лилии после дождя

Юри было девятнадцать.
Год в Лиге. Год без памяти, без прошлого, без будущего.
Она уже не вспоминала, как звали родителей.
Не знала, что любила.
Знала только как: резать, бить, лечить. Уходить. Она не говорила много.
Она делала. Рейна привели в подвал на третий день его жизни здесь.
Ему было семнадцать. Мальчишка.
Тощий. Грязный. Сломанный. Квирк - прицельное зрение.
Любое оружие в его руках смертоносно.
Проблема в том, что руки были в крови, а сердце в страхе. Он плакал.
Первые дни, точно.
Потом просто лежал. Юри не смотрела на него.
Но потом, когда в одну из ночей он не пришёл на построение, она спустилась в подвал. Он лежал на холодном бетоне.
Один глаз заплыл, губа рассечена. Пальцы были сломаны. Она встала рядом.
Смотрела. Он с трудом поднял взгляд. Увидел её.
Хотел сказать что-то, но не смог. Она присела. Молча.
Приложила пальцы к груди.
Импульс, светлый, горячий, вырванный из неё. Он заорал. От боли. От неожиданности. От непонимания.
 Она не моргнула.
Только сказала: — Если кто-то спросит - ты выжил случайно. И ушла. Он не забыл. С того дня он смотрел только на неё.
Выглядывал в коридорах. Отслеживал, как она ходит, как стоит, как шутит, если шутит.
Каждое слово, каждую язвительную реплику, каждый вздох.
Он впитывал. Он никогда не говорил спасибо.
Но однажды, на тренировке, когда ему дали в руки пистолет,
он встал рядом с ней.
И больше никогда не отходил. Когда его били - он молчал.
Когда плевали в спину - он смеялся.
Когда поручали грязную работу - он делал.
Потому что был её.
Потому что хотел.
Потому что не мог быть ничьим больше. Она никогда не называла его “другом”.
Никогда не смеялась с ним.
Но, когда он впервые прикрыл её спину на задании, не дожидаясь приказа,
она кивнула.
Одним, коротким движением подбородка. Он хранил этот кивок как святыню. В Лиге начали шептаться:
 “Глитч и её пёс.”
 “Цепной.” Он слышал.
Он не возражал. Ему это нравилось. Он стал тем, кто он есть. Не потому что был сломал ею.
А потому что она однажды согнулась и не добила. Этого хватило.