Гордость и предубеждение

— Это произошло пять лет назад. Голос Тэхёна был тише, чем обычно — ни вкрадчивым, ни мечтательным. Он говорил так, будто возвращался туда, куда сам предпочёл бы больше не заглядывать. — Я был почти мальчиком. Юный, самоуверенный, с глупым блеском в глазах и сердцем, открытым для всех. Дядя Юнхо полагал, что каждый уважающий себя альфа должен пройти военную подготовку. «Чтобы знать, что такое честь и долг», — говорил он. И, как всегда, я не посмел возразить. Тэхён улыбнулся — странно, почти с нежностью, будто видел перед собой не Чонгука, а юного себя — наивного, сияющего и совершенно не готового ко взрослой боли. — Академия была местом, где всё пахло железом, табачным дымом и дисциплиной. Там не улыбались без причины и не говорили мягко. Я был чужаком, шумным и слишком живым — и, вероятно, именно поэтому они ко мне потянулись. Тэхён продолжал. — Мин Чимин — добрейший человек, с голосом, будто рождённым для колыбельных и взглядом, в котором можно было утонуть и не пожалеть. Он играл на рояле — играл так, как будто это был единственный способ выжить в мире, полном грубых голосов и сапог по гравию. Мы подружились почти сразу. — А потом я сблизился с Чхве Убином. Голос Тэхёна стал жёстче. — Он был блистателен. Не в смысле происхождения — в нём не было знатности ни на волос, но было… то, что так любят в залах с окнами до пола: уверенность, уместный смех и умение держать любую беседу. Он был простолюдином, но мечтал о высях. Он любил своего младшего брата — это, пожалуй, единственное, что в нём не вызывало сомнений. Тэхён на мгновение замолчал. — Кай — его брат — был омегой. Однажды он приехал навестить брата. И… влюбился. В меня. Тэхён посмотрел на Чонгука. Чонгук не перебивал. — Я был вежлив. Но я не отвечал ему взаимностью. И, может быть, именно в этой вежливости Кай увидел надежду. А потом — выстроил план. И Убин… помог ему. Ради чего? Ради его счастья? Ради того, чтобы брат вступил в богатый дом и забыл о бедности? Я не знаю. Не думаю, что он сам знает. Но.. они хотели заставить меня жениться на Кае. Слова эти прозвучали не громко, но внутри них — будто звякнула кандальная цепь. — Они заманили меня в сад. Сказали — сюрприз, романтика, глупости. Я пошёл. Я тогда часто ходил, куда звали. А там… Кай. Лежал, словно разбитая фарфоровая кукла, с мастерски разодранной рубашкой. И затем он закричал — «Он меня обесчестил!» Тэхён отвёл взгляд. — Я не тронул его, господин Чон. То была ложь. А потом среди толпы тех, что примчались на крик Кая.. Я увидел Чимина. Я… я смотрел на него. Я умолял взглядом опровергнуть, что я способен на такую низость. Но он… молчал. Тэхён сжал пальцы в кулак. — Я не понимал. Он был мне как брат. Почему Чимин не выступил в мою защиту? Он опустил голову. — Дядя Юнхо приехал на следующий день. Всё замяли. Кай уехал. Убина исключили. Но… меня уже ничего не волновало. Вскоре дядя забрал меня из академии, и мы уехали домой. Тэхён посмотрел на Чонгука. — Сама поездка домой казалась бесконечной. Я не помню, о чём мы с дядей говорили большую часть пути — если говорили вообще. Но вот что я помню точно… Тэхён сделал паузу, будто те слова, что звучали тогда, всё ещё жили в нём — не как голос, а как след на сердце. — Когда мы остались вдвоём, дядя сказал: «Ты должен понимать, Тэхён. Такие как он — Убин, и его брат — простолюдины. И среди них всегда найдётся кто-то, кто захочет заманить молодого аристократа в брак через ложь и шантаж. Поэтому, — он взглянул на меня так, будто я всё ещё был ребёнком, — лучше уж договорной союз. Такой, где всё предельно ясно и прозрачно: твои земли, их титул, условия, наследство. Всё на бумаге. Никакой сентиментальности». Я… не сразу ответил. Только тихо спросил: А как же любовь? Тэхён посмотрел на Чонгука с грустной улыбкой, в которой было всё: и тогдашняя наивность, и сегодняшняя боль. — Дядя долго молчал. А потом, всё так же тихо, сказал: «Ты ещё слишком юн. Когда вырастешь, поймёшь. Любовь — огонь. Она гаснет. А если не гаснет, то обжигает. Лучше уж союз, в котором не ждёшь чудес. Зато, по крайней мере, не окажешься на обочине — беден, разочарован и один». Я не стал спорить. Просто… покачал головой. Думал — он меня не поймёт. А он, вероятно, решил, что я внял его словам. Тэхён вздохнул. — Я уехал из академии всего через полгода. Вместо полутора лет. Ни прощаний, ни взглядов через плечо. Мне казалось — всё, что я оставляю позади, не стоит даже одного слова. Но дома меня ждал другой кошмар… Тэхён замолчал. Короткая пауза — и рассказ пошёл по новой нити. — Сону умер при родах. Намджун держал его за руку, но не смог удержать. А на руках — Джугён. Младенец. Плачущий комочек жизни, появившийся в тот же день, когда ушёл его папа. Намджун… будто застыл. Он ни на кого не смотрел. Только на ребёнка. Он боялся оставить его даже на миг. Казалось, если он отвернётся — и Джугён исчезнет. Я пытался быть рядом, но брат будто жил в тени. Он не замечал, как я вернулся. Не спрашивал, почему. И я был даже… благодарен. Я не хотел говорить. Не тогда. Тэхён вздохнул. — Намджун перестал есть. Не спал. Не разговаривал. Он держал ребёнка, как будто это была последняя нить, соединяющая его с жизнью. Я боялся, что он сломается. Что исчезнет вслед за Сону. И тогда… Тэхён снова замолчал — и теперь голос его надломился. — Однажды ночью, когда Джугён снова не спал, а Намджун был едва на ногах, я подошёл и сказал: Дай мне его. Просто на час. Поспи. Он колебался. Но всё же передал малыша в мои руки. Словно… сам выдохся до дна. Я остался один с Джугёном. Он был крошечным, горячим, дышащим. Он смотрел на меня. И вдруг… всё вышло наружу. Я заплакал. Тихо. Сначала просто слёзы. Потом всхлипы. А потом — будто всё, что я держал в себе полгода, вышло наружу. Предательство. Унижение. Боль. Разочарование. Я сжимал малыша, просил прощения у кого — сам не знал. Мне казалось, я разваливаюсь на куски, и не осталось ни одного друга. Ни одного, кому я нужен. Тэхён закрыл глаза. — А потом… Джугён поднял ручку и дотронулся до моей щеки. И пролепетал: «Тэ» Просто — «Тэ». Его первая попытка назвать меня. И в этом «Тэ» … я почувствовал себя живым. Я прижал его к себе. Улыбнулся сквозь слёзы. И сказал: Да, Джугён-а. Я твой дядя Тэтэ. Тэхён посмотрел на Чонгука. И, впервые за всю историю — улыбнулся так по-настоящему, по-домашнему, как тот Тэхён, о котором он только что рассказывал. — И если вы спросите, верю ли я в любовь… после всего — да. Я просто знаю, как она должна выглядеть. Она не должна быть криком. Или ловушкой. Или договором. Она должна быть… Он повернулся к Чонгуку, и в его взгляде была удивительная ясность. — ..вот такой. Как та, что рождается, когда вас гладит по щеке тот, кто только учится говорить. Или тот, кто уже говорит слишком много — но, к счастью, не врёт. Тэхён замолчал. Дождь всё ещё бил по крыше, барабанил по колоннам, стекал узкими ручьями по плитам. Он смотрел на Чонгука с выражением, в котором было столько уязвимости, что можно было подумать — только что он отдал что-то драгоценное и уязвимое. — Вы можете спросить у дяди Юнхо. Он подтвердит достоверность моих слов, — тихо произнёс Тэхён, голосом чуть севшим от долгого рассказа. Но Чонгук только покачал головой. — Не нужно, — так же тихо ответил он. — Я верю вам. Эти слова, простые, как дыхание — но в них была вся суть. Тэхён моргнул. Что-то незримое и тяжёлое, с годами приросшее к сердцу, вдруг дало трещину. Он выдохнул, словно отпуская груз, который так долго носил один. А Чонгук наклонился ближе и, не спеша, осторожно коснулся ладонью его щеки. — Мне жаль, — прошептал он, глядя в глаза Тэхёна. — Жаль, что вам пришлось пройти через всё это в одиночку. Вы… не заслужили такой боли. Тэхён накрыл ладонь Чонгука своей— тёплой, слегка дрожащей. Их пальцы сплелись. И с его ресниц упала первая слеза. Одна. Чистая, беззвучная, как призрачный след прошлого, соскользнувшая по щеке туда, где лежала рука Чонгука. — Всё хорошо, — прошептал Чонгук. — Не держите это в себе. Иногда… становится легче, если позволить чувствам выйти наружу. Тэхён всхлипнул. И в этот почти неуловимый звук вплелась вторая слеза. А потом — третья. — Выпустить… всё? Все чувства? Голос Тэхёна задрожал, почти как у ребёнка, который только-только начинает говорить о боли. Чонгук бережно стёр подушечками пальцев дорожки слёз. — Да. Все чувства, — сказал он. На секунду всё стихло. Даже дождь казался не таким оглушающим. — Я люблю вас. Слова вырвались тихо и освободили грудь от оков. Тэхён смотрел прямо в глаза Чонгука, без маски, без защиты. — Я люблю вас с того самого танца на балу у Паков, где мы впервые встретились. Влюблялся всё сильнее, когда вы гостили в Ханыль. Окончательно понял это тогда, у фонтана, что жить без вас — значит жить наполовину. Тэхён не успел договорить. Чонгук наклонился вперёд и поцеловал его. С оглушающим, сбивающим с ног облегчением. Губы встретились с жадной теплотой — неуверенной вначале, но искренней, как дыхание двух душ, наконец коснувшихся друг друга. Поцелуй длился секунду. Но он изменил всё. Когда Чонгук отстранился, его дыхание сбилось. Глаза блестели, щеки горели. — Я тоже люблю вас, — промолвил он. — Не знаю, когда это началось. Не знаю, когда понял, что это не просто симпатия. Но я… люблю вас. Люблю. Люблю... Тэхён впился в его губы — сильнее, глубже, так, будто в этом поцелуе он пытался прожить всё то, что нельзя было сказать. А Чонгук потянулся к нему, обхватив за плечи, и поцеловал в ответ — не менее страстно, не менее честно. Они целовались долго. Под раскаты грома. Под музыку дождя. Тэхён, не в силах сдержаться, сжал его лицо в ладонях — нежно, но настойчиво, как будто боялся, что тот исчезнет. И тогда Чонгук открылся. Словно сердце перестало быть клеткой и превратилось в пламя. Он подался ближе, неловко, с отчаянной преданностью того, кто сдерживал это слишком долго. Его пальцы заскользили по груди Тэхёна, сжались на ткани рубашки, как будто хотели уцепиться за реальность, которая вот-вот может рассыпаться. Но она не рассыпалась. Тэхён ответил так, будто только этого и ждал. Глубоко. Медленно. С нажимом. Его язык скользнул внутрь, лаская, приглашая, исследуя — и Чонгук отвечал. Он чувствовал всё — тепло дыхания, влажность губ, биение сердца Тэхёна, его руку, скользящую вверх по его спине, к шее, к волосам… Поцелуй стал жадным. Словно они оба физически нуждались друг в друге. Не от страсти — от нужды. От той самой, что копилась внутри, день за днём, взгляд за взглядом, с того самого танца под фиолетовыми огнями бала, где всё началось. Чонгук всхлипнул в губы Тэхёна. Тэхён зарывался пальцами в его волосы, другой рукой держал его за талию, притягивая, не давая отстраниться ни на миллиметр. Он гладил его щёку, скулу, сжимал затылок. И целовал. Снова и снова. Чонгук был мягким, податливым. Но в этой уязвимости омеги не было слабости — только доверие. И Тэхён это чувствовал. В его пальцах — было трепетное обожание, он будто говорил: я дорожу тобой больше, чем собой. Их губы находили друг друга снова и снова — с разной настойчивостью: от осторожного прикосновения до почти лихорадочной страсти. Мир мог обрушиться, могли погаснуть все огни, — но в этот миг, в этой колоннаде, укрытой от ливня… было только двое. И их обнажённая любовь.

***

Они отстранились медленно, как будто и сам воздух стал вязким, неохотно отпуская их из этой несмолкающей тишины. Лбы всё ещё почти касались друг друга. Дыхание — всё такое же тяжёлое, горячее, сплетённое в одном ритме— они делили на двоих. Тэхён улыбнулся и склонился вперёд, нежно коснувшись губами разгорячённой щеки Чонгука, затем другой — и, наконец, аккуратно поцеловал его в лоб, едва дотрагиваясь, словно благословляя. Он подоткнул пиджак крепче на плечах Чонгука, обнимая его полами как своим теплом. — Я так счастлив, любовь моя… — выдохнул он, и голос его дрогнул от нежности. Чонгук смутился и отвёл глаза, прикрывая их длинными ресницами, словно в надежде, что тем самым спрячется. Тэхён улыбнулся. Его пальцы подхватили подбородок Чонгука, приподняв его лицо с ласковой настойчивостью. — Вы смущены? — спросил он с тихим смехом. — Да, — буркнул Чонгук, надувая губы, при этом не глядя на него. Тэхён, не удержавшись, чмокнул его в эти самые надутые губы. — А я всё равно не перестану, — прошептал он. — К слову… я тоже хочу задать вам один вопрос. Чонгук поднял взгляд, чуть подозрительный, чуть заинтригованный: — Какой? Но Тэхён лишь хитро улыбнулся и ответил: — Я задам его, когда мы вернёмся в Ханыль. — Тогда зачем сейчас вообще говорить об этом?! — возмутился Чонгук, едва сдерживая нарастающее любопытство. Тэхён провёл пальцем по его щеке: — Чтобы вы знали.. — сказал он тихо. —.. что мои намерения серьёзны, любовь моя. Воцарилось тишина, нарушаемая лишь звуками падающей капли с карниза. И Чонгук, медленно моргнув, густо покраснел. Тэхён мягко рассмеялся: — Дошло? Чонгук стыдливо уткнулся лбом ему в плечо, тихо, молча, будто признаваясь в чём-то большем, чем слова могли выразить. Тэхён обвил его руками и нежно погладил по спине, как будто успокаивал не Чонгука, а ту самую волну, что поднималась внутри него самого. Затем он поднял голову, впервые за всё это время оглядываясь вокруг. Ливень закончился. Мир выглядел другим — тише, свежее, чище. Влажные листья пахли прохладой, и капли, задержавшиеся на лепестках, сверкали как роса на шёлке. Тэхён вдохнул полной грудью. — Дождь перестал, — прошептал он, — можем пойти обратно. Но Чонгук, не поднимая головы, тихо пробормотал: — Давайте ещё посидим. Тэхён крепче прижал омегу к себе, и уткнувшись подбородком в его макушку продолжал сидеть так, затаив дыхание. И в эту самую секунду, держа в руках разнеженного Чонгука, Тэхён осознал: даже если дядя не даст своё благословление, без Чонгука он более не представляет себе жизнь.