Гордость и предубеждение

Солнце только-только успело подняться над холмами, как в доме семьи Чон воцарилось редкое для утра оживление. — Нет, это невозможно, — бормотал Хосок, стоя в халате перед зеркалом и разглядывая сразу три жакета, развешенные на ширме. — Как я должен выбрать, если один делает мои плечи роскошными, а другой подчёркивает талию? Юнги, проснувшийся всего полчаса назад и с недовольным видом потягивающий чай на подоконнике, мрачно произнёс: — Выбери самый неудобный. Это будет честнее всего — страдание отражает суть любого бала. В соседней комнате Чонгук тренировался с деревянным мечом, размахивая им перед зеркалом и ворча: — Всё это — театр. И нас туда зовут играть чужие роли. Я не намерен притворяться кем-то, кем не являюсь. Сокджин, уже одетый в утренний костюм, причесанный и аккуратный, постучал в дверь: — Чонгук, папа велел быть готовыми к полудню. Мы едем в город — забрать заказы и проверить, всё ли готово к сегодняшнему вечеру. — Ладно, хоть это и не доставляет мне удовольствие, — вздохнул Чонгук, откладывая меч. Старший брат мягко улыбнулся: — Он хочет, чтобы мы были собой. Просто... в лучшем виде. Это не преступление. — Легко тебе говорить. Ты и так — само благородство, — усмехнулся Чонгук, легонько ткнув Джина в плечо. Юнги ввалился в комнату в халате, с мокрыми волосами и полотенцем на плече. — Кто-нибудь скажет Хосоку, что ту лавандовую ткань с золотым шитьём носили на траурных балах тридцать лет назад? — Он тебя не послушает, — откликнулся Сокджин. — Ему важно не соответствие эпохе, а сияние. В этот момент в комнату влетел Хосок, с уже накинутым жилетом, блистающим от вышивки. — Я решил! — объявил он, будто сообщая о великом открытии. — Я надену тот, что с изумрудной отделкой. Он подчёркивает цвет моих глаз. И, — он повернулся к Чонгуку, — если ты не хочешь блистать — по крайней мере, станцуй со мной в начале. Пока не найдём более-менее приличных альф. — А если не найдем никого? — спросил Чонгук. — Тогда ты снова станешь моим личным фаворитом. Прости, Юнги, ты снят с этой высокой должности. — Какое горе, — флегматично отозвался Юнги. — Теперь мне придётся просто пить пунш и наблюдать за крахом ваших романтических мечт. Сокджин звонко рассмеялся, мягко покачав головой.

***

Карета неслась по каменистой дороге, отбрасывая тонкую пыль на уже пробуждённые обочины. Снаружи мелькали рощи, живые изгороди и первые кусты цветущей сирени. Внутри сидели четверо омег, каждый с мыслями о предстоящем вечере, но выражалось это — как всегда — по-разному. Сокджин держал в руках список — аккуратно переписанный, с заметками в углу. — Мы забираем заказы у господина Пакетта: цветы, перчатки, броши и — не забыть — коробку с галстуками. Затем к господину О, за туфлями, и завершаем у госпожи Хан. Она уже должна была подогнать твой костюм, Хосок. — О, если она его испортила, я просто упаду в обморок у неё в мастерской, — заявил Хосок, поправляя шляпу. — Это должно быть произведением искусства. — То-то ты собирался его ещё укоротить, — пробормотал Юнги, не отрываясь от книжки. — Напоминаю, что искусство не должно задираться на бёдрах при первом же реверансе. — Это стиль, Юнги, не то что твоя бесформенная меланхолия, — парировал Хосок. — Меланхолия — удел тонких умов. Чонгук, до сих пор хранивший молчание, взглянул на них и усмехнулся. — Весь город сегодня гудит. Уверен, ажиотажа на балу будет не меньше, если мы там не объявимся. — Гук-ки, не упрямься, — мягко пожурил его Сокджин. — Мы должны там быть. Папа прав: этот бал многое решит. — Ты говоришь, как будто это турнир, — фыркнул Чонгук, подперев подбородок рукой. — Возможно, я и оденусь как джентльмен, но если какой-то самодовольный альфа решит, что может просто выбрать себе омегу, как лошадь на ярмарке — я не гарантирую, что не вызову его на дуэль. — А вот это уже звучит как наш Чонгук, — тихо хмыкнул Юнги. — Гордость и острый клинок в одном лице. — Я просто не хочу быть ничьей забавой, — добавил Чонгук уже тише. Сокджин осторожно положив руку ему на плечо. — Если и посмеют, я сам поставлю их на место. Чонгук улыбнулся. Карета остановилась. За окнами показалась лавка господина Пакетта, рядом с которой уже толпились слуги, готовые выносить упакованные коробки. С этого момента день пронёсся как вихрь: примерки, обсуждения, обрывки комплиментов, запах духов и шелест тканей. Юнги прикупил новый блокнот. Хосок с радостным вскриком нашёл идеальный галстук — ярко-бордовый. Сокджин, пообщавшись с госпожой Хан, вежливо отказался от её настойчивых намёков на то, что «старшему омеге непременно найдётся пара, и у неё как раз на примете есть холостой племянник лет сорока...» А Чонгук, уединившись на мгновение на втором этаже лавки, глядел в окно на шумный рынок и думал, сможет ли он когда-нибудь встретить альфу, который не просто увидит в нём омегу, но и обычного человека со своими чувствами и мнением, с которым будет считаться. К вечеру они вернулись домой — уставшие, взволнованные, готовые. И всё ближе — вечер, музыка, шаги по мрамору, взгляды через бальные залы. И встреча, о которой никто ещё не знал. В доме витала нервная тишина — та, что всегда предшествует важному вечеру. Слуги мягко сновали между этажами, разнося коробки с нарядами, щётки для обуви, свежие носовые платки, флаконы с одеколоном. За высокими окнами вечер мерцал последними проблесками солнца, а в комнатах братьев Чон разыгрывались драмы, достойные театральной сцены — но тонкие, вежливо приглушённые, как и полагалось дому с безупречной репутацией. В гардеробной Сокджина всё уже было приведено в порядок. Белоснежная сорочка, тёмно-синий жилет, отглаженные перчатки и шпилька с синим камнем — подарок отца на день рождения. Он сидел перед зеркалом, ровно, как всегда, поправляя воротник и краем глаза наблюдая, как Чонгук метался по комнате. — Эта накидка делает мои плечи шире, чем у коня, — бурчал Чонгук, глядя на себя в зеркало с выражением трагедии. — Это потому что ты стоишь, как будто готовишься к дуэли, — заметил Юнги из-за порога. — Расслабься. Люди всё же приходят не на смотрины скота. — В чём ты пойдешь, кстати? — бросил Чонгук, обернувшись на брата. Юнги пожал плечами, проходя в комнату. — В чёрном. Это даст понять окружающим, что от меня не стоит ожидать весёлых танцев и фальшивых улыбок. Хосок влетел в комнату как летний ветер, чуть не опрокинув поднос с пуговицами. — Боже, вы ещё не готовы? Я уже трижды передумал, какую розу вставить в петлицу! Сокджин мягко улыбнулся: — Ты великолепен с любой розой, Хосок. Даже с ландышем. — Я бы принял это за комплимент, но ландыш — символ предательства, брат. — В твоих руках он — символ бурных чувств, — вставил Юнги с невозмутимостью. — Жду не дождусь этого традиционного бала с изысканными унижениями, — протянул Чонгук, шлёпаясь в кресло и закинув ногу на ногу. — «Ах, какой утончённый омега! Но, увы, состояние отца не тянет на шикарную свадьбу с герцогом!» — Гук-ки, прошу, — спокойно сказал Сокджин, стоя у зеркала и поправляя воротник. — Не все альфы оценивают приданое выше достоинства. Мы вполне можем удачно устроиться в жизни… по любви. — Легко говорить тебе. Ты же ходячее совершенство: улыбаешься, как весеннее утро, говоришь, как поэт с учёной степенью, и пахнешь, прости господи, как олицетворение брачного контракта. Тебе достаточно вздохнуть — и три приглашения на помолвку уже у тебя в кармане. — Так я их и не принимаю, — мягко заметил Сокджин. — Ни один из них не тронул моё сердце. — Конечно, ведь у тебя есть возможность выбирать. А мы тут, знаешь ли, сражаемся на балу, как на поле брани — за право не быть выданными за первого обольщённого родственника прокурора. — Если ты перестанешь встречать каждого альфу репликой, достойной учебника по сарказму, — промолвил Джин, — может, они и перестанут думать, что ты скорее укусишь их, чем позволишь прикоснуться. — Уж извини, если моя способность к осмысленному диалогу не сочетается с их навыками завязывать шарф, — огрызнулся Чонгук. — И вообще, альфы такие чувствительные, как будто у них на месте гордости — фарфоровая статуэтка. — А ты попробуй выключить свою остроумную пушку хотя бы на один вечер, — поддел Хосок. — Будь как Джин: смотри томно, говори ласково, дыши как будто вдохновлён. Вуаля — и уже кто-то падает на одно колено. — Такое под силу только Джину, ведь он волшебное создание, которое улыбается — и птички в саду начинают свистеть в тон, — усмехнулся Чонгук. — Спасибо, Гук-ки, — с достоинством поклонился Сокджин. — Ты сегодня особенно щедр на комплименты. Может ты уже успел влюбиться? — В твою манеру принимать пять предложений о замужестве в неделю — да, пожалуй, я завидую, — пробормотал Чонгук. — Но только чуть-чуть. И совсем не всерьёз. Братья захохотали. — Гук-а, попробуй хотя бы один танец не начинать с агрессивного выпада, — усмехнулся Юнги. — Тогда, может, и тебя окольцуют. — А ты попробуй хотя бы один вечер не язвить, — бросил Чонгук, — Глядишь, и тебя подведут под венец. Юнги смерил его холодным взглядом. — Лично я иду на бал ради бесплатного шампанского и возможности понаблюдать за человеческими нелепостями. — Не ссорьтесь, — фыркнул Хосок, появляясь за его спиной, словно солнечный луч, — С твоим лицом, Гук-ки, ты мог бы покорить половину зала! Но ты всегда всё портишь своим… характером. Юнги, к тебе это тоже относится! — А ты, напротив, никогда не портишь ничего своим отсутствием характера, — лениво заметил Юнги. — Господи, — простонал Сокджин, — хоть сегодня давайте не пререкаться. Это просто вечер. Бал. Первый в сезоне, да, возможно, значимый, но мы справимся. — А что если мы не хотим справляться? — спросил Чонгук и вдруг замер. — Ты ведь тоже волнуешься, да, Джин-ни? Сокджин оторвал взгляд от своего отражения и взглянул на брата. — Волноваться перед встречей с новыми людьми вполне обычное явление. — Особенно если это богатый холостой альфа, — фыркнул Юнги. — Надеюсь, хоть кто-то там захочет познакомиться с нами как с личностями, а не с выгодными партиями, — добавил Чонгук. Юнги нетерпеливо махнул рукой: — А если и не захочет — что ж. Всегда можно сбежать на балкон с бокалом пунша и парой ядовитых замечаний. Как в прошлый раз. — Только не повторяй тот случай с госпожой Ки, — перебил Хосок. — Её сын до сих пор заикается, когда слышит слово «сарказм». — Я в этом не виноват, — флегматично произнёс Юнги. — Он сам решил сравнить омег с фарфоровыми куклами. Сокджин обернулся от зеркала и обвёл всех взглядом — строгим, но тёплым: — Мы — не куклы. Не трофеи. Не сладкие леденцы на витрине. И если хоть один из нас почувствует себя на этом балу униженным, мы уедем. Вчетвером. С достоинством. На секунду в комнате повисла тишина. А затем Хосок театрально всплеснул руками: — Боже, мои нежные революционеры! Вы сведёте всех с ума. Если мы не вернёмся домой с парой дуэлей за плечами — считайте, бал прошёл зря. Юнги хмыкнул: — Главное — чтобы не пришлось тащить Гука с поля боя за шиворот. В прошлый раз ты чуть не задушил барона шарфом. — Потому что он наступил мне на подол и сказал, что я слишком миловидный, чтобы быть умным! — воскликнул Чонгук, сжимая руки в кулаки. — Скорее это он лишен ума, раз осмелился сказать это тебе в лицо, — Сокджин тихо рассмеялся, прикрепляя брошь к лацкану. — А если кто-то из нас действительно влюбится на сегодняшнем балу? — мечтательно выдохнул Хосок, опускаясь на пуфик. — Посмотрит на какого-нибудь альфу и поймет: вот он. Мой человек. Моя пара. Юнги молча открыл книжку. Чонгук нахмурился: — А если он окажется типичным альфой из высокомерной семьи, считающий всех вокруг недостойными? И он — твоя пара? Что тогда? — Тогда, — сказал Сокджин, — это станет твоим испытанием. Иногда сердце выбирает не тех, кого выбрал бы разум. И тогда тебе придётся расти, чтобы быть рядом. Или идти прочь, если гордость не позволит. — Это прозвучало слишком поэтично, — пробормотал Юнги. — Тебе пора писать сентиментальные новеллы. — Мне пора надеть перчатки, — вздохнул Сокджин, — а вам — собраться. Скоро уже выезжаем. Хосок, пожалуйста, не надевай ту рубашку с жемчугом. Она слишком... — Эпатажна? — улыбнулся Хосок. — Прозрачна, — устало промолвил Чонгук. — В буквальном смысле. Её видно даже ночью. — Значит, она хороша, — гордо заявил Хосок. — Значит, ты не наденешь её, — спокойно сказал Сокджин. Хосок надул губы, но, как всегда, уступил. В этот момент в дверь постучали, и зашёл их отец в строгом костюме и с выражением ленивого любопытства. — Кто-нибудь уже сбежал?        — Папа! — вспыхнул Хосок. — Спокойно, дитя, я пришёл убедиться, что все четыре незамужние омеги семьи Чон отправятся на бал, а не останутся дома под предлогом вывернутой лодыжки после неудачной тренировки. — Он усмехнулся, глядя на Чонгука. — В тот раз я правда её подвернул… — пробормотал Чонгук. Минхо прищурил глаза и добродушно усмехнулся, собираясь уже отпустить шутку, но в этот момент в комнату влетел Кибом, как буря — в роскошном сиреневом фраке с вышивкой павлиньих перьев и рассыпанными по лацкану стразами. — Почему вы до сих пор не готовы?! — гаркнул он, щёлкнув языком. Взгляд его мгновенно скользнул по фигуре мужа. — Минхо, ты опять натянул этот пиджак без отпаривания? Он же мятый! — Ты в своем репертуаре, любимый, — беззлобно протянул Минхо. — Рад, что ты снова проверяешь меня, как на смотринах. Волнуешься, что кто-то меня уведёт с бала? Кибом бросил в его сторону выразительный взгляд. — Тебя? С твоим талантом теряться в людях? — он усмехнулся. — Меня больше волнует, что ты уведёшь кого-то другого — не в ту сторону. Затем он повернулся к сыновьям, и та же оценивающая, безжалостная энергия заиграла в его взгляде. — Сокджин, ты выглядишь безупречно. Как всегда. Хотя шпильку я бы сместил чуть выше — так она будет ловить свет лучше. Он подошёл к старшему сыну, поправляя украшение с филигранной точностью и повернулся к Чонгуку. — Гук-а, не расправляй так сильно плечи, будто собираешься в бой. Ты — произведение искусства, а не гвардеец! Тяжело вздохнув, Чонгук расслабил плечи. — Юнги, не забудь, что «мрачный» не значит «неряшливый». Твоя рубашка должна быть заправлена. — Кибом щёлкнул пальцем, указывая на смятую складку. — И не вздумай хмуриться весь вечер. Даже вороны иногда улыбаются. — Только тогда, когда кто-то падает с лестницы, — пробормотал Юнги, поправляя ворот. — Ну вот и улыбайся, если такое случится, — парировал Кибом. Он перевёл взгляд на Хосока и сразу вскинул брови: — Ты всё ещё думаешь про ту жемчужную рубашку? — Джин сказал «нет», — вздохнул Хосок. — Мудро. Ты и так сияешь достаточно ярко. Вон, пуговицы у тебя сверкают как звёзды. Не забывай: цель бала — заинтересовать, не ослепить. — А как быть, если я хочу и то, и другое? — театрально простонал Хосок. — Тогда постарайся ослепить кого-то, кто умеет видеть сердцем. — Кибом подмигнул и, наконец, стал серьёзнее. — А теперь слушайте внимательно. Вы идёте туда не как жертвы. Не как приз. Вы — сыновья семьи Чон. Мы воспитали вас гордо держать голову, говорить ясно, и помнить: ни один танец не стоит вашего достоинства. Минхо с ухмылкой уселся в кресло у стены: — Ты собирался дать им наставления, а читаешь речь как генерал перед решающей битвой. — А это и есть битва, дорогой, — Кибом даже не обернулся. — Только оружие там — взгляды, улыбки и слова. И ранят они куда глубже. — Особенно, когда кто-то забудет, как склонять фамилию маркиза, — вставил Минхо, кивая на Юнги. — Один раз! Один раз я это сделал! — отозвался Юнги, на что Кибом лишь одобрительно хмыкнул: — И больше не делал. Вот что значит воспитание. Он прошёлся вдоль сыновей, быстро поправляя складки, лацканы, лёгкие огрехи, и снова встал рядом с мужем. — Готовы или нет — вас будут оценивать. Так пусть хотя бы оценят правильно. За ум, за манеры, за блеск в глазах. И если вдруг кто-то посмеет сказать, что вы — просто красивые омеги из знатного дома... — Мы напомним, что мы — Чоны, — хором закончили все четверо. Кибом довольно кивнул: — Именно. Минхо, откинув голову, тихо усмехнулся: — Вот теперь бал точно обречён. Кибом вооружён и опасен. — Всегда, милый, — ответил Кибом, взял его за руку. Едва за родителями закрылась дверь, в комнате повисла густая, почти осязаемая тишина. Братья Чон переглянулись. — Иногда я думаю, что папа получает удовольствие от бала побольше нас, — первым нарушил молчание Хосок, перекладывая бутоньерку с одной полки на другую. — От того, как он сверлил взглядом наш крой и подбор аксессуаров, я чуть не ослеп. — Ага, — отозвался Юнги, не поднимая глаз от книжки. — И провёл полную ревизию. — Это ещё что, — буркнул Чонгук. — Я до сих пор не оправился от слов, сказанных мне перед прошлым балом. “Встань ровнее, как будто у тебя есть достоинство, а не скомканная простыня в душе”. — Ну хоть не «поправь осанку, будто ты не разваленная кукла из винтажного магазина», как мне, — пожаловался Хосок. — Хотя, признаться честно, он был прав: я выбрал галстук не по цвету глаз. — На удивление, сегодня всё прошло мягко. — протянул Джин. — Обычно перед такими вечерами у нас целое представление. Вспомните приём у Ли — тогда же папа трижды перепроверял, чтобы у нас не было “вульгарных выражений лиц”. — И чтобы Юнги не прятал шпильку в рукаве “на случай диалектического конфликта”, — вставил Чонгук с усмешкой. — Это была мера самозащиты, — хмыкнул Юнги. — Тот тип был невыносим. — А что, если он сегодня снова там будет? — осторожно спросил Хосок, поправляя воротник. — Или кто-то похуже? Сокджин мягко поднял взгляд на братьев: — Тогда мы будем делать то, что всегда: прикрывать друг друга. — Звучит почти трогательно, — усмехнулся Хосок. — Осталось только найти того альфу, который выдержит наши семейные сборища. — Или который нас не испугается, — добавил Чонгук. — Или которого мы не испугаем, — подытожил Юнги. Они переглянулись. На секунду между ними воцарилось редкое, уютное чувство сплочённости — как будто, несмотря на шпильки, язвительные фразы и колкости, они знали: на балу, как и в жизни, у каждого из них за спиной — семья. И это уже было немалым утешением. — Ну что, братья мои, — наконец сказал Сокджин, — пора выходить. — И покорять альф? — спросил Хосок с озорной улыбкой. — И покорять альф, — улыбнулся Сокджин. — Но если повезёт — и влюбиться тоже.