лилии после дождя

                  “Некоторые руки лечат не раны, а тишину между сердечными ударами.

Некоторые встречи — не для разговора.

А чтобы убедиться: ты всё ещё здесь.

Ты всё ещё дышишь.”

Ночь в больничной палате стояла такая тягучая, будто воздух пропитался болью и забвением. Приборы равномерно мерцали, отсчитывая ритм жизни, которая держалась на тончайшей грани. На кровати, среди стерильных простыней и теней, лежал Айзава - истощённый, раненый, неподвижный. Его дыхание было едва заметным, как у того, кто уже не совсем здесь. Дверь приоткрылась неслышно. Ни щелчка, ни скрипа, только тонкое движение воздуха, когда в палату вошла тень. Она остановилась у порога и застыла, будто сама не верила, что сделала этот шаг. Внутри неё всё было глухо. Не ярость, не боль, не сомнение.. только звенящая тишина, как у разбитой чаши. Юри медленно подошла ближе. Не дыша. Не думая. Просто смотрела. Айзава. Его лицо - упрямое, жёсткое даже во сне, и всё же такое знакомое, до боли в груди. Он был другим, как и она. Но что-то между ними всё ещё не исчезло. Тонкая, едва различимая нить, которую не перерезали ни время, ни предательство, ни кровь. Она опустилась на колени рядом. Протянула руку. Пальцы дрожали. Но они нашли точку чуть выше повязки, над сердцем, и вспыхнули светом. Бледным, неровным, словно отблеск её прежней силы. Квирк отзывался через боль, с трудом, неохотно, будто сопротивляясь тому, кем она стала. Но слушался. Потому что она хотела этого. Потому что он - не просто человек, не просто прошлое. Он её. Часть себя, которую она потеряла и никогда не переставала искать. Айзава вздрогнул. На лице мелькнула тень боли, но вместе с ней и облегчение. Где-то глубоко внутри что-то начало срастаться. Дыхание стало ровнее, кожа чуть посветлела, пульсация раны замедлилась. Он не проснулся, но его тело откликнулось. Юри сжала зубы. Сердце билось гулко и болезненно. Лечение, некогда лёгкое, теперь выжигало изнутри. Раньше она верила в добро. В то, что может спасти. Теперь… теперь она просто надеялась, что не слишком поздно. Что её рук.. руки хватит на это последний раз. Он прошептал еле слышно: — Почему?.. Её губы дрогнули. Она не могла смотреть в его глаза. Не могла соврать. И не могла сказать правду. Всё, что вышло, было почти беззвучным: — Не знаю. Просто… тебе, в отличии от меня, не идет быть мертвым. И в этот миг воздух прорезал рёв сирены. Резкий, безжалостный, металлический. Камеры засекли движение. Сработали датчики. Время истекло. Юри отпрянула, резко. Паника хлынула в грудь. Не ослепляющая, но точно выверяющая каждый следующий шаг. Она натянула капюшон толстовки на лицо. Глаза бегло метнулись к мониторам - сигнал тревоги подтверждён. У неё было не больше двадцати секунд. Айзава с трудом приоткрыл глаза. Веки дрожали, взгляд расфокусирован, но он видел. Видел её. И узнал. — Юри… — прошептал он. Она застыла, как будто каждое слово врезалось ей в позвоночник. Голос у неё сорвался. Не от страха, а от чего-то гораздо более глубокого. — Не говори. Не порть это. Просто… живи. Иначе я сама тебя убью. Её шаги были быстрыми, решительными. Она подошла к окну, распахнула его, встала на подоконник. И, уже собираясь прыгнуть, обернулась. Он смотрел на неё. Прямо. Без обвинения. Без просьб. Просто смотрел. И в этом взгляде было всё. Она исчезла в ночь. Тихо. Почти незаметно. Как призрак, который приходит не за прощением, а за напоминанием. … Через мгновение в палату ворвалась охрана. Крики. Метание. — Где она?!
Камеры засекли квирк!
Кто-то только что был здесь! Айзава не ответил. Он просто закрыл глаза. Усталый. Живой.
И губы едва заметно дрогнули.