретиться. У неё была назначена встреча на 19:00. Только «ознакомление с пространством», разговор — формальный. Но Джеи воспринимала это иначе. Она всегда воспринимала тело автора как продолжение его работ. И если с этим телом ей будет скучно — картин она больше не повесит. И вот уже десять минут Джеи сидела в тени галерейного зала, с бокалом шампанского, спиной к входу, прислушиваясь к шагам. Она не выносила опозданий. Сыльги вошла, как ветер. Не резкий — теплый, густой, с запахом табака и чего-то влажного, интимного. Уверенная, громкая — и сразу слишком близко. Даже воздух рядом с ней дрожал. Джеи услышала каблуки задолго до того, как появилась сама художница. Гулкие удары по мрамору звучали как вызов. Она не подняла взгляда от бокала, только сказала лениво, почти томно: — Ты опоздала. Десять минут. — Я не думала, что ты из тех, кто следит за временем, — с усмешкой отозвалась Сыльги, подходя ближе. Медленно, с внутренним ритмом, как будто танцует перед ней. Ю Джеи всё же посмотрела. Медленно. Как будто раздевала. В её взгляде не было ни капли любопытства — только расчёт и холодная, выверенная власть. — Я из тех, кто устанавливает правила. Сыльги прикусила губу. Не специально — рефлекторно. Но выглядело это так, будто приглашала. В её взгляде скользнуло что-то короткое, щекочущее между ног — почти вызывающее «интересно». Джеи не дала этому зацепиться. Она поднялась со стула. В полный рост. Стройная, строгая, в черной рубашке, в которой не было ни одной складки. Волосы гладко зачёсаны назад, губы чуть поджаты. Она подошла. Вплотную. Одна рука легла на край стойки — почти касаясь бедра Сыльги. Касания не было, но тепло пошло вверх по ногам. — Если хочешь выставляться здесь, — прошептала она низко, почти на ухо, — запомни главное: это моя территория. И в ней ты — только гость. Сыльги опустила глаза. Но на лице — только дерзость. Смешанная с интересом. — А если я не люблю подчиняться? Джеи улыбнулась. Без тени ласки. — Тогда ты не будешь здесь. Всё просто. И сделала шаг назад. Дав пространство. Но не свободу. Свободу она никогда не дает — только берёт.

***

— Я хочу остаться на ночь. В галерее — сказала Сыльги позже, подперев подбородок рукой. Её голос был тихим, но в нём не было просьбы. Там была привычка получать. — Зачем? — Мне нужно… Побыть с картинами. Наедине. В темноте. — Твои работы не нуждаются в тебе. — Джеи подошла к столику, взяла ключ, легко покрутила его между пальцами. — А ты, похоже, нуждаешься в драме. Глаза встретились. Долго. Вязко. Сыльги не ответила. Только смотрела. Не вызывающе — изучающе. И это зацепило. Словно кто-то посмел прикасаться к ней изнутри. Джеи прищурилась. — Хорошо. Одну ночь. Камеры я отключу. И подошла ближе. Её бедро снова касается бедра Сыльги — на этот раз намеренно. Голос — ниже: — Но ты должна понять, я всё равно буду знать, что ты здесь делаешь. — А если я захочу, чтобы ты увидела? Джеи наклонилась к ней почти вплотную. Волосы Сыльги чуть дрогнули от дыхания. — Тогда постарайся быть достаточно интересной, чтобы я захотела смотреть.

***

Ночь. Галерея. Свет фонарей льется внутрь, размывая стены, превращая пространство в живой акварельный сон. Сыльги сидит на полу перед своей картиной. Рубашка расстёгнута, ткань спадает с плеч, обнажая спину и линию груди. Босые ноги вытянуты вперёд. Кожа — тёплая от вина. Она ждёт. И она приходит. Тихо. Без слов. Запирает дверь. — Надеялась, что я вернусь? — голос Джеи, хриплый, шелковистый, проникает в ухо. — Я знала, — Сыльги не оборачивается. — Хочешь, чтобы я смотрела на тебя? Кивок. — Тогда встань. Развернись и не говори ни слова. Сыльги подчиняется. Медленно поднимается. Ткань шуршит по коже. Оборачивается спиной. Ни капли неуверенности. Но дыхание сбито. Джеи стоит в тени, глазами раздевает. Она не торопится. Её взгляд — как скальпель. Медленно, по миллиметру, она препарирует ту, что стоит перед ней. — Ты красивая. Пауза. — Но ты не привыкла, что на тебя просто смотрят. Ты привыкла завоёвывать. Давить. Шаг вперёд. Джеи прижимается сзади. Её живот касается спины Сыльги. Её дыхание — прямо в затылок. Пальцы — холодные. Точные. Обхватывают талию. — Здесь это не работает. Голос тихий, как грех. — Поняла? Сыльги шепчет: — Да. — Громче. — Да, Джеи. Рубашка падает на пол. Сыльги — в белье. С телом, как из горячего воска. Джеи проводит ногтями по спине — медленно, как кистью по холсту. Ведёт к стене. Не спрашивая. Не объясняя. Прижимает. Рука — на горле. Не давит. Просто держит. — Скажи, чего ты хочешь. — Тебя, — выдыхает Сыльги, глаза прикрыты. — Нет. Ты хочешь быть моей. Это не одно и то же. Она целует. Грубо. Жадно. Не губами — зубами. В шею, в ухо, между лопаток. Одна рука — между грудей, другая — скользит ниже, под резинку белья. Она не торопится. Она дразнит. Касается снаружи. Потом — нажимает и чувствует влажность. — Ты уже мокрая. Ради меня? Сыльги не отвечает. Она вся дрожит. Горячая, открытая, почти беззащитная в этой тишине. Джеи ловит её лицо рукой, пальцы ложатся на челюсть, большой палец — на нижнюю губу. Она не сжимает — просто держит. — Открой рот, — тихо. Сыльги подчиняется. Джеи медленно скользит пальцем внутрь. Не глубоко, но достаточно, чтобы почувствовать влажность, тепло, податливость. Влажная тишина между ними. Большой палец двигается вглубь — немного, с давлением, с намерением. — А теперь закрой. Сыльги сжимает губы. Тихо. Послушно. — Хорошая. Джеи опускает руку вниз — скользит по шее, между грудей, по животу. До резинки трусов. — Так мне нравится больше. Потому что пока ты молчишь — ты моя. Полностью. Пальцы резко врываются под ткань. Без лишних движений — прямые, целенаправленные. Она не играет — она берёт. Второй рукой она разворачивает Сыльги к стене. Жестко. Почти швыряет. Грудью к прохладной поверхности, щекой к холодному стеклу. Тело Сыльги изгибается, руки сами тянутся вверх, прижимаются ладонями к стене. Джеи стоит сзади. Плотно. Губами скользит по затылку, по шее. Оставляет мокрый, горячий след. Пальцы между её ног двигаются быстрее. Грубее. Влажность — скользит по ладони. Сыльги задыхается, но не издаёт ни звука. Только судорожно сжимает пальцы. Тело трясется от напряжения. Бедра подаются назад — ищут, цепляются за её руку. — Да… — выдыхает Джеи, и от этого дыхания Сыльги бросает в жар. — Вот так мне нравится. Когда ты забываешь себя. Когда твоё тело честнее, чем твой язык. Она надавливает пальцами глубже. Сильнее. Ритмично. Пальцы другой руки — на затылке, удерживают. Контролируют. Она хочет, чтобы Сыльги чувствовала каждую секунду, кожей, костью, влагой. И та чувствует. Вся. И в этот момент вся галерея становится только эхом их дыхания. Картины — молчат. Но стены слышат всё. А Сыльги учится не говорить. Потому что ей нравится, когда ей не оставляют выбора.