Гордость и предубеждение

Общеизвестная истина, что одинокий альфа при наличии приличного состояния непременно нуждается в супруге, особенно если этот альфа только что приобрёл старинное поместье вблизи деревни, полной любопытных соседей. — Ты слышал? — Чон Кибом, папа четверых сыновей-омег, вбежал в гостиную, где его супруг, Чон Минхо, как раз устроился с газетой у камина. — Поместье Ханыль, то самое, где осенью обвалилась башня, наконец продано! — Правда? — переспросил Минхо, не отрываясь от полосы с прогнозом погоды. — Надеюсь, новым владельцам по вкусу обваливающиеся башни и сквозняки в галереях. — Ха-ха, очень смешно. Говорят, его купил богатый альфа. И он холост, мой дорогой, холост! — Кибом преподнес эту информацию так, будто объявлял о прибытии королевской семьи. — Ходят слухи, что он необычайно хорош собой. И зовут его Ким Намджун! — А Ким Намджун в курсе, что ты уже распланировал его свадьбу с одним из наших сыновей? — Минхо отложил газету. — Тебе лишь бы подшучивать, да и только! — вспыхнул Кибом. — У нас четверо сыновей омег, и все ещё не обручены! А в округе почти не осталось достойных альф! Разве ты не видишь, какая это прекрасная возможность устроить жизнь хотя бы одного из наших детей? — А ты не видишь, что в этом доме скоро не останется чая, если ты будешь расплескивать его всякий раз, как услышишь о прибытии богатого альфы? — Ты неисправим, — тяжело вздохнув, Кибом скрестил руки на груди. — Но всё равно ты нанесёшь ему визит. Сегодня. До ужина. — Уже нанес утром, — Минхо зевнул. — Прекрасный благовоспитанный мужчина. Угостил отличным бренди. К слову, завтра бал в доме семьи Пак — они там будут. Мы тоже приглашены. — Что?! — Кибом раскрыл рот. — Зачем я тогда тут распинался перед тобой? — Хотел посмотреть, как ты отреагируешь. — Минхо рассмеялся. — И не разочаровался. Из-за приоткрытой двери раздались шаги, и в гостиную поочередно вошли сыновья семьи Чон. Первым появился Сокджин с книгой в руках, которую он тотчас закрыл, заметив оживление в комнате. Его манеры были безупречны, а походка — спокойна и уверена. В глазах читалось мягкое участие, а в улыбке — утомлённое понимание. Взгляд Сокджина, проницательный и мягкий, скользнул от одного родителя к другому, улавливая суть без лишних слов. — Судя по громкому сетованию папы, речь снова зашла о браке, — с лёгкой усмешкой произнёс он. — Или я ошибаюсь, отец? — Ты никогда не ошибаешься, Джин, — с довольной улыбкой ответил Минхо. Вслед за ним, будто противопоставляя собой сдержанность старшего, влетел Чонгук — вихрь жизни с искрящимися глазами, лихо растрёпанными волосами и полурасстёгнутым жилетом. Он не нуждался в догадках: одного взгляда на сияющего папу было достаточно. — Только не снова, — проворчал он, упирая руки в бока. — Мы же договорились, никаких альф до следующего сезона. Или хотя бы до лета! — Ваше лето наступит уже завтра, дети мои! — театрально воскликнул Кибом, поднимая руки. — А вместе с ней — новые возможности! — Новые скандалы, — тихо хмыкнул Юнги, появляясь в дверях вслед за Чонгуком. В руках он держал перо и записную книжку, уже исписанную до половины. Он неспешно опустился в кресло у окна, бросив мимолётный взгляд на родителей и братьев. — Даже если это будет сам принц империи, мне всё равно, — буркнул Чонгук. В комнату мягкой походкой вошёл Хосок. Губы растянулись в игривой улыбке. — Я слышал, завтра будет бал? — с мечтательным вздохом проговорил он. — Значит, снова музыка, свечи и украдкой переданные взгляды? — Или украдкой переданные записки, — вставил Юнги, не поднимая глаз от блокнота. — Или украдкой переданный омега, — хмыкнул Чонгук. — Мальчики! — всплеснул руками Кибом. — Неужели вы не хотите хотя бы раз вести себя как приличные юноши на выданье? — Мы и ведём, — мягко заметил Сокджин. — Просто по-своему. — Прекрасно, — сдался Кибом, усаживаясь обратно на диван. — В таком случае, может вы хотя бы захотите узнать, кто именно переехал в поместье Ханыль? — Всё равно ты расскажешь, даже если мы откажемся, папа, — с лёгкой усмешкой отозвался Чонгук. — Зовут его Ким Намджун, он альфа. И к тому же богатый, а главное.. холостой! — торжественно объявил Кибом. — А как он выглядит? — оживился Хосок, моментально присаживаясь поближе. В ту же секунду все взгляды в комнате, как по команде, обернулись к Минхо. Даже Юнги поднял глаза от блокнота, а Сокджин слегка приподнял бровь, будто тоже не прочь узнать подробности. Минхо медленно отложил газету, оглядел домочадцев и с ленцой потянулся. — Завтра увидите, — ответил он невозмутимо, пряча довольную ухмылку за кружкой чая. — Что значит — «завтра увидите»?! — взвизгнул Кибом, подскакивая с места. — Минхо, ты был у него в доме! Ты сидел у него в гостиной, пил его бренди, а теперь не хочешь даже сказать, как он выглядит?! — Совершенно верно, — хмыкнул Минхо. — Ты расплескал весь чай, как только услышал его имя. Не думаю, что тебе нужно больше поводов для волнения. — Ты просто издеваешься надо мной! — всплеснул руками Кибом, принимая драматичную позу где-то между трагедией и мольбой. — Ты сидишь здесь, с довольным лицом человека, вкусившего тайну, и отказываешься ею делиться! Какой он? Высокий? Статный? Светлокожий или смуглый? Карие глаза? Сильная линия челюсти? Скажи хоть что-нибудь, Минхо! — У него, кажется, два глаза, нос и рот, — невинно заметил Минхо. — А ещё — отличное чувство вкуса в алкоголе. Этого достаточно? — Минхо-о-о... — протянул Кибом с отчаянием в голосе и тяжело опустился на диван. — Ты сведёшь меня в могилу раньше, чем мы выдадим наших сыновей замуж. Никто, никто в этом доме не заботится о моих нервах... Придётся ждать бала. До завтра. А это... целых двадцать часов! — Трагедия, — сочувственно выдохнул Юнги. Минхо, наконец, соизволил чуть смягчить выражение лица и со вздохом отставил чашку на блюдце. — Ладно уж... скажу одно. Он приехал не один. — Что?! — Кибом тут же выпрямился, как пружина. — Как это — не один?! С кем? Кто с ним приехал?! — Два с половиной человека, — лениво отозвался Минхо, глядя на ноготь, будто проверял, не пора ли его подстричь. — Два с по-ло-ви-ной?! — Кибом чуть не задохнулся. — Это что ещё за подсчёты? Кто эти... половинчатые спутники?! Минхо, говори начистоту! Это пара? Это семейная пара?! Или... или это... омега и их общий ребёнок?! Минхо не выдержал и расхохотался, глядя на своего бушующего супруга с таким выражением, словно вся эта сцена была лучшим спектаклем недели. — О, Кибом… как же я люблю, когда у тебя разыгрывается воображение. — Он хитро прищурился и с невинной невозмутимостью добавил: — Два джентльмена и ребёнок. Это всё, что я скажу. — Ребёнок?! — Кибом в ужасе приложил руку к груди. — То есть… один из них уже с ребёнком?! Значит один из них уже замужем! Это конец! Это... это... — Это как раз то, что ты теперь будешь обдумывать до самого утра, — с нескрываемым удовольствием сказал Минхо, откинувшись в кресле и подмигнув Чонгуку с Сокджином. Сыновья, не сговариваясь, переглянулись и с одинаковыми ухмылками покачали головами. — Никто не разделяет моей тревоги за будущее нашей семьи! — фыркнул Кибом, с видом глубоко обиженного человека. — Мы просто слишком заняты тем, чтобы пережить вместе твою тревогу, папа, — добродушно отозвался Юнги, не поднимая головы. — Вы смеётесь... но завтра вы сами всё увидите! И тогда я посмотрю, кто тут первый начнёт румяниться! — драматично произнёс Кибом и ушёл вглубь дома с видом человека, чьи предчувствия только что подтвердились. Минхо молча поднёс чашку к губам и, прежде чем сделать глоток, довольно пробормотал: — А ведь это ещё только начало.

***

Вечер окутал дом мягким светом свечей и ароматом ландышевого мыла, доносящегося из открытых дверей ванной. В комнате Сокджина и Чонгука царила приглушённая тишина, нарушаемая только шелестом бумаги и мерным тиканьем старинных часов. Чонгук сидел у окна, задумчиво глядя в темноту, где за деревьями терялись силуэты соседнего поместья. Сокджин закрыл ящик с платками, подобранными к завтрашнему костюму, и мягко заговорил: — Ты сердишься на папу? — Нет, — вздохнул Чонгук. — Просто я устал от этой ярмарки достоинств. Приехал обеспеченный холостяк — и всё село, кажется, сошло с ума. Как будто с его переездом сюда наша жизнь наконец обрела смысл. Сокджин усмехнулся, лукаво поглядывая на младшего брата. — Признайся, тебе просто не нравится, что он альфа. — Мне не нравится, что нас тут же расставили по шахматной доске, как если бы мы были не люди, а выгодные фигуры. И всё это — ради бала в честь чужого прибытия. Разве это справедливо? — Мир редко бывает справедлив, — тихо сказал Сокджин. — Особенно для нас. Чонгук перевёл взгляд на брата. Черты лица Сокджина были изящны, глаза усталые, но спокойные. Он всегда держался с достоинством, даже когда приходилось молчать о собственных желаниях. — Ты не против? — спросил Чонгук. — Что нас хотят… просто выгодно выдать замуж? Я думал, ты романтичная натура. — Я не против встреч. Я не против возможности. И — быть может — не против чуда, если таковое произойдёт. — Он замолчал на мгновение. — Но я против того, чтобы мы отказывались от чувств, опасаясь, что они неуместны. Чонгук поднялся с подоконника и подошёл ближе. — Значит, ты надеешься, что этот альфа всё-таки обратит на тебя внимание? — Я не позволяю себе надеяться, — сказал Сокджин с лёгкой, грустной улыбкой. — Но я умею наблюдать. А завтра мы увидим, какой он на самом деле. Чонгук немного помолчал, будто обдумывая что-то, потом вдруг тихо проговорил, почти шепотом: — Знаешь, Джин-ни, я думаю, этот Ким Намджун неизбежно обратит на тебя внимание. Ты ведь самый красивый и благовоспитанный из нас всех. Сокджин слегка вскинул брови, потом опустил глаза и улыбнулся — мягко, тепло, как от случайного комплимента, который пришёлся к сердцу. — Красота — дело вкуса, — ответил он с той же сдержанной теплотой. — А воспитание… ну, в нашем доме это не добродетель, а обязанность. Он посмотрел на Чонгука, и взгляд его смягчился. — Но спасибо тебе. Это приятно слышать. Особенно от тебя. — Почему от меня? — удивился Чонгук. — Потому что ты не говоришь ради вежливости, — ответил Сокджин. — У тебя острый язык, но доброе сердце. Чонгук смутился. — И слава богу. Я бы с ума сошёл, если бы все эти разговоры о том, что я обязательно сделаю выгодную партию, преследовали меня каждый день из уст папы. Сокджин тихо рассмеялся. — Тут опять проходит заседание кружка незамужних омег? — раздался голос с порога, слегка хрипловатый, с ленивой интонацией. Юнги стоял, облокотившись на дверной косяк, с книгой в одной руке и непроницаемым выражением лица. — Прямо как я думал, — продолжил он. — Трагические монологи о долге, чести и чувствах. Осталось только занавес опустить. — Ох, не будь ты таким снобом, Юнги! — за его спиной возник Хосок, взволнованный и с ярко-розовой лентой в волосах. — Завтра же бал! Мы должны хотя бы притвориться, что волнуемся. Закатив глаза, Юнги вошёл в комнату, бросив книгу на стол. — Вот уж не думал, что этот Ким Намджун вызовет такую истерию в округе, — заметил он. — Стоит завидному холостяку купить поместье — и все омеги сразу потеряли голову. — Или их родители, — вставил Чонгук. Хосок театрально вздохнул, опускаясь на стул. — А разве это не прекрасно? Знать, что твоя судьба может решиться на одном балу? Юнги хмыкнул. — А потом всю жизнь терпеть супруга, который считает тебя украшением в своём доме. Нет уж, я предпочитаю музыку и одиночество. Сокджин сдержанно улыбнулся: — Может быть, завтра всё сложится лучше, чем мы ожидаем. Хосок вскочил, хлопнув в ладоши: — Вот именно! Завтра, братья мои, мы должны блистать! Быть соблазнительными, но не легкодоступными! Загадочными, но не притворными! — Хосок, ты сейчас описал ароматы из бутика, а не омегу, — усмехнулся Чонгук. — А кто сказал, что омега не может быть дорогим, роскошным и слегка дерзким ароматом? — воскликнул Хосок, уходя в свой собственный танец фантазий. — Если завтра один из нас влюбится, — лениво заметил Юнги, — то пусть это будет с трезвой головой. А если нет — я, по крайней мере, получу пару новых наблюдений для своей новой песни о разбитой любви. Четверо братьев рассмеялись. Несмотря на страхи, сомнения и иронию, в каждом из них теплилась маленькая искра — может быть, завтрашний вечер действительно принесёт что-то большее, чем просто свет свечей и музыку. — Главное — не влюбиться в первого, кто пригласит на танец, — добавил Сокджин с полуулыбкой. — Это ведь всё равно что судить о книге по обложке. — Особенно если у книги хорошее издание, — хмыкнул Юнги, усаживаясь в кресло и закидывая ногу на ногу. — Кожа, золочёные края, а внутри — один пафос и запятые не на месте. — Юнги, мне кажется, ты описал того разорившегося графа с прошлого сезона, — фыркнул Чонгук. — О, тот был не книга, а целый театр, — пробормотал Юнги, — и с очень плохими декорациями. Хосок, хихикнув, поправил ленту в волосах и повернулся к остальным: — А если серьёзно… Папа завтра точно будет наблюдать за нами. Он ведь хочет, чтобы хотя бы один из нас устроил свою судьбу. — Папа хочет, чтобы хотя бы один из нас сделал "разумный выбор", — уточнил Чонгук. — А под этим он подразумевает "выгодный". — А ты разве не хочешь, чтобы он гордился нами? — тихо спросил Сокджин, опуская взгляд, будто сам удивился, что сказал это вслух. В комнате повисла тишина. Не гнетущая, нет — скорее, задумчивая, как в преддверии чего-то важного. — Хочу, — ответил Чонгук. — Но не ценой замужества только ради выгоды. Юнги, сидящий в кресле с видом профессионального скептика, кивнул, и голос его прозвучал неожиданно мягко: — Мы можем блистать на этом балу, произносить умные фразы, очаровывать взглядом… Но в конце вечера.. самое главное — остаться собой. Хосок, до этого мечтательно теребивший свою ленту, вздохнул — уже не так пылко, как прежде: — Иногда я завидую омегам из старомодных романов. Влюбился с первого взгляда, и ни тебе вопросов о наследстве, ни политических интриг. Только вальс, только лёгкое головокружение, только сердце, замирающее от взгляда. — Тогда надень завтра лавандовый, — подмигнул ему Чонгук. — В нём ты будешь именно таким. Хосок хихикнул и кокетливо вскинул подбородок: — С бантом? — Обязательно, — улыбнулся в ответ Чонгук. Сокджин тихо рассмеялся, а Юнги уже что-то записывал в блокноте — коротко, точно, будто ловил строчку, чтобы потом обернуть её в музыку. — Значит, завтра… мы будем блистать. Но по-своему, — сказал Сокджин, поднимая на братьев спокойный, почти ласковый взгляд. — Без фальши, — подхватил Чонгук. — Без страха, — добавил Юнги, не отрываясь от записи. — И с самыми прекрасными лентами, — торжественно завершил Хосок, подмигивая своему отражению в зеркале. В воздухе повисло что-то светлое — как лёгкое прикосновение будущего. Дом на мгновение затих, будто сам слушал их, затаив дыхание. Как перед первым аккордом. Как перед ветром, что приносит перемены.