Гордость и предубеждение

Мин Чимин. Юнги повторил его имя про себя, пробуя на вкус, как пробуют незнакомое слово на языке. — Вы играли… очень своеобразно, — произнёс он спустя мгновение. — Так, как не играют для публики. — Я действительно играл не для публики, — мягко улыбнулся Чимин. — Просто… иногда проще выразиться так, чем словами. Особенно когда не знаешь, есть ли кто-то, кто захочет слушать. — Я захотел, — тихо сказал Юнги. Между ними повисла пауза — не неловкая, но тонкая, как тишина после хорошей фразы, которую не хочется портить продолжением. — Вы не похожи на остальных гостей бала, — тихо заметил Чимин. — Простите, если это прозвучало невежливо. Юнги покачал головой. Глаза его при этом блеснули мягче, чем свеча в хрустале. — Это не оскорбление. Скорее — редкая форма наблюдательности. — Тогда, боюсь, я рискую прослыть слишком наблюдательным, — Чимин чуть виновато улыбнулся. — Но вы и правда… слово не от мира этого вечера. Юнги хотел бы ответить чем-то колким, привычным, — как делал всегда, когда кто-то подбирался слишком близко. Но вместо этого он тихо произнёс: — Бывает, что даже собственная тень кажется громоздкой среди шелка и музыки. Вам это знакомо? — Пожалуй, — признался Чимин. — Порой хочется побыть наедине с собой. И музыкой. Юнги кивнул. — А вы, господин Чон? — Чимин спросил осторожно, почти не надеясь на ответ. — Почему вы… здесь? Юнги посмотрел на него внимательно. Ответ был на языке, но вырвался не сразу. В нём не было великой тайны. Только простая правда: — Чтобы не быть там, где слишком много слов, и слишком мало смысла. Чимин, кажется, понял. Он молча кивнул — и вновь, будто невольно, положил пальцы на клавиши. Один аккорд прозвучал, и тотчас затих. — Простите, — сказал он. — Мне показалось, что вы не против. — Я не против, — сказал Юнги. — Только если вы сыграете не для себя. А… для нас обоих. Чимин слегка покраснел. — Тогда… я сыграю. Он вновь опустился на край табурета, пальцы легли на клавиши с тихим, почти церемониальным движением. Пальцы легко скользили по клавишам, поднимая в воздух нечто удивительно простое, но цепляющее — словно Чимин не играл, а нащупывал чужую память. Его музыка не требовала одобрения. Она просто… была. Юнги молча слушал, и только к концу мелодии заметил то, что ускользнуло бы от постороннего. — Вы держите левую руку чуть выше, чем нужно, — тихо заметил он, как будто в полголоса делился мыслью, а не указывал на неточность. — Это едва заметно… но делает звук более неуверенным в басах. Чимин вскинул голову, на лице его не было ни обиды, ни неловкости — только искреннее удивление. — Вы… разбираетесь? — Немного, — нехотя отозвался Юнги. — Больше пишу, чем играю. Иногда подбираю аккорды — просто чтобы слышать, как звучит мысль. Но перед публикой, если честно, никогда не играл. — Значит, у нас похожие привычки, — мягко улыбнулся Чимин. — Я тоже играю, когда не могу говорить. Или когда не хочу. Он немного подвинулся на скамье. — Хотите попробовать? Вдвоём? Юнги на мгновение застыл. Но пальцы уже потянулись к клавишам, и, сев рядом, он чуть неловко положил руку рядом с рукой Чимина. — Только не смейтесь, — предупредил он. — Я не из тех, кто смеётся над тем, кто делится собой, — тихо ответил Чимин. — Это ведь... почти откровение. Юнги промолчал. Он начал играть — сначала аккуратно, будто проверяя, не услышит ли кто. А потом — увереннее. Простые ноты, тонкая линия мелодии, которую Чимин тут же подхватил. Между ними возникла музыка — несовершенная, невыверенная, но настоящая. Не для публики. Личная. Только для двоих. Когда последняя нота затихла, Юнги задержал пальцы на клавишах. И, сам не зная зачем, достал из внутреннего кармана маленькую записную книжку. — Здесь есть строки песен, — признался он. —Просто… мысли на самом деле. Иногда они приходят в рифму, сами по себе. Чимин взглянул на него. — Можно… услышать? Юнги отвёл взгляд: — Я… плохо пою. Лучше вы. — Я? — У вас мягкий голос… — Юнги чуть поморщился от собственной откровенности. — Как у того, кто умеет не только слушать, но и быть услышанным. Чимин растерянно усмехнулся. — Тогда позвольте мне прочитать, — предложил он. — А если строки зазвучат — я попробую спеть. Юнги протянул ему блокнот. Чимин начал читать. И вглядываясь в очередную страницу, он внезапно замер, как будто его взгляд за что-то зацепился. Его губы растянулись в едва уловимой улыбке, той самой, что обычно появляется не от веселья, а от неожиданной нежности. — О котёнке… под дождём? — проговорил он почти шёпотом, словно боялся расплескать то хрупкое, что только что нашёл. Юнги сразу отвернулся, будто хотел скрыть не румянец — а саму мысль, что кто-то может прочитать эти строки вслух. — Не читайте вслух, — пробормотал он, неловко поправляя манжету. — Это не песня. Просто… глупая зарисовка. Ничего серьёзного. — Но ведь это и есть самое серьёзное, — мягко возразил Чимин, не отрывая взгляда от бумаги. — Небрежно записанные чувства, не предназначенные для громкого чтения… именно в этом — вся подлинность. Он вновь взглянул на страницу, а потом, почти с детской осторожностью, попробовал подобрать простую мелодию — вначале одной рукой, затем другой, пробуя на слух каждую ноту, будто она могла распугать саму тишину. — Позвольте мне, — прошептал он, не отрывая взгляда от клавиш, — попробовать. Юнги колебался. Но кивнул. Первый аккорд прозвучал едва слышно. Второй — мягче. И, как роса стекает по стеклу, Чимин начал настраивать простую, но тонкую мелодию — такую, что в ней слышался дождь и тёплый подоконник, и невысказанная доброта. А затем запел. Неуверенно сначала, чуть тише, чем следовало. Но с той искренностью, от которой стихают лишние мысли. — Маленький котёнок мокрый стоит, Туча сердито над ним говорит. Маленький котик под дождиком ждёт, Капельки с неба — как бисер падёт. Голос Чимина был чистым, немного бархатным, словно пел он не песню, а утешение. Он не играл роль певца — он просто позволил этим строчкам быть услышанными. Юнги опустил взгляд, будто испугавшись, что один лишний вздох может выдать больше, чем ему бы хотелось. — Он не мяукал, не звал, не скулил, Просто под крышей дождинки ловил. Словно забыл, что такое тепло, Спрятал сердечко, чтоб не замело. Чимин смотрел на страницы, но чувствовал, как Юнги рядом будто с каждым словом всё ближе — не телом, а тишиной, что окутала их словно лёгкая шерстяная накидка. — Я подошёл, потихоньку, чуть-чуть, Он не сбежал — лишь сдвинулся вглубь. Я протянул ему руку. И вот — Теплое чудо у сердца живёт. На последних строках голос Чимина постепенно стих. Он сам, кажется, удивился, как легко ему было спеть. И как пронзительно, по-настоящему звучали эти простые слова — о ком-то маленьком, забытом, уязвимом… и принятом. Когда последняя нота растаяла в воздухе, тишина легла снова. Только сердце Юнги билось чуть быстрее, и он, всё ещё не поднимая глаз, прошептал: — Вы поёте так, как будто… понимаете. — Потому что, — ответил Чимин, всё ещё не убирая пальцев с клавиш, — я тоже бы подобрал такого котёнка. Их взгляды пересеклись. — И, быть может, — добавил он чуть тише, — тоже не сказал бы никому. Если бы он не захотел быть найденным. Юнги какое-то время молчал. Он смотрел на клавиши, словно музыка всё ещё жила в них, колебалась в воздухе между ними обоими, не решаясь уйти. Пальцы его чуть подрагивали — не от волнения, а скорее от внутреннего порыва, который не хотел быть замеченным, но всё же просился наружу. И всё же он заговорил. Осторожно, негромко, будто предлагая что-то незначительное — но на самом деле куда более весомое, чем могло показаться. — Не хотите ли… потанцевать? — произнёс он, не глядя прямо, а где-то мимо, как будто слова эти были обращены не к Чимину, а к пустоте между ними. Чимин приподнял брови. Приглашение, пусть и завуалированное, исходило от омеги. В обществе, где определённые вещи всё ещё ожидались определённым образом — это был жест почти дерзкий. И всё же… Он посмотрел на Юнги внимательнее. Тот не отводил взгляда от рояля. Видно было, что сам не был уверен, зачем сказал это. А может — и знал. Но стеснялся собственной смелости. И именно это… было особенно трогательно. — С удовольствием, — мягко ответил Чимин. Он встал, отступив от инструмента. Мерцание свечей мягко обрисовывали линию его плеча, форму ладони — ту самую, которую он теперь медленно протянул вперёд, приглашающе. — Позвольте вас сопроводить, господин Чон. Голос его был вежлив, манеры — безупречны, но в глазах сверкнула лёгкая искра. Не игривая. Почти… благодарная. За этот шаг навстречу. За доверие, родившееся в тишине комнаты. Юнги сдержанно кивнул. Он всё ещё не улыбался, но его взгляд, обычно спокойный, как застывшее озеро, всколыхнулся подобно поверхности воды под лёгким ветром. Он вложил ладонь в руку Чимина. Они вышли вместе, покидая комнату, где остались легкое мерцание свечей, открытый блокнот и музыка — не только сыгранная, но и пережитая. Песня о котёнке под дождём, быть может, осталась в этой комнате. Но след от неё — как тонкий светлый шлейф — они унесли с собой. И каждый из них, шагая по коридору обратно к звукам бала, вдруг подумал: возможно, этот вечер всё же стоит того, чтобы быть запомненным.

***

Полковник Хан, несмотря на суровую внешность, оказался терпеливым собеседником. Он отвечал на вопросы Хосока коротко, но охотно: — В полку сорок три офицера и почти двести человек рядового состава. Расквартированы временно на южных холмах, вблизи старого пастбища. Для офицеров — особый корпус при доме господина Квона. Сам я обосновался на втором этаже — с окнами на рощу. Утром там особенно тихо. Хосок кивнул, заметив, что у полковника голос стал чуть мягче при словах «особенно тихо». В этом суровом человеке, похоже, жили запасы нежности, скрытые за привычкой к приказам. Но прежде чем Хосок успел добавить что-либо ещё, к ним приблизился молодой человек с непокорными светлыми кудрями и ясным, почти дерзким выражением глаз. Он был высок, держался уверенно, и в его поклоне Хосок уловил то изящество, что с годами становится отточенным умением. — Господа, добрый вечер, — произнёс он с той добродушной лёгкостью, которой владеют люди, умеющие нравиться почти всем. — Прошу прощения за вторжение в вашу приятную беседу. — Офицер Чхве Убин, — представил его полковник. — Один из лучших стрелков нашего полка. И, пожалуй, один из самых разговорчивых. — Слухи преувеличены, — с улыбкой возразил Убин. — Но благодарю за столь лестную рекомендацию. Чхве Убин был именно тем типом мужчины, чьё присутствие не сразу бросается в глаза — но, как только он даёт о себе знать, то сразу приковывает взгляд. Его поклоны были точными, как в старинных танцах, голос — мягким, с легкой хрипотцой, которая, вероятно, в других обстоятельствах казалась бы обворожительной. Убин был учтив до кончиков пальцев, галантен без единого излишества и улыбался с той непринуждённостью, которую репетируют перед зеркалом. — Бал, надо признать, великолепный, — начал он, обращаясь к Хосоку, — зал словно ожившая картина, а музыка... не уступает лучшим вечерам при дворе лорда Ли. — Вы бывали там? — с лёгким удивлением спросил Хосок. — Лишь однажды, — Убин слегка поклонился. — Был в составе почётного караула. С тех пор стараюсь не сравнивать светские приёмы с тем эталоном. Но сегодня… атмосфера почти столь же возвышенна. Он оглянулся на гостей. Цепкий взгляд ненадолго задержался на нескольких джентльменах — но быстро вернулся к Хосоку. — Вы прибыли на бал один, или кто-то сопровождает столь светлого джентльмена? Хосок усмехнулся: — Со всем семейством. Родители, трое старших братьев и один дальний родственник. — Очаровательная картина, — промолвил Убин. — Семейное единство всегда вызывает восхищение. — Да уж, удивительно, как мы все уместились в экипаже, — ответил Хосок с лёгким смешком. Убин рассмеялся — легко, ровно. Как будто даже его смех был откалиброван. — Ваши родные танцуют? — вдруг спросил он, и хотя вопрос прозвучал с вежливой небрежностью, Хосок уловил, как взгляд Убина чуть сузился. — Возможно, — ответил он спокойно, разглядывая зал в поисках своих братьев. — Вон там, у колонн. Видите? Господин в светлом костюме цвета слоновой кости и юноша рядом в тёмно-синем — это мои старшие братья, Сокджин и Чонгук, в компании господина Ким Намджуна и его младшего брата, Ким Тэхёна. В эту секунду в лице Убина что-то промелькнуло. Незаметно для большинства — но не для Хосока. Неуловимое напряжение в челюсти, едва заметное движение брови. Губы офицера чуть дернулись, прежде чем он вновь натянул свою безупречную улыбку. — Кажется, ваши братья умеют выбирать достойное общество. Хосок внимательно смотрел на Убина. Что-то в этой изящности — в точности его формулировок, в идеальной прямоте осанки и даже в том, как он держал бокал, — было слишком. Словно он действовал по написанному заранее сценарию, отрепетированному с множеством дублей. Слишком гладко. Слишком вежливо. Слишком идеально. Но Хосок, при всей своей живости, не был поспешен в суждениях. Он напомнил себе — может, Чхве Убин принадлежит к тому типу людей, кто гордится манерами и формой. Это не преступление. Хосок повернулся к полковнику: — Скажите, все ли ваши офицеры сегодня на балу? Полковник оглядел зал. — Пожалуй… только Чимина не видно. Ты не видел его, Убин? Лицо Убина снова переменилось. Но прежде чем Хосок дождался его ответа, полковник кивнул в сторону боковой галереи: — Ах, вот же он. В обществе вашего брата, господин Чон. Хосок проследил за его взглядом. И действительно: Юнги шагал по галерее, рядом с офицером в тёмном мундире. Глаза у последнего были внимательными, лицо — спокойным, а походка лёгкой, словно музыка, что не отпускала. Когда же взгляд Убина задержался на Чимине, и Чимин, уловив этот взгляд, холодно отвернулся, Хосок окончательно понял: между этими двумя — есть какая-то история. Что-то щёлкнуло внутри Хосока. Он не знал, что именно связывало этих двух офицеров. Но выражение лица Чимина — и холод, что в нём промелькнул, — были слишком явны, чтобы остаться незамеченными. Он отступил на шаг, прижав пальцы к виску: — Ах… простите. Похоже, у меня немного закружилась голова. Полковник, не сопроводите ли меня к стульям? Полковник тут же отреагировал: — Разумеется. Хосок покосился на Убина, чьё лицо вновь обрело вежливую безмятежность, но от которой теперь веяло чем-то… натянутым. Уходя, Хосок не оглянулся. Но внутри уже начал выстраиваться план: расспросить полковника о Мин Чимине и разведать всё, что возможно о Чхве Убине. Потому что в этом танце из слов, взглядов и мнимой учтивости, Хосок не собирался быть зрителем. Он собирался быть дирижёром. Полковник усадил Хосока на один из стульев, стоящих в стороне от центра зала, чуть за колонной, где шум танцев звучал уже как отголосок, а не как наваждение. Он остался стоять рядом, как и подобает человеку военной выправки, не привыкшему сидеть в обществе, если это не предписано прямой необходимостью. — Здесь тише, — заметил Хосок, медленно поднимая взгляд на мужчину рядом. — Почти уютно. Как у окна в осенний вечер. Полковник кивнул: — В осени есть достоинство, — сказал он просто. — Она не нуждается в восхищении, только в том, чтобы её поняли. Хосок улыбнулся. И, немного помедлив, осторожно поинтересовался: — Простите мою, возможно, чрезмерную любознательность, но..господин Мин Чимин, что разговаривал с моим братом.. как я понял, один из ваших офицеров? Какой он? — Офицер Мин — весьма воспитанный молодой человек. Но не самый искусный боец. Хосок кивнул — очень медленно, с тем выражением, с каким слушают что-то важное, даже если оно произнесено между прочим. — А офицер Чхве? Тот, что только что присоединился к нам. Что вы можете сказать о его характере? — Остроумен. Умеет расположить к себе, когда хочет. — Когда хочет.. — задумчиво повторил Хосок. — Вы заинтересовались им? Хосок вздрогнул, как человек, которого застали за не совсем приличным, хотя и не запретным поступком. — Вы так… прямо об этом спрашиваете. Полковник не шелохнулся. — Я привык разбираться со своими противниками — и с чувствами — напрямую, — сказал он. — Без завуалированных манёвров. И без прикрас. Он медленно поднял руку Хосока и, склонившись, с неожиданной галантностью, поцеловал её. Хосок застыл. В его лице не отразилось ничего, кроме смятения и нежного, неумелого удивления. — Возможно, это не в духе здешних манер, — спокойно продолжил Хан, отпустив его ладонь с той бережностью, которая редко сопутствует военной службе. — Но я намерен за вами ухаживать. С намерением добиться вашего сердца. — Это... неожиданно. И прямолинейно до крайности, полковник Хан. — Я могу говорить и витиевато, господин Чон. Но не в том случае, когда речь идёт о вас. Полковник склонился вперёд — не угрожающе, не навязчиво, но с такой неподдельной искренностью, какой обладают только те, кто всю жизнь подавлял в себе мягкость и теперь позволяет ей вырваться наружу лишь один раз. — Если только вы не возражаете, — добавил он тихо. — Скажите, и я отступлю. Хосок поднял глаза. И во взгляде, что встретил полковник, смущение, окрашенное лёгким румянцем, смешалось с робкой, почти недоверчивой растерянностью. — Не возражаю, — произнёс Хосок наконец, тихо, но ясно, словно доверял не только слову, но и тишине, что их окружала. Полковник Хан не двинулся. Не выдал себя ни жестом, ни словом. Но в его груди, за холодной тканью мундира и бронёй выправки, впервые за долгое время дрогнуло что-то забытое — и потому особенно трепетное. Нечто тёплое. Смущающе живое. И пугающе настоящее.