Гордость и предубеждение

На террасе, где пол был выложен бело-серым мрамором, отражающим цвет вечернего неба, полковник Хан придержал для Хосока одну из стеклянных дверей и жестом предложил пройти первым. Тот, не удержавшись, тихо фыркнул: — Надеюсь, это не первая из череды кавалерских атак, полковник. — Если бы вы знали, сколько боёв я проиграл, прежде чем добился права проводить вас сюда, — серьёзно отозвался Хан, — вы бы даже не шутил на эту тему. — Тогда скажу вам по секрету: сегодня вам, похоже, везёт. — Нет, — с прежней сдержанностью произнёс полковник. — Это вы — моё везение, господин Чон. Они остановились у кованого парапета, за которым раскинулся вечерний сад — с фонарями, словно рассыпанными жемчужинами, и шелестом деревьев, напоминающим звук пальцев, касающихся рукава. Ветер аккуратно тронул локоны Хосока, и тот невольно откинул голову назад, вдыхая воздух, как будто от этого можно было избавиться от волнения. Но в груди всё равно звенело. — Прекрасный вечер, — тихо сказал он, стараясь звучать непринуждённо. — Прекрасный — потому что вы здесь, — отозвался Хан просто. Без торжественности. Без фальши. Хосок повернулся к нему. Полковник стоял почти вплотную, но не касался. Он просто смотрел. Взглядом, в котором не было ни одного вопроса, — только ответ. И в этом взгляде Хосок вдруг почувствовал себя не только увиденным. А принятым. — Вы всегда были так прямолинейны? — спросил он негромко. — Только с теми, кого хочу удержать рядом, — тихо ответил Хан. И в этом ответе было не меньше желания, чем достоинства.

***

Тем временем Юнги и Чимин медленно шагали вдоль галереи, где на стенах висели портреты предков семьи Квон: серьёзные лица, затянутые в золото, пергаментные взгляды. Но их внимание занимало вовсе не это. — Вы сегодня… тише, чем обычно, — заметил Чимин, скосив взгляд на Юнги. — Или я стал громче? — Это вы оказались в компании, где ваши слова слышат, — отозвался Юнги, не глядя на него. — Тогда я счастлив быть услышанным. — Чимин улыбнулся. — И всё же… вы не возражаете, что я рядом? Юнги бросил на него короткий взгляд, в котором пряталось нечто большее, чем дозволяло приличие. Затем пожал плечами: — Если бы возражал — вы бы уже лежали без сознания на полу. — Что ж, я польщен, — звонко засмеялся Чимин. И, несмотря на серьёзный вид, в уголках губ Юнги мелькнула тень улыбки.

***

На фоне мягкого света фонарей и шелеста листвы над головой, где каждый вдох казался глубже, чем положено, Хосок взглянул на полковника, что стоял рядом с ним — спокоен, сдержан, как и всегда, но каким-то образом… ближе. — Господин Хан, — начал Хосок, и голос его был не столько колеблющимся, сколько осторожным, — могу ли я быть с вами откровенным? Полковник едва заметно повернул к нему голову, в его взгляде — ни удивления, ни сомнения. — Да, — просто ответил он. Хосок кивнул и, сцепив пальцы за спиной, посмотрел в сторону сада — будто искать слова легче, если не встречаться с глазами собеседника. — Речь пойдёт об одном из ваших офицеров. Чхве Убине. На балу у Канов он показался мне безупречно воспитанным, даже… слишком. И тогда я бы, возможно, не придал этому значения. Но — то, как он посмотрел на офицера Мина… в этом было нечто тревожное. Лёгкая… хищная насмешка. Знаете, когда человек будто улыбается даже глазами, но это не свет, а хищный блеск? И, что меня тревожит не меньше, он смотрел так ещё и на младшего господина Кима. Был в его взгляде… холод. Словно личная обида. Или, хуже того, предвкушение чего-то. Полковник выпрямился немного резче, чем прежде. — На обоих? — переспросил он, медленно, как будто уточнял цель. — Именно, — кивнул Хосок. Лицо полковника не изменилось — но взгляд стал пристальнее. Он смотрел вперёд, в пустоту сада, но, казалось, видел гораздо глубже. — Хм, — наконец сказал он, — любопытно. — Я понимаю, это — всего лишь мои ощущения. Предчувствие. Догадки. Возможно, я ошибаюсь. Мне было бы легче ошибиться, честно говоря. И всё же… — он вдруг замолк, а потом неловко выдохнул. — Знаете что, прошу прощения. Не стоит принимать это близко к сердцу. Это не более чем наблюдение. Слухи. А я… не хотел бы обременять вас недоказанным. Полковник молчал ещё мгновение. Затем медленно повернулся к Хосоку, и в его лице появилась новая, весомая решимость. — Тогда, — произнёс он, — если это всего лишь подозрение… его следует либо подтвердить, либо опровергнуть. Всё, что требует беспокойства — требует и внимания. А всё, что требует внимания — требует действия. Хосок моргнул. — Простите? Но прежде чем он успел что-либо добавить, холодный ветер коснулся его плеч — и полковник, не проронив ни слова, снял с себя тёмный плащ и лёгким, но твёрдым движением накинул его на плечи Хосока. — Вам незачем волноваться, — тихо произнёс он. — Я всё решу. Слова прозвучали просто. Почти буднично. Но именно это спокойствие, эта уверенность — без лишних жестов, без обещаний — обожгли Хосока сильнее любого признания. Он посмотрел на полковника — на строгую линию рта, на прямую спину, на тень усталости в уголках глаз, которую не увидел бы никто, кроме него. И выдохнул: — Не знаю, как вас отблагодарить за это. Полковник, наконец, посмотрел на него — и, впервые за вечер, медленно, почти незаметно, улыбнулся. — Улыбнитесь мне, — произнёс он. — Этого будет достаточно. Хосок, чувствуя, как сердце его стучит с каким-то необъяснимым восторгом, вдруг засмеялся — негромко, но от души, так, будто этот смех был давно готов, но не знал, кому принадлежать. Полковник смотрел на Хосока. Улыбка на его губах была… не оружием, не маской, не светской условностью — а чем-то простым и настоящим, тем, что нечасто позволяли себе джентльмены на приёмах: быть уязвимыми в искренности. Я хочу, чтобы он улыбался так всегда, — подумал Хан, и мысль эта, отточенная, как выверенный шаг по плацу, легла в сознание не как желание, а как присяга. Он уже знал, что не оставит всё, сказанное Хосоком, на уровне беспокойства. Этого было слишком мало. Чхве Убин. Слишком вежлив, слишком искусен, слишком безукоризнен. Полковник знал этот тип — тех, кто покрывает острые углы учтивостью и носит внешнюю добродетель как напудренный парик. Но каждая улыбка, слишком симметричная — подозрительна, — припомнил он фразу одного старого знакомого, капитана-пенсионера, служившего прежде при дворце Намсан и державшего при себе целую сеть бывших часовых, вольноотпущенников и блюстителей порядка. В народе их величали попросту «стражами» — неофициальными осведомителями, державшими ухо востро. Чо Сынмин, вспомнил полковник. Тот самый страж, что однажды за сутки вытащил из тени сведения о дезертире, укрывшемся под именем слуги при столичном аптекаре. У него было чутьё на нестыковки в биографиях, поддельные родословные и ложные «рекомендации». Полковник Хан мысленно прикинул: завтра же нужно отправить записку Сынмину. С кратким, но точным запросом:

Чхве Убин. Полная информация о семье. Связь с Мин Чимином, Ким Тэхёном. Были ли преступные инциденты в прошлом?

Не слухи — а документы. Факты. Сведения. Хан не станет сплетником. Он останется полковником. Но полковником, решившим защитить того, кто — как он теперь знал — стал для него куда более важным, чем он сам предполагал. Ветер чуть тронул прядь у виска Хосока. Тот слабо поёжился, подбирая пальцами край накинутого плаща. — Вам не холодно? — спросил Хан, чуть склонившись ближе. — Уже нет, — отозвался Хосок, глядя в темноту сада. — Когда вы рядом — всё кажется… надёжным. Полковник не ответил. Но его сердце отозвалось, как строевая команда в тишине казармы. Я сделаю всё, чтобы ты продолжал улыбаться.

***

Юнги смотрел на Чимина исподлобья, будто пытался разгадать ноту, проскользнувшую мимо слуха. Но в голове уже закрутилась другая мелодия — воспоминание. — Очень вежливый, учтивый, галантный. Даже слишком... — говорил Хосок вчера вечером. — Но в его взгляде, когда он посмотрел на офицера Мина — было нечто… настораживающее. И теперь, смотря в лицо Чимина, освещённое мягким светом галереи, Юнги почти слышал этот разговор вновь. Вопрос подступал к горлу — неловкий, неудобный, почти бестактный. Скажите, офицер Мин… почему вас так странно смотрел Чхве Убин? Юнги невольно поморщился. Это было… не в духе светского разговора. И совсем не в его стиле. Чимин, заметив хмурый взгляд Юнги, склонил голову чуть внимательнее. — Вы о чём-то размышляете, — мягко сказал он. — И это тревожит вас. — Всё в порядке, — буркнул Юнги, глядя в пол. — Нет, — покачал головой Чимин, — вы просто думаете слишком много. Он чуть замер, затем внезапно добавил: — Я не хотел говорить этого до того, как как следует порепетирую. Но… — он на мгновение отвёл взгляд, — я тоже попробовал сочинить песню. Юнги резко поднял голову. — Вы… что? — Я всё ещё не уверен, — торопливо пояснил Чимин, доставая из внутреннего кармана маленькую записную книжку, немного потрёпанную по краям. — Но хотел… спеть вам. Он открыл нужную страницу, нерешительно покосился на Юнги и, почти шёпотом, спросил: — Хотите послушать? Юнги замер, а потом быстро кивнул. Слишком быстро. — Только не смейтесь, — добавил Чимин. — Я не такой поэт, как вы. — Посмотрим, — пробормотал Юнги, стараясь, чтобы голос звучал как обычно, но смутился сам от того, как это звучало. Чимин огляделся. Поблизости оказался открытый балкон, ведущий к тихой, почти забытой садовой лужайке, куда не доносился шум. — Пойдёмте туда, — тихо сказал он. Юнги молча последовал за ним. Они вышли на балкон. Воздух был прохладным и ароматным — пахло жасмином и костяником, трава под ногами шуршала мягко. Чимин остановился, глядя в сад, а потом — снова на свою записную книжку. Он начал петь. Сначала тихо, почти как читая, подбирая интонацию. Затем — чуть громче. Чимин отложил книжку в сторону и, не глядя на Юнги, смотрел прямо вперёд, в темнеющее небо, пока ветер трепал его волосы. И пел. — Среди струн и притихших шагов Я однажды заметил след — Не взгляда, не вздоха, не слов, А походки, что будто бы — снег. Словно кот, что гуляет без слов, Но оставляет тёплый уют — Он сердит и молчит до основ, Но в молчании этом — приют. Он не ищет, не просит, не ждёт, Он сам — как короткий аккорд. Но однажды — однажды, как лёд, Он растает и ко мне придёт. И я был бы рад как чёртенок, Если бы этот хмурый и милый котёнок, Отринув все ненужные сомнения Остался со мной еще на мгновение. Юнги не шелохнулся. Пальцы его вцепились в перила балкона, а взгляд упрямо смотрел в сторону. Щёки горели. Голос Чимина всё ещё звучал в воздухе, как эхо вечернего солнца, и казалось — даже ветер притих, слушая отголоски этих строк. — Вы… — хрипло начал Юнги, не в силах оторваться от тени, в которую отступил Чимин. — О ком вы писали? Чимин посмотрел на него с почти наивной серьёзностью. И, чуть улыбнувшись, ответил: — О котёнке, которого однажды встретил в зале, полном шума. Он не мяукал. Но… я его услышал. Юнги отвернулся. Он больше не мог смотреть прямо. Но в его профиле — и в том, как он чуть наклонил голову — Чимин прочитал ответ. И этого было достаточно. Тишина, нависшая после песни, была не гнетущей — нет. Она была почти благословенной. Как если бы мир, затаив дыхание, дал этим двоим чуть больше времени, чтобы оставаться в этой зыбкой, но настоящей близости. Юнги всё ещё смотрел в сторону, но голос его прозвучал неожиданно спокойно: — Вы не похожи на офицера. Чимин чуть вскинул брови, но не перебил. — У вас слишком мягкая душа… — продолжил Юнги, — слишком… тонкая, чтобы маршировать и раздавать приказы. Слишком много в вас музыки, чтобы вы её заглушали. Чимин медлил с ответом. Только спустя несколько секунд он тихо сказал: — Я не всегда был офицером. Юнги повернул голову. Чимин опустил взгляд, потом снова поднял на него глаза — и в них было уже не кокетство, не флирт, а искренность, простая и настоящая. — Мой отец был бароном, — сказал он. — Небогатым, но знатным. Он обожал классическую литературу и музыку. Я брал уроки по игре на фортепиано по настоянию отца и сам не заметил, как меня это увлекло. Но когда мне было шестнадцать, нас постигла беда — пожар уничтожил большую часть наших угодий и мельницу, которую мы сдавали. Страховки не хватило, а долги росли. Мы лишились почти всего. Чимин сглотнул. — Отец… не пережил. Его сердце было слишком привязано к земле, к фамильному имени. А я остался — с двумя младшими братьями и… почти без средств. Юнги молчал. — Поэтому я и поступил в академию, — продолжил Чимин. — Тогда это казалось самым честным путём. Простой курсант, ни титулов, ни поблажек. Просто человек, которому нужна работа. Хоть какая-то форма стабильности. Он грустно усмехнулся. — Не особенно благородно, правда? Юнги, чуть приподняв подбородок, произнёс с твёрдостью, которой не ожидал от себя: — Благороднее, чем вы думаете. Вы работаете. Обеспечиваете и поддерживаете братьев. Это куда больше, чем делают многие, кто носит гербы и перстни. Чимин чуть покраснел — по-настоящему, как мальчишка, которого похвалили. — Сейчас они живут в небольшой деревне — на севере. Дом скромный, но с садом. — А вы? — спросил Юнги после паузы. — Вам нравится… служба? Чимин снова посмотрел в сторону сада. Затем медленно покачал головой. — Она меня кормит, — честно сказал он. — И позволяет заботиться о братьях. Я благодарен ей за это. Но если бы у меня был выбор… Он посмотрел на небо, и голос его стал мечтательным: — Мне нравится музыка. Мелодии, что появляются ниоткуда. Мне нравится играть — для себя и.. для тех, кто умеет слушать. Он задержал взгляд на Юнги, и улыбка его стала почти дерзкой — но не в насмешку, а с тем тихим азартом, что испытывает человек, сказавший важное. — И, боюсь, — добавил он, мягко, но уверенно, — мне также нравится один хмурый котёнок… на которого я наткнулся однажды. Среди клавиш и тишины. Юнги замер. Щёки его — как и положено в таких случаях — окрасились в нежный, мучительно узнаваемый румянец. — У вас вкус… странный. — Зато честный, — тихо ответил Чимин. Юнги замолчал. Он знал цену паузам. Иногда они говорили куда больше, чем любой вопрос. И всё же — в нём оставался узел, затянутый братским предостережением, памятью о взгляде Хосока, о странной, тугой тени, что витала между Чимином и Чхве Убином. Он покосился на Чимина. Тот стоял у перил, свет от фонаря падал на его волосы и щёку — мягко, золотисто, будто пытался стереть из его черт всё, что было тяжёлым. Юнги вдохнул и тихо спросил: — Вы… знакомы с Чхве Убином? Чимин застыл. Его лицо… стало другим. Словно в нём кто-то выключил свет, оставив только тонкий силуэт. — Да. Мы учились вместе. Дружили. Были в одном выпуске. Он был… харизматичен. Умён. Популярен. Чимин замолчал. Юнги медленно шагнул ближе. — Простите, если вопрос неуместный… но… почему вы так холодны друг к другу? Молчание повисло на миг, словно ветер вдруг прекратился. Чимин взглянул на Юнги — и в этих глазах на мгновение промелькнуло что-то, что можно было принять за боль. Не показную. Не театральную. А ту, что давит изнутри. — Потому что он не заслуживает к себе доброты, — сказал Чимин медленно, отчётливо. — Ни понимания. Ни уважения. Юнги чуть нахмурился. Но не сказал ни слова. И вдруг — Чимин слегка улыбнулся. Странно, горько. Почти безрадостно. — Хотя… — добавил он чуть тише. — … и я тоже не заслуживаю. Эти слова прозвучали как признание. Как последний аккорд в старом письме, которое никто не должен был читать. Юнги уловил дрожь в голосе. Его пальцы сжались, и он уже хотел что-то сказать, но... По щеке Чимина — медленно, бесшумно — скатилась слеза. Одна — единственная — и потому такая настоящая. Юнги, не говоря ни слова, шагнул ближе и бережно, едва касаясь, смахнул слезинку с его кожи. Чимин прикрыл глаза. И прошептал: — Спасибо… Юнги выдохнул — коротко, как будто боль Чимина отозвалась в его собственном теле. — Я не знаю, — сказал он, — что случилось в вашем прошлом. И, может быть, мне не нужно знать. Но передо мной сейчас… стоит хороший человек. Добрый. И ранимый. И честный. Не говорите о себе так. Чимин стиснул губы, и в следующее мгновение слёзы хлынули снова — тихо, как капли дождя по крыше, когда всё уже промокло насквозь. Юнги, не морщась, продолжал вытирать их. Нежно. Бережно. Словно это были не слёзы, а осколки боли, которую он хотел бы вынуть, если бы только мог. Они молчали. Чимин всхлипнул и улыбнулся — а так, как улыбаются те, кто чувствует: их увидели. По-настоящему. — Простите, — прошептал он. — Совсем не благоспристойный вид для офицера. — Для меня — самый настоящий, — отозвался Юнги. И тоже улыбнулся. С той самой кривой полуулыбкой, которую можно назвать ласковой, если знать, как её читать. А внутри… нутро Юнги горело синим пламенем. И только одна мысль звучала в нём, чётко, как марш, в противовес всей нежности этого момента: За твои слёзы я откручу голову Чхве Убину.