Съешь еще этих французских булочек.

Как-то это неправильно.  Это совсем не та ситуация, в которой Джисон хотел бы оказаться на работе. Нет, нет, он бы хотел. Очень сильно хотел бы. Но немного не так.  То, что происходит сейчас кажется чем-то неправильным. И об этом ему говорят чужие покрасневшие щеки и уши. И об этом ему говорит его организм, пуская по телу мурашки и волны жара.  Минхо сидит на краю рабочей поверхности, рядом с миской оставшегося крема. Ну, точнее, он там был. До того, как оказался на Минхо. Его рука почти локоть испачкана в сладком, потому что пару минут назад он пытался помочь выскрести остатки в кондитерский мешок и не справился. Он весь в белом креме. На пальцах, на запястье, даже на подбородке и щеке, куда случайно мазнул. Джисон стоял к нему спиной, мыл формы, а когда повернулся и увидел всё это безобразие и… всё, пропал. Минхо мило улыбнулся и сказал, что всё нормально, заметив беспокойство в глазах. Рассмеялся тихо, как всегда, и попросил полотенце. Но Джисон уже был не свой. Все образы в голове наложились один на другой — Минхо, крем, его пальцы, рабочая поверхность его пекарни… Он буквально слышал, как в висках стучит кровь. Всё тело стало тугим, как перетянутая струна, в которую кто-то неосторожно ударил. Он чувствовал, как нутро обжигает пульсирующее, острое желание. В нем бились бесы, которых едва удерживал здравый смысл. Медленно, почти в трансе, Джисон подошёл ближе. Рука сама потянулась. Он обхватил запястье. Его ладонь оказалась горячей, будто в ней был огонь. Он встретил взгляд, удивлённый, чуть настороженный, но не испуганный. И всё равно ему показалось, что он пересекает какую-то черту. — Я… уберу, — прошептал, почти не слыша себя. Он наклонился и, не думая, толкнулся языком между средним и безымянным пальцем. Крем был сладким. Кожа солёной. А желание нечеловеческим. Это не должно было быть так… грязно. Так отчаянно. Так жарко. Минхо застыл, глаза его распахнулись шире. А Джисон замер, как только осознал, что сделал. Он не просто слизывал крем, он жадно облизывал пальцы того, кто едва начал ему доверять. Кого он хотел не просто раздеть, а удержать рядом, в жизни.  Он моргнул, отпрянул, будто обжёгся. Паника, как волна, окатила с головой. — Прости, — выдохнул. Горло сдавило. — Это… я не должен был… я… Он хотел сказать: «Я тебя уважаю», «Я просто…», «Ты мне так нравишься, что мозги плавятся», но ничего не вышло. Он просто застыл. И в животе стало холодно, как в холодильной камере. А если он только что всё испортил? Весь путь, который они прошли от простого клиента и пекаря до… часов осторожных разговоров, до медленного знакомства, до того, как застенчивый и неуверенный в себе Минхо начал открываться.  Все это началось несколько месяцев назад, когда в пекарню Джисона вошел парень, который потом долго не выходил из головы. Он продолжал приходить несколько раз в неделю, брать булочку, садиться за единственный столик-стойку у окна, на высокий барный стул и с грустным печальным видом жевать эту булку. Каждый раз разную. И только на первый укус его лицо расслаблялось, глаза закрывались в наслаждении и он опускал плечи, которые, казалось, всегда были в напряжении. А потом продолжал жевать, словно эта булка — наказание. Минхо зацепил Джисона этим. Он первый раз видел человека, который с таким грустным видом ел свежую булочку. Все посетители его пекарни уходили с счастливыми лицами, но не он… Но, это была только часть правды о том, почему Джисон обратил внимание. Основной было то, что Минхо… полный. У него мягкие щеки и совсем не четкая линия челюсти, у него немного полные руки, и наверное, где-то под футболкой, мягкий животик. То, как его ляжки расплывались, когда он с тихим пыхтением забирался на высокий стул… Джисон бы хотел смотреть на это вечно. В общем, день за днем и Хан полностью упал в этого парня, постоянно думая о нем, но боясь сделать шаг. На помощь пришел один из его постоянных клиентов, который уже стал кем-то ближе — Чан. Чан каждый день покупал чесночный хлеб. Выслушав Джисона и хмыкнув над тем, как тот в досаде упал на столешницу головой. Друг предложил идею: попробовать для начала угостить парня чем-то вкусным. И оставить записку с невинным комплиментом. Эта идея была хорошей и она сработала.  Джисон в первый раз сделал для него особенное заварное пирожное, украсил свежей клубникой и подал на блюдечке с изображением спелых земляник. Рядом положил желтый квадратный стикер с надписью: «Надеюсь, это пирожное сделает вас немного счастливее».  Оно сделало. Сначала парень испугался и не подал никакой положительной реакции, но потом, уйдя на свое место, долго разглядывал подарок и все же улыбнулся. В душе Джисона тогда расцвел целый сад. Он улыбнулся благодаря Джисону.  Далее это стало небольшой традицией. Правда, уже после третьего подарочка в виде ягодного галета, Минхо задался вопросом. Посмотрел серьезно прямо в глаза и спросил «Зачем вы это делаете?». Джисон выпалил как на духу: что не может перестать о нем думать, что хотел порадовать и сделать немного счастливее. И это, в идеальном мире, должно было Минхо обрадовать. Но оказалось сложнее: Минхо нахмурился еще сильнее и спросил, шутит ли Джисон. Издевается ли. И когда тот с шоком на лице ответил «С чего бы мне над вами смеяться?», парень сделал шаг назад, обвел рукой в воздухе свое тело и сказал «Потому что я толстый».  Это заставило Джисона вынырнуть из своих фантазий и чувств. Вспомнить, что вообще-то, в их мире такие как Минхо часто подвергаются критике и даже ненависти. И понял, что Минхо побоялся, что действия Джисона несут желание унизить и поиздеваться. Сердце тогда заболело вполне буквально. Он ответил максимально честно и спокойно: «Мне жаль, если вы подумали, что я издеваюсь. Но это не так, совсем. Я… с тех пор как вы первый раз зашли, я продолжал каждый раз вспоминать вас. Снова и снова. Минхо, пожалуйста… я не знаю, что вы думаете обо мне, но я бы очень хотел… хотел сделать вас счастливым. Насколько смогу.» Минхо тогда посмотрел глубоко в глаза, выискивая насмешку или ложь, но в них были только восхищение и искренность.  Он долго молчал, не зная, что сказать. Джисон и не ждал какого-то ответа, только подтолкнул к спокойствию, шепча: «Пожалуйста, насладитесь этой галетой. Без вины. Без сожалений. Только для себя.» И Минхо позволил себе поверить в первый раз, сделав огромный шаг к тому, что приведет их к последующим дням. Эта традиция никуда не исчезала. Джисон продолжал угощать Минхо, дарить комплименты на записках, а Минхо очаровательно краснеть, смущаться, приносить записки обратно, с благодарностями и ответными комплиментами.  Еще немножко позже они стали больше говорить вслух. Узнавать друг друга лучше, делать маленькие шажки навстречу. Конечно, Джисон уже был готов на самолете подлететь, но не спешил и делал все в нужном темпе, чтобы не надавить и не испугать. С Минхо хотелось быть осторожным, это было нужно. И Хан был готов в лепешку расшибиться, лишь бы тот чувствовал себя комфортно, не стеснялся и продолжал быть таким очаровательным и невозможно привлекательным. Продолжал радовать его своим появлением, тихими разговорами из-за стойки, свиданиями в выходные и редкими касаниями, от которых сбивалось дыхание. Джисон очень сильно не хотел бы это все испортить.  Он делает шаг назад, сердце грохочет. Он перегнул. Определённо. Он не должен был. Он сам это знает. Его ладони холодеют, губы будто склеились. Минхо всё ещё сидит на краю столешницы, глаза широко распахнуты. Несколько долгих секунд он просто смотрит на него, как будто взвешивает, как будто пытается проснуться ото сна, который почему-то стал реальностью. Потом моргает. Медленно, тяжело, как будто вернулся обратно в тело. Опускает взгляд на своё запястье, затем поднимает его на Джисона. — Ты странный, — произносит тихо, чуть хрипло, но без колкости. Джисон замирает, не дыша. — Но, кажется… мне это нравится, — добавляет Минхо уже почти шёпотом, и протягивает руку. Открытую, не дрожащую. Просто ладонь, как мост. Джисон с благодарным, немного испуганным взглядом тянется навстречу, обхватывает его пальцы. Тепло чужой руки будто возвращает его в себя, пробираясь под кожу. Минхо не отпускает, но чуть сжимает и это одобрение. Тихое, без слов. Он дышит чаще, взгляд становится чуть темнее, чуть тяжелее. Джисон делает крошечный шаг ближе и опускает ладони по бокам от бёдер Минхо, не касаясь, но обрамляя его в воздухе. Ловит его взгляд. Оба молчат, тяжело дыша, будто в помещении стало жарко, хотя духовка давно выключена. И тогда Минхо, медленно наклоняясь чуть ближе, опускает взгляд на губы Джисона, прикусывает свою нижнюю и тихо говорит: — Поможешь мне… убрать крем? Это звучит, как пароль. Как разрешение. Как срыв тормозов. И Джисон понимает — вот оно. Он делает шажок вперёд, легко вставая между разведёнными коленями Минхо. Ладони ложатся ему на бёдра, мягко, будто они всегда там были. Сжимают, гладят медленно, почти задумчиво, как будто не верится, что можно. Минхо наклоняется и первый поцелуй получается осторожным. Простой. Тёплый. Они оба будто не дышат, губы касаются раз, другой, пока Джисон не сместит ладонь ему на талию, а Минхо не зарывается пальцами в его волосы свободной рукой, чистой. Вторая всё ещё запачкана кремом, он держит её чуть отстранённо в воздухе, неловко. Но ненадолго. Джисон скоро отрывается от губ, только чтобы взять эту руку и, не сводя с Минхо глаз, провести языком между его пальцев. Минхо вздрагивает. Дыхание сбивается. Он резко выдыхает через нос, открыв рот, глаза блестят не от смущения, от чего-то большего. Джисон улыбается уголком губ. Чуть-чуть. Медленно, с наслаждением, обводит языком каждый сустав. Один. Второй. Третий. Сжимает пальцы губами и втягивает в себя, чуть посасывая, позволяя себе прикусывать мягко и влажно. Он чувствует, как трясутся колени Минхо, как его дыхание сбивается с каждым новым касанием языка, как у него подрагивают пальцы в волосах. Когда крема почти не остаётся, он начинает подниматься вверх поцелуями. Запястье. Ладонь. Внутренняя сторона руки. Щека. Нос. Он целует всё, где можно оставить след. И когда замирает в миллиметрах от губ, Минхо сам подается вперёд, чтобы поцеловать снова, глубже. Дольше. Слаще. И это уже не просто поцелуй. Это обещание. Оторваться друг от друга было сложно. Почти физически больно будто кто-то медленно вытаскивал теплую нить, связывающую их дыхания, взгляды, пальцы. Но нужно было закончить начатое. Не их с Минхо — нет, эту часть Джисон собирался только начать. А вот кухню — да. Кухню следовало отмыть, пока всё не застыло и не стало напоминанием о слишком неуместной спонтанности. Он медленно отстранился, оставив последний быстрый чмок в щёку. Горячую. Красную. — Мне надо… — голос срывается в шёпот. — Надо закончить. Иначе… я просто не смогу остановиться. Минхо молча кивнул. Остался сидеть на столешнице, не двигаясь. Ладони лежали на бедрах, но взгляд был где-то далеко. Или, наоборот, слишком близко. Внутри. Джисон знал это состояние. Его вызывали сильные чувства, которые нельзя сразу разложить по полочкам. Он старался работать быстро. Не греметь посудой, не расплескать воду, не дышать громко, пока украдкой посматривал через плечо. Минхо не двигался. Только глаза иногда моргали. Такой милый. Такой трогательный. Лохматый. С приоткрытым ртом, будто всё ещё чувствовал вкус его поцелуев на губах. Когда всё было готово: поверхности чистые, миски на месте, свет приглушён. Джисон вытер руки, сделал шаг вперёд и остановился. — Минхо, — тихо позвал он, как бы проверяя, всё ли ещё в силе. — Хочешь… пойти ко мне? Голос дрогнул на «ко мне». Он не был уверен, стоит ли продолжать. Вдруг Минхо передумал? Вдруг всё, что случилось это был просто импульс? Но Минхо поднял на него взгляд. Медленный. Осознанный. И кивнул. — Хочу, — простой ответ, но в нём было больше, чем в любом признании. Джисон шагнул ближе, протянул руку, и Минхо вложил в неё свою. И когда их пальцы переплелись, в воздухе повисло обещание: всё, что дальше, будет только их. Только по любви.

🥐

Из ванной слышался шелест воды. Занавеска шуршала, капли мерно били в плитку, а на зеркале уже не было видно отражения. А Джисон стоял на кухне, сжимая в ладонях стакан с водой, которую он так и не выпил. Он нервничал. Это ощущение крутилось в животе, поднималось к горлу и сдавливало грудь. Сегодня должно было что-то случиться. Джисон это чувствовал, знал, почти был уверен. Но от этого было не легче. Он был готов. У него давно не было сомнений, что он хочет Минхо. Что хочет отдать ему всё, быть рядом, касаться, целовать, слышать его стоны не только в мечтах, но… был ли готов Минхо? Джисон прикрыл глаза, облокотился спиной о стену. У них даже не было поцелуев до сегодняшнего дня. Ни одного. Ни скольжения губ по шее. Ни дыхания в ухо. Только касания пальцев. Случайные или не совсем. Объятия на прощание. Один раз он убрал с его щеки крошку от слойки. Один раз. А сегодня Минхо сидел у него на столешнице. Со своими пальцами у Джисона во рту. Смотрел так, будто хотел его целиком. А потом пошёл в душ в его квартире. И это казалось таким… быстрым. Таким стремительным, что от воспоминаний у Джисона вспыхивали уши и ладони. Он прикрыл лицо руками, будто хотел спрятаться. А что, если Минхо сейчас в душе потому, что думает, что должен? Что Джисон этого ждёт? Что от него ждут… большего? Джисон знал, что не переживёт, если случится что-то, о чём Минхо потом пожалеет. Он не хотел, чтобы его касания ассоциировались со страхом или стыдом. Он хотел быть его безопасным местом. Тем, с кем можно и просто спать в обнимку, и молча держаться за руки, и только потом идти дальше. Он сжал стакан крепче. Нужно поговорить. Прямо. До того, как что-либо произойдёт. Он хотел Минхо. Очень. Но больше всего он хотел, чтобы Минхо был счастлив. Минхо появляется на кухне тихо, почти неслышно. Робко ступает босыми ногами по тёплому полу, будто боится спугнуть уют, повисший в воздухе. На нём банный халат, тот самый, который Джисон выдал ему с нерешительной улыбкой и взволнованным «на, пока послужит». Есть ли что-то под ним? Джисон не знает. И от этой неизвестности по телу пробегает слабый ток. Но он не имеет права гадать, не имеет права трогать если только Минхо сам не позволит. Минхо подходит ближе и останавливается, опираясь поясницей о край кухонного стола. Молчит. Только смотрит. Его чуть влажные прядки у лица липнут к щекам, а одна прядка упала на глаза. Он хлопает ресницами медленно, будто под гипнозом. Джисон сглатывает — нужно дышать ровнее. Нужно говорить. — Минхо, мы… сегодня зашли далеко, да? — голос чуть дрожит, но он старается говорить спокойно. — Я просто хочу убедиться, что всё хорошо. Что ты действительно хочешь продолжить. Не потому что… чувствуешь, будто должен. Минхо склоняет голову вбок. Прядка скользит по лбу. В его глазах появляется лёгкое сомнение. — Я хочу, если ты хочешь, — произносит просто. — Нет, — Джисон качает головой, чуть поспешно, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Это не должно быть «если я». Я… я должен знать, что ты уверен. Что ты сам этого хочешь. Минхо хмурится. Его плечи вздрагивают, он неловко ёрзает, скрещивает руки на груди. Впервые за весь вечер в нём появляется что-то уязвимое. — А ты? — тихо, почти шёпотом. — Ты… точно хочешь… меня? И этим вопросом он срывает последние тормоза в голове Джисона. Потому что из всех вещей в этом мире одна несомненная: он хочет Минхо. Больше, чем когда-либо хотел кого-либо. — Минхо, — Джисон делает шаг ближе. —Конечно. Очень. Ты даже не представляешь как. Просто я боюсь… вдруг мы торопимся? Минхо смотрит на него внимательно, будто пытается заглянуть за слова. А потом вдруг тянется руками вперёд, обнимает за талию, подтягивает ближе. — Если бы я был против, я бы тебе сказал, — произносит он серьёзно. — Джисон, мне с тобой… спокойно. Уже. И я думаю… если мы зайдём дальше — это сделает нас ближе. По-настоящему. Я знаю, ты боишься сделать мне больно. Но я не сахарный. Я не развалюсь. И если вдруг что-то будет не так я скажу. Обещаю. Хорошо? Джисон закрывает глаза на секунду. Вдох. Выдох. Сердце немного отпускает, а к груди подступает тепло. — Хорошо, — шепчет он. — Спасибо. И, наконец, позволяет себе коснуться — бережно, с любовью, как трепетную ценность. Поцелуй возобновляется почти сразу мягкий, трепетный, будто обещание, данное без слов. Их губы снова находят друг друга, медленно, нежно, пробуя, на вкус и на тепло. Минхо кладёт ладони на спину Джисона, сжимая ткань его футболки, и, кажется, в этом прикосновении всё его спокойствие. Его согласие. Его доверие. Джисон держит его лицо в ладонях, большими пальцами обводит скулы, гладкие щеки, уши, будто запоминает очертания. Губы у Минхо тёплые и мягкие, губы, в которые хочется влюбляться снова и снова. И целовать долго, не торопясь. Так он и делает. На кухне тихо. Только их дыхание, только чмоки от губ, редкие вздохи. Джисон отрывается ненадолго, чтобы провести носом по щеке, вдохнуть запах, разглядеть румянец. Он чувствует, как Минхо расслабляется, прижимается ближе, и это… драгоценно. Его ладони скользят вниз, обнимая за талию, затем по бокам, осторожно поглаживая. Он чувствует, как полы халата расходятся под руками, позволяя добраться до кожи. Кончики пальцев, короткие ногти, чуть скребут внутреннюю сторону ляжек, совсем легко, почти щекотно. Минхо вздрагивает и чуть выдыхает: — Приятно. Джисон улыбается, целуя уголок его губ. — Рад слышать, — шепчет. Затем его ладони обхватывают Минхо под попой, и он аккуратно приподнимает его, усаживая на край столешницы. Халат расползается, обнажая ту самую мягкость, от которой у Джисона перехватывает дыхание. Он сглатывает, облизывая губы, не в силах отвести взгляд от полных, манящих бёдер. — Красиво, — почти простонал он, не прикасаясь, просто смотря. Минхо будто тает от этих слов. Он отводит взгляд, но при этом чуть разводит колени, давая понять —можно. Я тебе доверяю. Поцелуи Джисона сползают ниже от губ к шее, осторожно и медленно, будто он снова спрашивает: «можно?» — но на этот раз отвечает себе сам, потому что Минхо не отстраняется. Напротив, запрокидывает голову, обнажая нежную, чуть влажную от душа кожу, впитывающую запах геля, которым пахнут полотенца, подушки и вообще весь дом Джисона. — Ты пахнешь, как я, — выдыхает Джисон между поцелуями, утыкаясь носом в изгиб шеи, вдохнув поглубже. — Ага… ты выдал мне всё своё, — отвечает Минхо, чуть усмехаясь, пока пальцы Джисона медленно распускают завязки халата, сдвигая ткань с плеч. С открывшимся доступом к ключицам и верхней части груди, Джисон не медлит, шепчет что-то неслышное, ласковое, прежде чем прижаться губами, а затем чуть прикусить. Скребёт зубами по коже, чередуя это с нежными поцелуями, от которых у Минхо вырываются лёгкие, полузадушенные смешки. — Щекотно, — шепчет он, и сам гладит Джисона по голове. Его пальцы тёплые, мягкие, скользят по прядям, зарываются в корни. Он чешет затылок, играет с мочкой уха, иногда находит её подушечками пальцев и нежно трет, вызывая у Джисона почти мурлыкающий стон. Хан замирает на секунду, глаза прикрыты, дыхание прерывистое. — Если ты продолжишь это делать, — бормочет он, поднимая лицо, чтобы снова поцеловать Минхо в губы, — я не доживу до самой кульминации. Минхо улыбается, дрожащими пальцами отводит волосы с его лба. — Ну, постарайся. Мы только начали. Искра в голосе Минхо дерзкая, игривая, вспыхивает неожиданно. И Джисона, уже склонённого к нему, обжигает этой новизной. Он отстраняется едва на сантиметр, чтобы всмотреться в лицо. А там ничего не спрятано. Минхо смотрит прямо, с приподнятой бровью и лукавой полуулыбкой, которую, казалось бы, он прятал за углом робости всё это время. И этот взгляд, полный тихой власти, почти небрежной уверенности, с оттенком… нет, не бесстыдства — свободы. Он сбивает Джисона с ног куда сильнее, чем всё остальное. — Ты… — Джисон выдыхает, не находя слов. У него горят уши, пальцы впиваются в бёдра Минхо чуть крепче. — Это… было чертовски сексуально. Кто тебя таким сделал? — Ты, наверное, — мурлычет Минхо, снова наклоняясь к нему и легко прикусывая нижнюю губу. Джисон зажмуривается от избытка чувств и смеётся, нервно, тихо, почти срываясь. — Это не честно, — шепчет он, уткнувшись лбом в грудь Минхо. — Я пришёл первым тебя соблазнить, а теперь ты ведёшь игру. — Ничего, — Минхо гладит его по спине, проводя ладонями вверх-вниз. — Можем быть на равных. Или по очереди. И в этих словах нет ни намёка на игру. Только тепло, доверие, и пульсирующее между ними напряжение, медленно перерастающее в общее желание быть ближе. Когда пальцы Джисона добираются до пояса халата, тот завязан неровно, в спешке или волнении, и достаточно только потянуть за кончик ленты, как мягкая ткань послушно разъезжается, оставляя перед ним открытым часть живота Минхо. И вот в этот момент всё меняется. Минхо, ещё секунду назад мурлыкающий от прикосновений, внезапно замирает. Его тело сжимается, плечи подаются вперёд, будто он инстинктивно хочет закрыться. Руки тянутся сжать полы халата обратно, пряча оголённую кожу. Взгляд скользит в сторону, дыхание сбивается. — Эй… — Джисон почти не дышит, поднимая руки, чтобы не напугать больше. — Минхо. Посмотри на меня? Тот не сразу поднимает глаза. Но когда смотрит — в них всё. Страх. Сомнение. Стыд. И что-то ещё, как будто он уже жалеет, что позволил зайти так далеко. Джисон бережно берёт его ладони и переплетает пальцы. Подносит к губам, оставляет тёплый поцелуй в костяшки пальцев. — Ты не должен… ничего делать, если не хочешь. Всё, правда, может подождать, — голос у него тихий, нежный, как дуновение тёплого ветра. — Но если ты просто… боишься, как ты выглядишь, — он наклоняется ближе, дышит в губы, — пожалуйста, не переживай об этом со мной. Минхо сглатывает. Он снова пытается отвести взгляд, но Джисон не даёт, касается подбородка, возвращает взгляд. — Я хочу тебя всего. Давно хочу. И каждую твою частичку вожделею, да, но и обожаю. Это не просто похоть. Это ты. Медленно, осторожно, он снова касается его живота, только тыльной стороной пальцев. Проводит по бокам, по мягкой, тёплой коже, едва касаясь. Смотрит, как Минхо реагирует. Как замирает, но не отстраняется. — Можно? — спрашивает снова, взглядом и тоном, и прикосновением. Минхо задерживает дыхание. И потом… кивает. Медленно, как будто отпуская в себе что-то застоявшееся. Разжимает пальцы на халате, позволяя ему окончательно упасть с плеч. — Вот так, — шепчет Джисон с лёгкой дрожью в голосе, будто сам от этого момента теряет равновесие. — Боже, Минхо. Ты самый красивый человек, которого я когда-либо видел. И Минхо, покраснев до ушей, всё-таки улыбается. Улыбается, и медленно позволяет себе поверить. Он откидывается назад на руки, цепляясь ладонями за край столешницы. Его дыхание тяжелеет, грудная клетка поднимается и опускается быстрее. Джисон, стоящий между его разведёнными коленями, замирает на секунду, глядя вниз в раскрасневшееся лицо, в приоткрытые губы, в трепетную уязвимость, которой Минхо с ним делится. Он наклоняется и целует мягко, в ложбинку между грудными мышцами. Потом влево, к соску, который осторожно захватывает губами, посасывая, а язык рисует горячие круги. Минхо выдыхает, чуть сгибает ноги, будто чувствует всё не в груди, а гораздо ниже. А Джисон… Джисон едва держится сам. Каждое движение его губ по коже Минхо как удар током в собственное тело. Он ощущает это под языком: солоноватый вкус после душа, мягкость упругой кожи, подрагивание под губами. Он опускается ниже, прокладывая дорожку поцелуев к животу. Там горячее, там особенно. Он чувствует, как тонкие волосы на коже чуть цепляются за его губы, и это почему-то заводит ещё сильнее. Он целует под пупком. Медленно. Потом вбок ближе к талии, где под тонкой кожей тепло пульсирует жизнь. Его ладони в это время гладят бока, слегка сминают их, как тесто, в которое он каждый день вкладывает себя. Под пальцами такое настоящее, нежное тело. Никакой мраморной скульптурности, только мягкость, тепло, движение. Он чуть сильнее сжимает, и под его руками Минхо вздрагивает, ахает тихо. Джисон отрывается от кожи, чтобы глубоко вдохнуть. Грудь у него вздымается, живот подергивается в попытке собраться. Он чувствует, как его собственное возбуждение болезненно давит, но он не торопится. Он хочет чувствовать Минхо под собой, под языком, под руками. Он хочет, чтобы каждое мгновение проживалось медленно. Он хочет подарить удовольствие и сам им насытиться до краёв. Он снова склоняется и касается губами нижней части живота. Рядом край белья. Джисон не заглядывает дальше. Пока. Только проводит пальцами по кромке, лишь чуть зацепляя кожу на ляжке. — Боже… — выдыхает он, и это уже не обращение, а признание. В каждом прикосновении, в каждом поцелуе Джисон растворяется. Ему хорошо, невероятно хорошо — просто быть рядом, просто ощущать. Потому что это Минхо. Его Минхо. И он под его руками. И хочет этого. И не убегает. Минхо кивает. Легко, почти незаметно, но с каким-то пронзительным доверием во взгляде. И этого достаточно. Джисон аккуратно сдвинул ткань вниз, медленно, будто разворачивал подарок. Ткань шуршала, оставляя кожу голой, и у Джисона перехватило дыхание. Халат окончательно соскользнул с плеч и лёг позади, как рамка к самой красивой картине, которую он когда-либо видел. Минхо был распластан на столешнице — мягкий, открытый, настоящий. Свет падал на него под углом, подчеркивая округлости, играя бликами на коже. Некоторое время Джисон просто смотрел. Не дышал. Грудь сжимало от переполняющего чувства восхищения. Глаза скользили от шеи к груди, по животу, ниже… В животе сводило от желания, а во рту мгновенно набралась слюна, и всё, что он мог это медленно облизать губы, не веря, что перед ним это правда, здесь, с ним, для него. Он опустился на колени. Почувствовал прохладу пола под собой, но она только отчётливее подчеркнула жар, наполняющий всё тело. Ладони легли на бёдра широкие, мягкие, тёплые. Он сжал их с благоговением, обвёл большими пальцами округлые дуги и поцеловал сначала наружную сторону колена, потом внутреннюю часть бедра. Медленно, глубоко вдыхая запах кожи, трепеща от каждой реакции Минхо. Тот застонал глухо, приглушённо, и потянул его за волосы не резко, но настойчиво. Джисон зажмурился: на грани боли и наслаждения, как раз то, что он хотел — быть нужен так, чтобы пальцы судорожно цеплялись за него. Он продолжил двигаться вверх поцелуями, языком, дыханием. Минхо подрагивал от каждого прикосновения, а Джисон чувствовал, как внутри у него всё стягивается, будто всё тело живёт только этим моментом. Ему не хотелось торопиться. Ему хотелось запомнить всё: вкус кожи, тяжесть бедер в ладонях, каждый звук, который вырывался у Минхо, и ту особую дрожь, которая пробегала по телу всякий раз, когда он приближался к самому сокровенному. Минхо почти захныкал, судорожно прикрывая глаза, когда Джисон обхватил головку губами. Горячий, влажный жар охватил его снизу, и тело вновь сотряслось дрожью, пальцы рефлекторно вцепились в волосы Джисона, сжимая в кулак, а бедра подрагивали, будто не могли определиться — отдаться этому до конца или сбежать от распаленного удовольствия. — Джисон… — имя срывалось шепотом, жалобным, почти молитвенным, и улетало в потолок вместе с его дыханием. А Джисон… Джисон наслаждался каждым звуком, каждым дерганым вздохом, каждой дрожащей жилкой под пальцами. Это был не просто физический процесс. Это было искусство. Это был акт обожания. То, как долго он представлял себе этот момент — не пересчитать. Он мог бы выпустить целую кулинарную энциклопедию, где вместо рецептов были бы главы, посвящённые телу Минхо. Где и как касаться, какие места вкуснее, где кожа горячее, где он хныкает, а где замирает от восторга. И всё это не потому, что Джисон был одержим сексом, он был одержим Минхо. Всем: голосом, телом, жестами, мягкостью, выражением лица, когда он улыбается или смущается. Джисон бы, наверное, и воздухом, которым Минхо дышит, хотел бы делиться. Ритмичные движения головы, влажные звуки и вкус сводили с ума, почти буквально. Минхо откидывается на спину, распластавшись по холодной столешнице, брови сведены, тело дрожит. Он слегка ёрзает, пытаясь унять нарастающий дискомфорт. Стол твёрдый, кожа липкая от пота, мышцы напряжены. И тогда Джисона пронзает мысль — так не должно быть. Их первый раз не должен оставлять отпечатки от края стола на мягкой коже Минхо. Не должен быть жестким, угловатым и скомканным. Минхо заслуживает большего. Доброго, мягкого, красивого. Он медленно отстраняется, нехотя, почти с тоской, облизнув губы и провожая взглядом дрожащие бёдра, раскинутые для него. Грудь вздымается — передышка. Но не конец. — Минхо, — склоняется к его уху, голос — хриплый, тёплый, — пойдём в кровать. Минхо приоткрывает глаза, а в них полузабытое блаженство, недоумение, покорность. Он кивает, слабо, опирается на локти, собираясь спрыгнуть… Но Джисон уже рядом. Хватает его за талию и не даёт сдвинуться. Тот даже не успевает спросить, как оказывается в воздухе. Джисон подхватывает его под бёдра, прижимая крепко к себе. Ноги инстинктивно обвивают его талию, руки — шею. Минхо ахает, смущённо пищит: — Ч-что ты творишь? Опусти, я же… тяжёлый! Вот оно, снова. Это «я тяжёлый» звучит, как будто он извиняется за своё существование. А Джисон этого не выносит. — Я в силах понести своего мужчину на руках, — отвечает он, уверенно, с лёгкой усмешкой. А потом наклоняется, чтобы поцеловать в открытые от удивления губы. Быстро, но с нежностью. Минхо замирает, лицо пылает. В его взгляде отражается целая буря чувств от неверия до восхищения. Он прячет нос в шею, цепляется покрепче. А Джисон идёт с ним в спальню. На руках. С горящим сердцем, пульсирующим возбуждением внизу живота и ощущением, что несёт в своих объятиях не просто человека, а всё, чего когда-либо жаждала его душа. Комната наполняется приглушённым светом, лишь слабые отблески с улицы ложатся на стены и очерчивают их силуэты. Джисон ставит Минхо на ноги у края кровати, задерживая его в объятиях чуть дольше, чем необходимо. Просто чтобы ещё раз почувствовать, как тяжело, приятно и надежно он лежит у него в руках. Он наклоняется, чтобы поцеловать в щёку, там всё ещё горячо, как от стыда, так и от желания. Минхо тихо дышит, будто боясь выдать себя громче, чем нужно, будто бы всё это всё ещё может оказаться сном. Джисон медленно делает шаг назад, осматривая парня перед собой. Светлая кожа, живот, округлые бока. Всё это открывается будто с благословения, будто для него. И он смотрит. И дышит глубже. Минхо не отводит взгляда, но его губы дрожат: он не привык к тому, чтобы на него смотрели так — не оценивающе, не сравнивающе. А будто он произведение искусства, у которого каждая деталь в точности как нужно. — Ты не представляешь… — Джисон тянется рукой, мягко касается его кожи. — … насколько ты прекрасный. Он проводит ладонью по бокам, большим пальцем очерчивает линию талии. Не острой, не резкой, а плавной, как берег залива. Руки ложатся на бёдра, чуть сжимают, так, как давно хотелось. Мягкость под его пальцами не вызывает ни секунды сомнения, ни капли смущения. Только восхищение. Он не думает о лишнем весе. Он думает о том, какой Минхо тёплый. Какой он настоящий. Какой он реальный. Минхо, кажется, хочет что-то сказать — взгляд чуть испуган, как перед прыжком в воду. Но Джисон уже знает, как его успокоить. Он целует его в ключицу, потом — чуть ниже, и чувствует, как тело под ним дрожит. В ответ. — Можешь не втягивать живот, — шепчет он, касаясь губами чувствительной кожи чуть выше пупка. — Я люблю его таким. Минхо резко выдыхает. Не от стеснения, а от облегчения. От принятия. Они ложатся на простыни, всё ещё наполовину в объятиях. Джисон гладит его по животу, по груди, по ляжкам. Всё медленно, обволакивающе, с той нежностью, которая говорит больше, чем слова. Он не торопится, потому что каждое прикосновение уже само по себе больше, чем было вчера. И меньше, чем станет завтра. Минхо прижимается ближе, укрываясь чужим телом. Его собственное — большое, уютное, защищённое — сейчас, кажется, наконец-то начинает верить, что может быть желанным. Джисон дотрагивается до его подбородка, целует в уголок губ. — Я не хочу, чтобы ты чувствовал хоть что-то, кроме того, как сильно ты мне нравишься, — шепчет он. Минхо отвечает только одним: целует в ответ. Так глубоко, что дыхание сбивается. И с этим поцелуем всё остальное теряет значение. Спальня залита полумраком и запахом чего-то теплого. Возможно, остатков парфюма, которым Джисон утром пользовался. Свет из коридора ложится на кровать, отрезая светлый прямоугольник на простынях. Минхо поддается с легкой дрожью в бедрах, а руки уже привычно скользят к спине Джисона. — Скажи, если что-то не так, — шепчет Хан прямо в губы, прижимаясь ближе, пока их тела не находят естественный ритм. Минхо кивает, снова притягивая его к себе. Его глаза чуть влажные от чувств, но улыбаются. Он будто и не верит, что всё это происходит с ним. Джисон продолжает касаться мягко, с благоговейным трепетом, поглаживая кожу, оставляя поцелуи там, где сердце бьется сильнее: под ключицей, на груди, на животе. Он запоминает каждый вдох Минхо, каждый стон как любимую песню. И когда тишина наполняется только дыханием и звуком поцелуев, Минхо вдруг тихо смеётся от нервов, от переполняющего, от счастья. — Что? — шепчет Джисон, прикасаясь лбом ко лбу. — Я просто… думаю, что наконец чувствую себя красивым, — признается Минхо, глядя в глаза. И этого достаточно, чтобы в груди Джисона вспыхнуло то, что невозможно описать словами. Они не торопятся, после нескончаемых ласк Джисон бережно разводит его коленки, двигается ближе, не отводя взгляда. Смазанные пальцы касаются самого уязвимого, и тот едва слышно всхлипывает сквозь разом сбившееся дыхание. Джисон не спешит, осторожно подготавливает, компенсируя возможный дискомфорт касаниями губ, тёплыми шепотками, бесконечным «ты самый красивый». Минхо вжимается в его плечи так сильно, что суставы пальцев белеют, но не отталкивает — остаётся, открывается, постепенно расслабляется. Становится легче. Становится… хорошо. Комнату наполняют тихие, обволакивающие звуки: сбивчивое дыхание, приглушённые стоны, влажные чмоки. Джисон не отрывает взгляда, зачарованный каждым движением, каждым новым звуком. Он ускоряет движения, и Минхо почти тонет под его руками — запрокидывает голову, прерывисто выдыхает, изогнувшись. А потом… их взгляды встречаются. Ток по коже. Внутри оголённый нерв. Минхо едва улыбается, у него дрожат ресницы, щеки пылают. Он сжимает Джисона за плечи, царапает короткими ногтями и шепчет: — Знаешь… почему я тогда… в пекарне… — стон срывает фразу. — почему я был такой грустный, когда ел? Джисон дышит тяжело, но мотает головой. Минхо продолжает, голос немного дрожит: — Я себя ненавидел. За то, что ел. Не мог остановиться. И булочки… они одновременно спасали меня и добивали. Я винил себя каждый раз. — Минхо… — Джисон зовёт его осторожно, будто боится расплескать. — А ты… ты смотрел и называл меня красивым. Это… не укладывалось. Как я могу быть красивым, если я сидел там, заедая стыд? И он не стонет, он всхлипывает. Глухо. Беззвучно. Сердце Джисона сжимается так сильно, что кажется, оно вот-вот треснет. Он тянется губами к щекам Минхо, к его ресницам, сцеловывает тёплую влагу. — Спасибо, — почти шепчет Минхо. — Я не думал, что в меня вообще можно… влюбиться. Но я… мне правда очень нравится быть с тобой. Я постараюсь быть хорошим. Для тебя. Очень. Джисон обнимает крепче. Дышит в висок. И думает, что Минхо уже самый хороший, просто потому что он это он. Такой, как есть. И другого не нужно. Минхо дрожал, почти не в силах держать руки хоть как-то — они скользили по покрывалу, хватаясь за простыни, вцепляясь в подушки. Он был абсолютно открыт, подставлен движениям пальцев внутри, которые двигались уверенно, но не торопливо, будто Джисон боялся спугнуть дыхание момента. Их собственные дыхания давно сбились в общий ритм: высокий выдох Минхо, низкий стон Джисона. Он лежал сбоку, тершись о чужое бедро своим возбуждением, шепча короткие фразы, будто пытался направлять или успокаивать, хотя сам был на грани: в висках пульсировало, голова мутнела. Минхо в какой-то момент почти умолк — только стонал, с приоткрытым ртом и запрокинутой головой. И когда волна, наконец, подступила. Разгорячённая, поднимающаяся из самого нутра, он выгнулся, обняв себя за грудь, будто пытался удержать себя в теле. Джисон склонился ближе, но продолжил двигать пальцами, усиливая ощущения. Он вглядывался в то, как у него дрогнули пальцы на простынях, и весь мир на мгновение распался на точки света. Он не мог не закончить рядом. Не мог — от звуков, от того, как красиво Минхо тает рядом, от того, как мышцы судорожно сжимаются вокруг его пальцев, словно пытаются запомнить. Джисон прижался лбом к его плечу, почти беззвучно прохрипел имя, отпустив напряжение из тела. От переполняющихся чувств на время потемнело в глазах. Потом тишина. Глубокая, ровная, прерывистая только дыханием и редкими движениями: как Минхо тянется, не открывая глаз, цепляется пальцами за руку Джисона. Как Джисон гладит его по боку, скользит по животу, туда, где кожа еще чуть влажная, трепетная, запачканная. — Ты в порядке? — шепчет он, касаясь губами уха. Минхо только кивает, уткнувшись лицом в подушку. И через мгновение — хриплый смешок: — В порядке… только кажется, словно у меня нет костей. Джисон улыбается и прижимает ближе, укрывая их одеялом, тёплым, пахнущим домашним. — Значит, всё правильно, — шепчет он, целуя в висок. — Именно так и должно быть. Минхо тихонько смеётся, уткнувшись лбом в его плечо. Они оба всё ещё дышат неровно, сердце гремит в груди, как барабан, но в комнате уже царит какая-то совершенно иная, почти священная тишина. — Я… — Минхо чуть поднимает голову, щёки горят, взгляд мечется, — я давно хотел тебе сказать. — Мм? — Джисон гладит его по спине, не торопит. Просто ждёт. — Ты очень красивый, — выдыхает, будто срывая пластырь. Потом тут же прячется обратно, зарываясь лицом в одеяло. — Особенно руки. Я часто смотрел на них, когда ты готовил. Когда закатывал рукава… Я… не мог оторваться. Смотрел, как ты месишь тесто или перемешиваешь что-то… — он почти пищит от смущения и вытягивает одеяло повыше, пытаясь спрятаться в нём целиком. — Эй, — смеётся Джисон тихо, но с каким-то трепетным теплом. — Нельзя такое говорить и сразу убегать. Он перехватывает край одеяла и мягко тянет его вниз, обнажая красное лицо. А потом целиком, осторожно, но с настойчивой уверенностью — обнимает за талию и притягивает к себе так, чтобы их тела сомкнулись. Минхо оказывается сверху, прижатый руками. Джисон не оставляет ему возможности сбежать. Да он и не хочет. — Не убегай. Мне нравится чувствовать тебя вот так, — шепчет он, поглаживая по спине, вдоль позвоночника. — Я бы мог не вылезать из зала, чтобы каждый день таскать тебя на руках или вот так лежать. Минхо что-то лепечет в ответ, снова смущённо отворачивается, но руки сами находят шею Джисона. Он обнимает его в ответ. Осторожно, медленно, как будто признаваясь не словами, а каждым движением. И в этой тишине, сквозь тонкую ткань простыней и влажную кожу, между поцелуями и ленивыми касаниями, их пронизывает ясное чувство — что-то настоящее родилось между ними. Что-то, что останется.

🥐

Горячая вода тихо шуршит по кафельным стенам, разбиваясь на капли о двоих в душевой. Пространство наполнено паром и тихими шорохами, смешанными с приглушёнными смешками и поцелуями в плечо. Джисон стоит сзади, аккуратно массируя кожу головы Минхо, медленно намыливая его волосы, пока тот с полузакрытыми глазами чуть покачивается из стороны в сторону, мурлыча себе под нос. — Я тут подумал… — тихо начинает Джисон, продолжая двигать пальцами. — Может, пора немного расширяться? — Хм? — лениво тянет Минхо, не открывая глаз. — Ну, я давно хотел поставить кофемашину и начать варить кофе. Это повысило бы выручку. И, может быть, добавить пару новых позиций в меню — попробовать сэндвичи, или какие-нибудь завтраки… Приятно же будет, когда к булочке можно будет взять латте и авокадо-тост. Как думаешь? Минхо поворачивается к нему лицом, такой смешной с пеной на голове и щеке. Он улыбается, распахнув глаза, и смотрит прямо, с лёгким, но решительным огоньком в них. — А тебе не нужен бариста? Джисон моргает. — Что? — Ну, когда я закончу учёбу. Я бы мог… работать с тобой. Вместе. В твоей пекарне. Делать кофе, собирать сендвичи, убираться, улыбаться клиентам. А потом уходить с работы и оставаться вместе. Всегда. Тишина наполняет кабину, только звук воды и глухой стук сердца в груди Джисона. Он улыбается медленно, как будто внутри распускается цветок, и тянет Минхо ближе, заглядывая в глаза. — Это звучит как чертова сказка, — шепчет он. — Сказка, в которой мы никуда не спешим, — добавляет Минхо, прижимаясь к груди. — И я не грущу у окна, а стою за стойкой и подмигиваю тебе. — А я притворяюсь, что не могу найти полотенца на верхней полке, чтобы ты подошёл помочь… и я тебя схватил. А потом мы бы долго целовались… или не только. — Извращенец, — смеётся Минхо, но его голос мягкий, как взбитый крем. Джисон быстро целует его в губы. — Моя мечта, — шепчет он. Под шум воды, капли на коже они ещё долго остаются в обнимку. И всё впереди — пекарня, кофе, мечты и будни, в которых они рядом. Дом, в который хочется возвращаться. И любовь, что крепнет от каждого прикосновения, шутки и взгляда. Настоящая. Их. Начавшаяся с французских булочек и неловких записок.