Гордость и предубеждение

Солнце уже касалось верхушек холмов, окрашивая небо в приглушённые медные тона. Воздух стал прохладнее, и Джугён, усталый, но довольный, зевнул, спрятавшись в объятиях отца. — Думаю, нам пора возвращаться, — мягко сказал Намджун, поднимаясь с пледа и придерживая сына на руках. Сокджин помог сложить корзины, аккуратно укладывая оставшиеся салфетки и пустые стаканы. — Господин Чон, Тэхён, вы идёте? — позвал Намджун. Они обернулись почти одновременно. — Сейчас, — ответил Чонгук, не двигаясь с места. Тэхён промолчал. Остальные неспешно направились к дому. Они остались вдвоём. Чонгук опустил взгляд на свои руки. — Мы слишком часто касаемся друг друга, господин Ким. Тэхён, стоя в полоборота, пробормотал: — Мы упали, это была случайность. Чонгук покраснел. — Вы понимаете, что я имею в виду. — Может быть, — тихо произнёс Тэхён. Чонгук поднял глаза. — Я пытался… не думать об этом. — И как успехи? — Скверные, — выдохнул Чонгук. — Особенно когда вы смотрите вот так. Тэхён подошёл на полшага ближе. — Как? — Как будто… — Чонгук сглотнул, — как будто видите меня не тем, кем я прикидываюсь, а тем, кто я есть. Тэхён прошептал: — Именно так я и вижу. Чонгук отступил. — Нам пора. Тэхён не спорил. И всё же, когда Чонгук повернулся, чтобы уйти, Тэхён тихо добавил: — Но однажды вы перестанете отступать, господин Чон. Чонгук остановился. На полшага. И пошёл дальше. А Тэхён закрыл глаза. В груди разгоралось чувство, которое не имело названия, но которое по выражению лица может прочесть даже ветер.

***

Джугён зевнул широко и беззастенчиво, уткнувшись лбом в плечо Намджуна. Рука ребёнка потянулась в сторону и коснулась локтя Сокджина. — Господин Сокджин… — пробормотал Джугён. — Расскажите мне сказку… Сокджин замер. Намджун — тоже. Они переглянулись. — Джугён, это… — начал было Намджун, но Сокджин, с лёгкой улыбкой, покачал головой. — Всё в порядке. Они вместе прошли в детскую комнату. Намджун уложил мальчика на кровать и поправил плед. Сокджин сел рядом. Намджун присел у изножья — не слишком близко, но достаточно, чтобы быть рядом. Джугён взял Сокджина за руку. Его пальчики — маленькие, тёплые — обвили ладонь с доверчивостью, от которой у Джина защемило в груди. Он сжал их в ответ. — Давным-давно, в долине между двумя горами, жил кролик, который никак не мог понять, почему его сердце бьётся чаще, когда он слышит, как поёт ветер… Намджун слушал. Не просто слова — а голос. Интонации. Паузы. Теплоту, вложенную в каждый образ. Когда сказка подошла к концу и Джугён начал проваливаться в сон, он неуверенно прошептал, уже почти во сне: — А… вы споёте мне песенку? Сердце Намджуна оборвалось. Он вспомнил тот самый разговор с сыном перед балом. «Иногда я думаю — может, хорошо бы, если бы был кто-то, кто тоже… пел мне.» Сокджин улыбнулся, нежно коснувшись волос мальчика. — Конечно, Джугён. Но предупреждаю… я пою не слишком хорошо. И Джин запел. Тихо. Нежно. Словно сам шептал сны. — Спи, дитя моё, под луной, Там, где ветер играет с травой, Пусть уходят заботы с зарёй, Снится будет тебе дом родной… Звёзды — свечи над головой, Сны — как облака за рекой. Я здесь рядом, шепчу: «Покой…» Спи, любимый. Я твой покой. Намджун слушал. Он никогда не слышал ничего… столь простого и столь полного. Сокджин замолчал. Комната утонула в покое. Джугён улыбнулся, сжав его руку вновь. — Спасибо… господин Сокджин. Мальчик повернул голову — в сторону Намджуна. Его сонные глаза смотрели слишком прямо. Слишком… по-взрослому. И Намджун понял всё. Джугён выбрал. Выбрал не просто того, кто поёт. А того, чью руку он взял — и не отпустил.

***

Сокджин вышел первым. Намджун последовал за ним, не нарушая тишины. Коридор был погружён в полумрак. Лишь одна лампа на стене мерцала янтарным светом, и их тени падали длинно, почти касаясь друг друга. Они оба остановились. Сокджин сложил руки перед собой, словно не знал, что с ними делать. Намджун смотрел на закрытую дверь, а потом тихо произнёс: — Спасибо. — За что именно? — За то, что… вы не отказали ему. Сокджин слабо улыбнулся: — Его просьбы звучат как доверие. А это… редкость. Намджун кивнул. — Он многое видит. Иногда больше, чем я хотел бы. Сокджин медленно повернулся к нему лицом. — Знаете… когда он взял меня за руку, я вдруг почувствовал, что… это не совсем обо мне. А о нём. О его выборе. Намджун улыбнулся. Взгляд проницательных глаз блуждал по лицу Сокджина. Долгий. Спокойный. И… почти непереносимо личный. — Мне… очень приятно, что он выбрал вас. — Мне… трудно объяснить, почему я чувствую, что это… правильно. — А нужно ли объяснять? — прошептал Намджун. Оба замолчали.

***

В мягкой тишине библиотеки, где солнечный свет падал косыми полосами на ковёр, Чонгук сидел, не открывая книгу, уже четвёртый том подряд. Сокджин, войдя без стука, скрестил руки и с лёгкой улыбкой сказал: — Ты сегодня молчалив даже по твоим меркам. И, между прочим, переворачиваешь страницу вверх ногами. Чонгук медленно положил книгу в сторону. — Значит, ты всё видел? — Я вижу гораздо больше, чем ты думаешь, — промолвил Сокджин, присаживаясь рядом. Чонгук прикусил губу. — Ким Тэхён раздражает меня, — наконец пробурчал он. — И всё же ты каждый раз выглядишь так, будто хочешь, чтобы он подошёл ближе. Чонгук хмыкнул. — Не думаю, что хочу… чтобы кто-либо вообще подходил ближе. Это делает всё… слишком настоящим. Сокджин посмотрел на него с теплотой. — Настоящее пугает. Но оттого оно и ценно. Чонгук молчал. — А ты? Что между тобой и старшим господином Кимом? Сокджин слегка улыбнулся: — Пока — лишь сдержанность, приправленная редкими обменами взглядов. Но… она вкусна, как первое прикосновение к перу на белой бумаге. Чонгук выдохнул. — Ты изъясняешься строчками из книг. — А ты, мой брат, — как глава, которую я перечитываю, не понимая, где она заканчивается.

***

Тэхён скидывал листья с каменной скамьи, пока Намджун неспешно шёл по дорожке, окинув его внимательным взглядом. — Ты снова молчишь. Значит, либо думаешь о чем-то, либо скрываешь что-то. Тэхён фыркнул: — Я и думаю, и скрываю. Одновременно. — Тогда, возможно, стоит поделиться. Хранить чувства внутри — дело утомительное. Тэхён сел. — Ты ведь тоже не говоришь о господине Чоне. Старшем. Намджун усмехнулся. — Потому что я не уверен, что имею право говорить о нём вслух. Он… слишком благороден, чтобы быть желанием. И всё же он стал им. Тэхён опустил голову. — Младший господин Чон… слишком ярок, чтобы быть просто раздражением. И всё же он стал им. И чем дальше — тем труднее понять: раздражение ли это… или всё-таки нечто совсем иное. — Привязанность? — тихо уточнил Намджун. Тэхён не ответил. — Он сбивает меня с равновесия. И я всё чаще позволяю ему это. Намджун вздохнул. — Похоже, мы оба оказались в руках тех, кто умеет переворачивать всё внутри… одним лишь своим существованием.

***

Гостиная была уютна, словно предназначена для такого часа: когда тени на стенах мягкие, свечи потрескивают в канделябрах, а воздух полон ожидания, но никто не говорит, чего именно. Джугён вертелся в кресле у рояля, оглядывая присутствующих с видом дирижёра небольшого, но важных масштабов оркестра: — Ну, кто-нибудь… сыграйте! Или спойте! Это же музыкальная гостиная, не галерея молчания! Сокджин, устроившись с книгой в руках, улыбнулся: — Возможно, тишина — тоже своего рода музыка. — Нет, — важно заявил Джугён. — Музыка — это когда кто-то хочет сказать больше, чем может просто сказать. Намджун усмехнулся. Он стоял у окна, облокотившись о подоконник, но в его взгляде уже жила лёгкая покорность — та, что предшествует согласию. — Тогда, возможно, я сыграю. Но с условием. — Каким? — моментально оживился Джугён. — Только если господин Чон согласится петь. — Он бросил взгляд на Сокджина, в котором была ласковая провокация. Сокджин сразу отвернулся к книге: — Вы придаёте моему голосу чересчур много значения. Чонгук, не отрываясь от чтения, хмыкнул: — Господин Ким просто ищет повод послушать, как ты поёшь. Намджун покраснел. Джугён восторженно захлопал в ладоши. — Да-да! Спойте! Пожалуйста! Сокджин, бросив на Чонгука взгляд, полный укоризненной нежности, вздохнул: — Хорошо… Но только одну. Он встал и подошёл к роялю, где уже сидел Намджун. Тэхён, устроившийся в кресле ближе к стене, не сводил взгляда с Чонгука, который, в свою очередь, старательно избегал его взгляда. Зазвучал голос Сокджина. Невысокий, прозрачный, он словно не пел — вспоминал, говорил о том, что не решался бы сказать вслух. — Не проси объяснений — в них пустота, Всё, что важно — живёт на кончиках взгляда. Если хочешь услышать — слушай всегда, Даже в тишине. Даже без ответа. Четверо слушали. Но каждый — по-своему. Джугён — восторженно, с улыбкой. Тэхён — не сводя взгляд с Чонгука. Чонгук — сжав руку в кулак, словно только так мог не сорваться. Намджун — и вовсе не играл в конце. Он смотрел на Сокджина, забыв обо всём, даже о нотах. Песня закончилась. Но никто не сказал ни слова. Тишина была слишком насыщена. Джугён первый зааплодировал. — Это было чудесно! Сокджин слегка поклонился, улыбаясь, и опустил глаза — куда безопаснее, чем смотреть на того, кто всё это время не сводил с него взгляда. Когда музыка стихла, и тишина повисла над комнатой, словно полупрозрачная вуаль, Джугён обратился к Чонгуку с детской прямотой: — А вы, господин Чон, умеете петь? Чонгук, всё ещё сидя в кресле с книгой на коленях, ответил, неловко улыбнувшись: — Только если вы хотите распугать всех птиц в округе. Джугён надулся: — Это значит нет? — Это значит по-моему, лучше не надо. Сокджин, не упустив случая, со сдержанным ехидством, вставил: — Он врёт. И весьма искусно. Чонгук резко повернулся к брату. — Ты сам меня вынудил, — Сокджин спрятал улыбку в чашке чая. Тэхён, всё это время молча наблюдавший, как будто слушал не разговор, а подслушивал чью-то музыку в воздухе, вдруг встал и направился к роялю. Он опустился на скамью. Пальцы его коснулись клавиш без нажима, но мелодия уже начала звучать в тишине. — Подойдите, господин Чон. Прошу. Чонгук застыл. Джугён смотрел на него с глазами, полными ожидания. Сокджин кивнул, словно говоря "вперёд, Гук-а". Намджун с мягкой улыбкой добавил: — Право, позвольте нам услышать ваше пение. Медленно, почти неуверенно, Чонгук поднялся. Тэхён начал играть. Мелодия была несложной — не требовательной, но нежной. Ласковая, как прикосновение. Пульсирующая, как то, чего нельзя назвать словами. И когда Чонгук запел, голос его был немного глуховат в начале — но крепкий, как корень дуба, и тёплый, как солнце на закрытых веках. — Ты смотришь на меня, как на шепот сквозняка, Не зная — был ли я, или только показался. Но если в каждом взгляде — дрожь и тишина, Значит, даже молча я не зря остался. Ты слушаешь — и слышишь. Не слова — меня. Как будто кто-то целый год задерживал дыханье… Тэхён играл. Но взгляд его — был прикован только к Чонгуку. Он даже сбился на миг — пальцы дрогнули, и нота получилась чуть громче, чем следовало. Но Тэхён не остановился. Он не мог. Потому что сейчас перед ним пел человек, которого Тэхён ещё не умел понимать — но без которого больше не хотел дальше молчать. И когда песня затихла, никто не двинулся. Даже Джугён молчал. Тэхён оторвался от клавиш последним. И никто в комнате уже не смотрел на Чонгука как прежде. Особенно он. Чонгук, покраснев до самых ушей, уже собирался сделать шаг назад от рояля, когда Джугён, хлопнув в ладоши, торжественно произнёс: — А теперь… моя очередь! Он с удивительной для своей юности решительностью вытолкал Тэхёна с лавки и уже подскочил на место сам, прошептав дяде на бегу: — Сейчас. Пригласи его. Быстро, пока не сбежал! Тэхён, сбитый с толку, едва не оступился. Тем временем Джугён громко провозгласил: — Я сыграю музыку для танцев. И если хоть один из вас не начнет танцевать — я официально обижусь! Смех прокатился по комнате, и уже через несколько нот взрослые поняли — мелодия была простой, но вполне узнаваемой: парный танец, ритмичный, с игривыми поворотами и шагами. Намджун, переглянувшись с Сокджином, поднялся. — Господин Чон, не окажете ли мне честь исполнить волю моего сына? Сокджин рассмеялся: — Боюсь, отказаться будет преступлением. А в другом конце комнаты Тэхён остановился перед Чонгуком. Чонгук поднял взгляд. Немного колючий. Немного растерянный. Тэхён наклонился чуть ближе: — Будете ли вы столь любезны… подарить мне этот танец? Чонгук явно собирался отказаться. Но из-за рояля донёсся звонкий голос Джугёна: — Если вы не потанцуете с дядей Тэтэ, я начну играть «Свадебный марш»! Тэхён не сдержал усмешку. Чонгук, уставившись на него, всё же вздохнул и встал: — Ладно. Но если вы наступите мне на ногу, я не буду вежлив. — Договорились, — сказал Тэхён, подавая руку. Сокджин и Намджун кружились легко, разговаривая, смеясь — то понижая голоса, то переглядываясь с теплом. Их шаги были как беседа — размеренная, нежная, искренняя. Чонгук и Тэхён — другое дело. Они двоились между неловкостью и почти магнетическим притяжением. — Вы странно смотрите на меня, — заметил Чонгук после очередного поворота. — Это единственный способ не забыть, где мои ноги, — тихо ответил Тэхён. — Ложь. — Да. На самом деле я смотрю, потому что иначе бы не поверил, что вы согласились. Чонгук покраснел. Он сбился на полшага, но Тэхён подхватил, и шаг снова стал единым. — Вы красиво танцуете, господин Чон. — Я вообще умею многое. Только не… — Чонгук замялся. — Не разгадывать вас. Тэхён чуть сильнее сжал его руку в ответ. — И я вас. Из-за рояля снова раздался голос Джугёна: — Вы могли бы говорить громче! Оба фыркнули — одновременно. И засмеялись. И в этом смехе было всё, что не помещалось в слова.

***

Когда Джугён, потирая глаза, пробормотал что-то вроде: «Я пойду… мечтать о пироге и господине Чоне, который снова поёт», и исчез вглубь коридора, в доме воцарилась мягкая, предсонная тишина. Намджун, не торопясь, шёл рядом с Сокджином, провожая его до комнаты. У двери Сокджин обернулся: — Благодарю вас за вечер, господин Ким. Он был… очень тёплым. — Тепло — не всегда заслуга погоды, — ответил Намджун, и в его голосе слышалась неуверенность, редкая, почти чуждая ему. Сокджин уже взялся за ручку двери, когда Намджун тихо добавил: — Я… давно не чувствовал, каково это — когда в доме кто-то… — …кроме Джугёна? — мягко подсказал Сокджин, повернувшись к нему. Намджун тихо рассмеялся. — Можно и так сказать. Но сейчас… кажется, будто всё встало на свои места. Сокджин робко улыбнулся в ответ.

***

Когда дверь за Сокджином, Намджуном и Джугёном мягко захлопнулась, в комнате повисла тишина. Тэхён стоял у камина. Его руки были сцеплены за спиной, плечи напряжены, как у статуи, готовой сдвинуться с постамента. Чонгук сидел в кресле, притворяясь, что изучает узор на фарфоровой чашке. На деле — лишь прятал взгляд. Тэхён шагнул ближе, и голос его, когда он заговорил, был ровным, но с тем оттенком, в котором звучат самые опасные чувства: — Кажется, вы предпочли бы быть где угодно, только не здесь. Чонгук поднял глаза. — А вы, похоже, предпочли бы, чтобы я держался подальше от вас. Тэхён сделал короткий вдох. — Вы весьма проницательны, — вымолвил он и шагнул ближе. Чонгук не отпрянул. И когда заговорил, голос его звучал тише, но тверже: — И всё же вы подошли первым. Тэхён остановился на полшага. — Я бы предпочел держаться подальше от вас, потому что оставаться с вами наедине становится всё опаснее. Чонгук встал. Теперь они были на одном уровне — лицом к лицу. Почти. Тэхён не отводил взгляда. Он словно смотрел не на лицо, а в самую суть Чонгука, туда, где слова уже не действуют. — Что происходит между нами, господин Чон? — спросил он хрипло. Чонгук не ответил. Он только сглотнул. А потом — сделал полшага вперёд. Не по правилам, не по этикету. По зову. Тэхён тоже подался ближе. Словно не решил, а подчинился чему-то, что давно зрелo в нём. Их губы остановились на расстоянии двух вздохов. И одного смелого взгляда. Чонгук посмотрел на губы Тэхёна. Затем — в глаза. И там, в этих глазах, он увидел не просто желание. Чонгук увидел мольбу. Тэхён выглядел так, будто его можно было разбить прикосновением. Или исцелить им. Чонгук прикусил губу. Тэхён среагировал, как будто это был удар — или поцелуй. Короткий, сдавленный выдох вырвался из приоткрытых губ. И — всё. — Спокойной ночи, господин Чон, — бросил Тэхён срывающимся голосом и, не дожидаясь ответа, вылетел из комнаты. Прошло несколько секунд. Чонгук выскользнул в коридор — неслышно, на мягких подошвах. Тэхён, идущий вперёд быстрыми шагами, резко сдёрнул с шеи галстук и с грубой небрежностью ослабил воротник. Он шёл, как человек, в котором кипит шторм. Чонгук смотрел ему вслед. И что-то… что-то сладкое и тревожное закружилось внутри.