Гордость и предубеждение

Пока залы поместья Канов полнились музыкой, шелестом платьев и голосами, в Ханыль царила совсем иная тишина — тишина комнаты, где пахло тёплым деревом, лекарственными травами и слегка прогорклым воском свечи. Ким Юнхо лежал на боку, плотно укутанный одеялом, с мрачным видом глядя в полуприкрытое окно. За тонкими стёклами уже сгущалась ночь, но он упрямо хмурился не на темноту — а на горькое послевкусие в горле и на собственную слабость. — Суп скоро будет готов, — раздался звонкий голос у двери, и спустя секунду в комнату впорхнул Джугён, прижимая к себе книгу и расправляя воротник. — Я просил, чтобы был очень лёгкий. Без специй. Твоя печень сейчас обидчивая, дедушка. — Моя печень… — проворчал Юнхо, — меньше всех здесь капризничает. — Вот и бери пример со своей печени, дедушка, и не капризничай, — отозвался Джугён и устроился в кресле. — Раз ты не спишь, можно я тебе почитаю? — Лучше бы дал поспать, — буркнул Юнхо, но глаза его слегка прищурились, как у кошки, которой всё же приятно, что о ней заботятся. Джугён уже открыл книгу и начал читать вслух: голос у него был ровный, но с лёгкой интонацией, как у тех, кто хочет сделать скучный текст немного живее. Юнхо слушал молча. А потом в дверь тихо постучали, и вошёл слуга с подносом. — Суп, как вы просили, молодой господин. — Спасибо, поставьте вот сюда, — Джугён медленно поднёс ложку к Юнхо. — Дедушка, ты должен поесть. Хватит смотреть на меня, как на инквизитора. — Не хочу, — отрезал Юнхо, не открывая глаз. — Пахнет… как вчерашнее утро. — Это ты пахнешь как вчерашнее утро, — фыркнул Джугён. — Суп пахнет нежностью и заботой. Юнхо упрямо поджал губы. — Поешь хоть немного, дедушка, — Джугён вздохнул и сел на край постели. — Пожалуйста. Слово это — произнесённое совсем другим тоном — задело Юнхо неожиданно глубоко. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на мальчика, чьё лицо вдруг стало серьёзным и немного упрямым, и, чуть поморщившись, сел ровнее. — Только ради тебя, — пробормотал Юнхо. — Спасибо, дедушка! Юнхо ел. Медленно, нехотя, но ел. И лишь под конец, когда ложка легла на блюдце, Юнхо заметил, как Джугён задумчиво смотрит на него. — Что? — Дедушка, а почему ты так и не связал себя узами брака? Юнхо приподнял бровь. — А тебе не рано о таких вещах думать? — Это просто вопрос, — пожал плечами Джугён. — Ты умный, серьёзный… Ворчун, конечно, но в этом даже есть шарм. Почему ты холостой? Юнхо вздохнул. — Не встретил человека, с которым захотел бы делить утро. — Хм, — Джугён наклонил голову. — Может, это потому что ты всегда хмуришься как грозовая туча. Вот если бы ты улыбался — мужчины бы к тебе тянулись. Или другие дедушки. Юнхо чуть не подавился от возмущения: — Ты, я смотрю, стал экспертом по ухаживаниям? — Нет, — Джугён потянулся за книгой. — Я просто умею наблюдать. Повисла короткая пауза, мягкая, почти уютная. — Дедушка, — тихо спросил он снова. — Почему ты так настаиваешь на договорных браках? Для отца… и для дяди Тэтэ? — Потому что это… безопаснее, — тихо промолвил Юнхо. — Потому что в мире много глупых сердец, которые не знают, во что влюбляются. А потом страдают. А я не хочу, чтобы твой отец и Тэхён страдали. — А как же любовь? Юнхо посмотрел на него с тоской. — Ты и правда слишком юн, чтобы задавать такие вопросы. — А ты слишком стар, чтобы на них не отвечать, — отозвался Джугён и тут же хихикнул, предвкушая реакцию. И она не заставила себя ждать — Юнхо сначала замер, а потом, фыркнув, рассмеялся, первый раз за весь день по-настоящему: — Острый же у тебя язычок, Джугён! — Он достался мне по наследству, — хмыкнул Джугён. — Это ты во всём виноват. Юнхо протянул руку и взъерошил ему волосы. — Иди-ка ты уже спать, философ домашний. — Сперва ты. Я не уйду, пока ты не ляжешь и не пообещаешь, что утром съешь кашу. — Ты шантажируешь старика? — Я забочусь о нём, — спокойно сказал Джугён. И в этих словах не было наигранности — только простая, тёплая правда, которой нельзя было не улыбнуться. Юнхо вздохнул и лёг обратно. Джугён поправил ему подушку, и, присев рядом, снова открыл книжку. — Дедушка, — снова подал голос Джугён, так и не прочитав содержимое страницы, — а тебе когда-нибудь хотелось влюбиться? Юнхо открыл один глаз. В его взгляде была лёгкая насмешка и что-то ещё — тонкое, ускользающее. — Хотелось — слишком громкое слово. — Он повернулся на бок, устраиваясь удобнее. — Но бывало... думал: а вдруг? — И? — Джугён приподнял бровь, с интересом заглядывая ему в лицо. — Вдруг наступило? — Наступило, да не оступилось. — Юнхо усмехнулся. — Несколько раз. Но не так, чтобы… надолго. — А ты хотел надолго? — А кто ж не хочет? — пробурчал Юнхо. — Даже я. Хотя не признаю это в приличном обществе. — Повезло, что я — неприличное, — фыркнул Джугён. — Я вообще всё запоминаю. И рассказываю потом дяде Тэтэ. Юнхо только качнул головой: — Ты — наказание за мои грехи. Точнее, их весёлое продолжение. Джугён закрыл книгу, положив её себе на колени, и теперь смотрел в полумрак комнаты. — А если бы сейчас тебе встретился кто-то… кто заставил бы снова поверить? — Я бы… постарался не спугнуть его. Джугён медленно улыбнулся. — Значит, и ты веришь, что поздно — это не слишком поздно? — Поздно — это когда уже не осталось чувств, — ответил Юнхо. — А если сердце ещё живо… значит, всё возможно. Он обернулся и посмотрел на Джугёна: — А ты, щенок, с чего вдруг расспрашиваешь старика о таких вещах? — Не знаю, — пожал плечами Джугён, — просто… вдруг страшно стало, что ты останешься один, когда отец и дядя Тэтэ захотят вступить в брак со своими будущими избранниками. Ты же добрый, просто хмурый. Как утёс. А в утёсах тоже бывают пещерки. С огоньком внутри. Юнхо усмехнулся. — Если ты и вправду так думаешь… тогда я, пожалуй, ещё подожду. Может, кто и заглянет в ту пещерку. — Только не забудь открыть вход, — добавил Джугён. — А то сидишь там и отпугиваешь всех возможных посетителей. — Надо же кого-то пугать, — сказал Юнхо, — иначе жить скучно. — А ты попробуй не пугать, — Джугён снова открыл книгу, устроившись уютнее. — Может, жить станет веселее. Юнхо вздохнул. — Всё-то ты знаешь, мелкий. Джугён хихикнул. — А теперь, — сказал он, приготовившись читать, — слушай, как мышка спасла принца. Очень поучительная история. Юнхо закрыл глаза. Но слушал. И в глубине сердца, благодарил судьбу, что однажды всё же остался холост — потому что в этот вечер никто не читал бы ему сказку так, как Джугён.

***

Джугён всё ещё читал. Слова текли медленно — он то вслух произносил реплику мышонка, то комментировал поведение великана, хранившего кота в стеклянной шкатулке. А Юнхо — ворчал, бурчал и фыркал, но ни разу не попросил Джугёна перестать. Его дыхание стало глубже, а глаза медленно, будто нехотя, начали закрываться. — И тогда котёнок, несмотря на свой крошечный рост, встал на подушку и сказал… — Джугён зевнул. — «Если ты боишься остаться один, просто позови…» Слово повисло в воздухе. Книга упала рядом. Джугён свернулся клубочком у бока дедушки, уткнувшись лбом в его плечо. Тёплый, сонный, мягкий, как всё то, чего Юнхо, возможно, когда-то боялся — но теперь не мог представить без этого ни одного вечера. Так и застали их Намджун и Тэхён, когда вернулись с бала. В комнате было полутемно, только одна свеча тлела на комоде, и два поколения Кимов лежали в тишине — дед и внук, будто два сторожа чужого сна. — Не может быть, — прошептал Тэхён. — Они… заснули вместе? — Похоже, — тихо улыбнулся Намджун. — Первый раз за всё это время дядя не притворяется суровым просто из упрямства. Он подошёл ближе, очень осторожно — как будто каждый шаг был большим проявлением любви, чем любые речи, и, подхватив Джугёна на руки, прижал к себе. Затем нежно поцеловал его в лоб, укрывая тёплым пледом, и отнёс в его комнату, укладывая на кровать. Тэхён стоял у двери, облокотившись на косяк. В его глазах было нечто тёплое и убаюкивающее, как поздний вечер в конце весны. Когда дверь в спальню Джугёна была тихо прикрыта, Намджун повернулся к нему: — Хочешь немного выпить? Тэхён кивнул.

***

В комнате Намджуна стояла тишина, наполненная отголосками прошедшего вечера. На столе стояла бутылка благородного ликёра в тёмно-золотом стекле. Они налили по одному бокалу и сели у окна — туда, где было чуть прохладно, но ничто не отвлекало от собственных мыслей. Первое время они молчали. Словно сам вечер не хотел быть потревожен лишними словами. — Я собираюсь сделать господину Сокджину предложение, — признался Намджун. Тэхён даже не удивился. Он лишь кивнул, затем повернулся к нему: — А дядя? Ты ведь знаешь, он будет против. Намджун вздохнул, очерчивая пальцем край бокала: — Это одна из причин, по которой я ещё… колеблюсь. Я бы хотел, чтобы он благословил нас. Не хочу вступать в брак с разногласием в собственной семье. Не с этим грузом. Тэхён молчал, глядя на янтарную гладь в бокале. — Ты сказал «одна из», — заметил он мягко. — Есть и другие причины? Намджун крепче сжал бокал. — Помимо дяди, я намерен попросить благословения у отца Сону. Тишина стала глубже. Почти хрупкой. Тэхён поднял глаза: — Ты… общался с ним после смерти Сону? — Нет, — выдохнул Намджун. — Ни разу. Я не мог. Не знал… с чего начать. Но я хочу съездить к нему. Отвезти Джугёна к его дедушке. Прийти туда… и попросить позволения быть счастливым снова. Он замолчал. Плечи его слегка дрогнули, и он сжал ладони, как будто в них можно было спрятать всю вину и всю любовь одновременно. Тэхён не сказал ни слова. Он просто накрыл руку брата своей ладонью — мягко, крепко, словно говорил: «Я здесь. И ты не один.» — Хочешь, поедем вместе? — шепнул он. Намджун кивнул. — Спасибо, Тэхён. Тэхён улыбнулся. — А ты? — спросил Намджун спустя минуту. — Что насчёт тебя? Какие у тебя… намерения в отношении господина Чонгука? Повисла тишина. Лёгкая, прозрачная, как пар над бокалом, но с оттенком того, что в ней будет произнесено нечто важное. Тэхён опустил взгляд. Его пальцы медленно вращали ножку бокала, и янтарная жидкость колыхалась, отражая не свечу — а мысли. В груди будто сдвинулось что-то старое, забытое, но, увы, не исчезнувшее. Чхве Убин. Это имя всплыло без разрешения — как чужой голос в памяти. С ним пришли отголоски воспоминаний и ощущение горечи от осознания того, что был однажды сломан — и этот человек был тому виной. Вслед за Убином, неизбежно возник и другой образ. Мин Чимин. Сдержанный, светлый, тише весеннего дождя. Он появился во взгляде на балу как случайность — или, быть может, знак. И стоял рядом с кем-то из братьев Чон — Тэхён не вспомнил точно с кем, но при взгляде на Чимина.. сердце всё равно больно сжалось. Тэхён отвёл взгляд в сторону окна, где за стеклом ночь уже умывалась звёздами. На губах дрожала неуверенность, а в сердце — колючее: что, если прошлое всё ещё способно отравить настоящее? И вдруг в мыслях появилось другое имя. Чон Чонгук. Всё остальное — Убин, Чимин, шёпот давнего стыда, неразрешённые истории — мигом потускнело, словно их обрызгали водой из фонтана, рядом с которым они сидели этим вечером. Чонгук не задавал ненужных вопросов. Он остался. Он остался, когда Тэхён ожидал одиночества. Вот и всё. Тэхён повернулся к брату. На лице его медленно расцвела улыбка. — Я люблю его, брат, — произнёс Тэхён. Просто. Без лишних украшений. Как правду, которую больше не хочется прятать в сердце. Намджун широко улыбнулся. — Ты намерен сделать ему предложение? — Да, — сказал Тэхён. — Намерен. Но… — он чуть замедлил дыхание, — думаю, для начала я тоже постараюсь получить благословение дяди. Намджун кивнул. — Это правильно. — Я не хочу, чтобы и мой союз стал предметом споров. Он… — Тэхён улыбнулся чуть грустнее. — Он слишком дорог мне, чтобы начаться с войны. Тэхён вздохнул. Он не смотрел на брата. Только в пламя свечи, будто пытался найти там ответ. Однажды Чонгук спросит меня об Убине. Или о Чимине. И мне придётся рассказать ему ту историю. Всю. И тогда.. Надеюсь, он не отвернётся от меня. Намджун накрыл ладонь брата своей. С крепостью, достойной щита, и нежностью, которой хватило бы на всю жизнь. — Я давно не видел тебя таким живым. Таким… счастливым. Желаю тебе удачи, Тэхён-а. — И я тебе, Джун-и, — ответил Тэхён, невольно улыбнувшись в ответ. И в этом тёплом вечере, где две души делились своими надеждами, было всё, что нужно семье. Покой. Обещание. И предвкушение чего-то нового.