Гордость и предубеждение

Дом господина Квона напоминал старинную открытку: светлая лепнина, роскошные окна в полный рост и сад, в котором вечера всегда казались немного длиннее. На крыльце гостей встречали слуги в перчатках цвета крема, в зале играли струнные, а в воздухе витал терпкий запах благовоний, смешанный с ароматами цветов, принесённых ветром из открытых дверей в сад. Это был вечер, обещанный как лёгкий, почти неформальный, — но, как водится, при участии офицеров и благородных семей, непринуждённость оставалась исключительно декоративной. Сыновья семейства Чон явились в полном составе: Сокджин в тёмно-оливковом фраке, Чонгук в лазурно-серебристом, Хосок — в золотисто-бежевом с шалевым воротом, а Юнги — в строгом, почти аскетичном тёмно-сером. Все четверо — как обычно — выглядели не столько броско, сколько безукоризненно. Не успели они ступить на мраморный пол, как внимание зала начало медленно к ним поворачиваться. А спустя всего несколько мгновений, поистине с точностью часового механизма, сквозь толпу уверенно двинулся полковник Хан. Он словно заранее определил, где будет Хосок, — и теперь шёл прямо к нему, с тем самым взглядом, который, кажется, мог подчинить себе и полк, и метель, и летнюю бурю. — Господин Чон, — произнёс он, останавливаясь перед Хосоком и кланяясь с величайшей вежливостью. — Я почти не надеялся, что вы придёте. И теперь — не намерен упускать вас из поля зрения. — Тогда придётся вам танцевать всё, что будет в программе, — лукаво ответил Хосок, склоняя голову. — Я выучил два новых танца. Надеюсь, вы будете снисходительны к моим ошибкам. — Только если вы будете столь же снисходительны к моему чувству юмора. — Уже стал его поклонником, — серьёзно отозвался Хан. Тем временем в их сторону также подошёл юноша в мундире с серебряной оторочкой, сдержанно элегантный и мягко улыбающийся, чем позволяла строгая форма. Мин Чимин — не спеша, но уверенно — оказался рядом с Юнги. — Господин Чон, — произнёс он, легко склонив голову. — Ваша музыка всё ещё у меня в памяти. А теперь… позволите ли вам оказаться в моей? Юнги покосился, будто хотел произнести что-то колкое, но, заметив искренность в глазах Чимина, только тихо фыркнул и слегка кивнул: — Пока вы не играете марш — позволю. — Тогда предлагаю начать с разговора. — Чимин улыбнулся чуть смелее. — Не хотите ли пройтись по залу? — Только если вы не заставите меня об этом жалеть. — Ни в коем случае, — мягко ответил Чимин. Так начался вечер, где военные выправки растворялись в музыке, а реплики — в искренних взглядах. Вскоре сквозь прозрачный рой голосов, стеклянный звон бокалов и приглушённую игру струн, Хосок и полковник отступили в сторону, по направлению к террасе, где вечерний воздух был свежее, а разговор — более личным. Юнги, бросив взгляд на Сокджина и Чонгука, коротко кивнул и, не говоря ни слова, направился следом за офицером Мином — тот чуть склонил голову и жестом пригласил его пройти к галерее с портретами. Их фигуры вскоре растворились за колонной. Сокджин поправил воротник и обернулся к Чонгуку: — Я отойду на минуту, — негромко сказал он. — Постарайся не попасть в дипломатический скандал, пока меня не будет. — Обещать не могу, — усмехнулся Чонгук. — Но постараюсь. Сокджин исчез в глубине коридора, оставив Чонгука у каминной колонны с бокалом в руке и взглядом, затерянным где-то между хрустальными подвесками и золотистыми спинками кресел. И в этот момент — словно из мозаики вечера, сложившейся в одну нужную фигуру — к Чонгуку подошёл мужчина. Высокий. Светловолосый. В идеально выглаженном мундире. — Господин Чон, — произнёс он с тем особым тембром, в котором будто бы заранее заложена интонация превосходства, — простите за столь прямой подход. Мне не представился случай быть представленным вам ранее, и… это упущение. Он поклонился. Безукоризненно. Слишком безукоризненно. — Чхве Убин. Чонгук машинально склонил голову в ответ, но внутри всё сжалось — словно давно забытая пружина, сжавшаяся вновь. — Чон Чонгук. — Ах, господин Чон, — глаза Убина чуть прищурились. — Приятно наконец с вами познакомиться. Он улыбнулся. Мягко. Без намёка на враждебность. И всё же — в этой мягкости было что-то неуютное, как холодная вода, налитая в бокал с дорогим вином. — Я заметил вас ещё на балу у Канов, — продолжил он, понижая голос. — Вы танцевали с младшим господином Кимом. Красивое зрелище. Не каждый может похвастаться столь тесной дружбой с альфой из столь богатого рода. Чонгук молчал. — Простите, — добавил Убин с лёгкой усмешкой. — Возможно, я был слишком прямолинеен. Не могу избавиться от привычки называть вещи своими именами. Чонгук напрягся. Под этой вежливостью Чхве Убина — что-то тлело. Необъяснимое, но ощутимое. — Надеюсь, ваш вечер проходит… достойно? — спросил Убин после короткой паузы, делая глоток вина. — Хотя я уверен, что с такими компаньонами, как господин Ким, скука вам не грозит. И в этих словах, несмотря на внешнюю учтивость, проскользнуло: вызов. Не прямой. Не грубый. Но слишком... внимательный. — Да, вполне, — коротко ответил Чонгук. Внутри что-то поднималось: не гнев. Нечто... иное. Осторожное, сосредоточенное чувство, сродни тому, что испытываешь, увидев на полу тонко расползшуюся трещину. Ещё не катастрофу. Но предупреждение. — Я имел честь быть представленным вашему брату, господину Хосоку, — продолжил Убин, по-прежнему вежливо, но с заметной переменой в тоне. Менее задорно. Более деликатно. Чонгук коротко кивнул. Без тени улыбки. — Не желаете ли потанцевать, господин Чон? — предложил Убин, галантно протянув ладонь. — Нет, — коротко ответил Чонгук. — Благодарю. Я предпочту остаться здесь. — Вот как, — мягко протянул Убин, чуть наклонив голову, — значит, мои глаза не обманули меня. Похоже, вы действительно питаете особое расположение к младшему господину Киму. Настолько, что отказываете в танце даже… мне. Он произнёс это с изысканным вниманием, вкрадчиво, как произносят слова, за которыми скрывается совсем не любопытство, а нечто… более изощрённое. Чонгук резко повернулся к нему: — Это не ваше дело. Убин не смутился. — Прошу прощения. Было невежливо. Но… — он опустил взгляд и, казалось, на миг потерял нить своей безупречной светской грации. — Позволите ли мне поделиться с вами историей? Одной — очень личной. О вашем господине Киме. Чонгук сжал кулаки. Казалось, он вот-вот потеряет самообладание и раскрасит таки лицо Чхве Убина в кроваво фиолетовые цвета. И Убин, заметив это, заговорил чуть быстрее, с оттенком трагической исповеди, будто ему приходилось произносить нечто поистине тяжёлое: — Несколько лет назад, в академии, я, господин Ким и мой младший брат Кай были неразлучны. Мы были молоды, полны идеализма. Я… — он на миг замолчал, — …я думал, что дружба эта — навсегда. Особенно для Кая. Он был омегой — ласковым, кротким, с таким сердцем, которое видело в людях лишь хорошее. И он влюбился. Убин поднял глаза — в них отражалась боль, тщательно завёрнутая в достоинство: — Он влюбился в господина Кима. Страстно, бесповоротно. Он считал, что нашёл в нём не просто любовь — а родственную душу. Он приходил ко мне, сияя, и говорил: Он слушает меня. Он видит меня, Убин. Я нужен ему. — А потом… — голос Убина дрогнул. — Однажды ночью я услышал крики. Те самые, что невозможно спутать ни с чем другим. Я бежал в сад, и там… там был Кай. Растрепанный. В слезах. Он не мог выговорить и слова, но позже, сквозь рыдания, он рассказал: Тэхён заманил его туда. Обещал… просто поговорить. А потом — лишил его чести. С силой. Там, под деревьями, где мы раньше играли в карты. Где они впервые смеялись вдвоём. Убин отвёл взгляд и выдохнул. — Спустя несколько дней Кая отправили домой. Его лицо… я больше не видел таким светлым. Он не возвращался в академию. А господин Ким? — его губы дрогнули в почти горькой усмешке. — Господин Ким продолжал жить. Он посмотрел на Чонгука: — Дело замяли. Конечно. Кто осмелится бросить тень на имя наследника рода Ким? У всех были причины молчать. Но я… я не мог. И до сих пор не могу. Убин поднял глаза. — История, — мягко сказал он, — которую больше никто не расскажет. Потому что Кай теперь живёт в Пусане, замужем, с ребёнком. Он старается не вспоминать. А мне — забыть не удаётся. Я каждый вечер вижу перед собой его лицо в ту ночь. Не слёзы — нет. Самое страшное — это молчание. Он просто... смотрел на меня, и всё. Как будто спрашивал: чем я это заслужил? Убин тяжело вздохнул. — Я не прошу вас поверить мне вслепую. Но… разве вы не должны знать, с кем собираетесь связать свою жизнь? Разве вы не обязаны задуматься — кто этот человек, способный на подобное? Убин вздохнул. Взгляд его был почти сочувственным. — Такой вот человек.. господин Ким. Богатый наследник, не привыкший слышать слово «нет». Подумайте. Стоит ли тянуться к тому, кто способен так обойтись с другим? Чонгук молчал. Затем выпрямился. И, вопреки ожиданиям, его голос прозвучал ровно: — Интересно. Всё это звучит… слишком ровно. Слишком стройно. Словно вы повторяете историю, которую рассказывали уже многим. Он повернулся к Убину, и в его взгляде впервые за весь вечер вспыхнула открытая неприязнь. — И вы вправду думаете, что я приму это — за чистую правду? Он сделал шаг вперёд — к нему. Убин чуть приподнял бровь. — Вы пересказываете историю. Но… вы не Кай. Вы — его брат. Вы рассказываете свою версию. И делаете это, стоя передо мной, — человеком, которого вы не знаете, — лишь с одной целью. Очернить имя господина Кима. Чонгук прищурился. — Может быть, всё было так, как вы говорите. Может быть, иначе. Но я не привык судить по рассказу лишь одной стороны. И не собираюсь делать вывод, пока не услышу версию самого господина Кима. — Это невозможно, — сказал Убин. — Он никогда не признается. А Кай не скажет ни слова. — Тогда мне тем более не стоит выносить приговор, — отрезал Чонгук. — И уж точно не от вас его принимать. Он смерил Убина долгим, ледяным взглядом. — Прощайте. И, развернувшись, зашагал прочь. Убин остался на месте, всё с той же гладкой, чуть вытянутой улыбкой, будто только что проиграл в шахматах — но до сих пор не признал поражение. Сокджин заметил Чонгука почти сразу — тот шёл быстро, с опущенными плечами, взгляд был сосредоточен и мрачен, словно в мыслях шёл спор с кем-то невидимым. Это не было похоже на обычное выражение лица его брата — в нём не было ни смущённого упрямства, ни весёлого сопротивления. Только сдержанная, плотная, как гроза, тишина. Сокджин перехватил его у выхода из зала и, не говоря ни слова, положил ладонь на его локоть. Чонгук вздрогнул, но не отстранился. Затем Джин медленно повернул голову, прослеживая направление, откуда возвращался его брат. И, едва взгляд его коснулся фигуры офицера с вьющимися светлыми волосами и слишком безупречно выверенной осанкой — всё стало ясно. Без слов. — Идём, — тихо сказал Сокджин, и, не дожидаясь согласия, повёл Чонгука к одной из боковых дверей, ведущей в сад. Они молча прошли по гравийной дорожке, пока не добрались до беседки, где струи фонаря падали мягким золотом на резной деревянный каркас. Здесь было тише. Свежий воздух пах зеленью и чем-то прозрачным, почти ночным. Они присели рядом, на узкую деревянную скамью. Несколько секунд никто не говорил — только шелест листвы да далёкие отголоски приёма заполняли тишину. — Это был он? — спросил Сокджин наконец, не глядя на брата. — Тот офицер, Чхве Убин? Чонгук кивнул. — Расскажешь? И Чонгук рассказал. Без прикрас, без эмоций — как будто проговаривал некое свидетельство, которое нужно было зафиксировать. Он не смягчал слов Убина, не убавлял драматизма — пересказал всё, слово в слово. От признаний про старую дружбу до страшных обвинений, от слёз брата до... обвинения в бездушии и жестокости господина Кима. Сокджин молча слушал. Не перебивал, не вздыхал. Его лицо оставалось спокойным, но взгляд всё время был направлен вниз — будто он сам мысленно составлял картину, пытаясь в ней найти уязвимость. Или — нестыковку. Когда Чонгук умолк, на некоторое время вновь повисла тишина. — Ты прав, — заключил Сокджин. — Мы не можем судить, услышав только одну сторону. Он взглянул на Чонгука и сжал его плечо. — И если ты хочешь — я буду рядом, когда ты выслушаешь другую. Чонгук слабо улыбнулся: — Спасибо, Джин-ни. — Всё будет хорошо, Гук-а, — заверил его Сокджин. — Уже завтра мы поедем в Тэгу. А там… Он замолчал, глядя куда-то вдаль между деревьев. —... там всё прояснится.