Гордость и предубеждение

Скрипнула дверь, и Сокджин, переобувшись у порога, медленно вошёл в комнату. Свет от лампы был мягким, жёлтоватым, как вечернее солнце, и в этом уютном полумраке сидел Чонгук — спиной к двери, лицом к окну, но невозможно было не заметить: он светился. Его лицо сияло так, будто кто-то разлил на щеки розовую краску, а в глазах, широко распахнутых, блестели звёзды, которых не было на небе. Он даже подпрыгнул, обернувшись на шаги, и, заметив Сокджина, выдал виноватое, но очень счастливое: — А! Ты уже вернулся! — А ты, по-моему, ещё не вернулся с небес, — хмыкнул Сокджин, снимая перчатки. — По тебе видно: или признание, или поцелуй, или и то и другое. Чонгук тут же покраснел. — Не так уж ты и ошибся, — пробормотал он, и, опустив взгляд, едва не уткнулся в собственные колени. Сокджин засмеялся — радостно, звонко. — Я знал! Я просто знал! Ну, выкладывай. Кто признался первым? — Он, — выдохнул Чонгук, улыбаясь так, словно только что получил всё золото Ханъяна. — Он сказал, что любит меня… ещё с бала у Паков. А потом… — он вдруг покрылся багрянцем, — потом… я его поцеловал. А потом он меня. И потом снова я. И… Он замолк, уткнувшись в ладони. Сокджин хлопнул в ладоши: — Да это же прекрасно! Ах, юность! — Он театрально прижал руку к сердцу. — А расскажи мне — где это всё случилось? С подиума прямо в поцелуи, или вас осенил Купидон среди ларьков с конфетами? — У колонн. Наедине. Во время дождя, — выдохнул Чонгук. — И он… укрыл меня своим пиджаком. — Романтика уровня высшего света, — с уважением произнёс Сокджин и сел напротив, разуваясь. — Прямо сон в летнюю ночь. Ну, а теперь моя очередь. Чонгук повернулся к нему с горящими глазами. — И?.. Как прошёл твой вечер? Сокджин улыбнулся. — Под навесом, под шум дождя. Джугён смеялся, шептался с дамой, устраивал сватовство для дедушки Юнхо. — Сокджин фыркнул. — А потом… мы втроем пошли к пруду. Смотрели на рыб, Джугён устал, и я нёс его на руках. Он уснул прямо у меня на плече. Чонгук посмотрел с теплотой: — Он тебя обожает. — А потом, — Сокджин сделал паузу, — я укладывал его спать… и господин Намджун проводил меня. До самого дома. — М-м-м, — протянул Чонгук, хитро сузив глаза. — И? — И он поцеловал мою руку. Ту, с которой я снял перчатку. — Голос Сокджина стал почти мечтательным. — А я… поцеловал его в щёку. Лёгонько. — О-о-о, — выдал Чонгук, как будто услышал самую сладкую часть в романе. — Господин Чон, вы решительны! Сокджин захохотал: — Не дразни меня! Они оба засмеялись — легко, свободно, будто этот вечер избавил их от всех тревог. Чонгук, поёживаясь от тёплого — слишком тёплого — воспоминания, всё ещё улыбался в пространство, пока не вздохнул глубже и повернулся к брату: — Он рассказал мне… о Чхве Убине. Сокджин выпрямился. Выражение его лица сразу же изменилось. Чонгук продолжил: — Это произошло пять лет назад, когда Ким Юнхо настоял на военной подготовке для Тэхёна. Сказал, что каждый альфа должен понимать, что такое долг. Сокджин молча кивнул. — В академии он сразу выделился. Он был не таким, как другие. Живой, открытый. И, как это часто бывает, именно к нему потянулись самые разные люди. Мин Чимин стал его другом. А потом появился Чхве Убин. Блестящий. Красноречивый. Слишком уверенный. У него был младший брат — Кай, омега. И однажды Кай приехал навестить его. Чонгук отвёл взгляд. — Кай… влюбился в Тэхёна. А Тэхён был вежлив, но… не отвечал. И тогда, как он говорит, Кай и Убин выстроили план. Хотели заставить его жениться на Кае. Привязать. Через ложь. Через унижение. Они подстроили всё: заманили его в сад. А потом… Сокджин напрягся. — Кай лежал на траве, с рваной рубашкой и кричал, что его обесчестил Тэхён. Все сбежались. В толпе был и Чимин. И он… он ничего не сказал. Ни слова. Чонгук сжал пальцы на коленях. — Он смотрел. И молчал. Тэхён говорил, что умолял взглядом — чтобы тот хотя бы усомнился. Но Чимин… остался в стороне. Сокджин нахмурился: — Да… странно. Он ведь… добрый. Или кажется таким. В этот момент в комнату постучали, и вошёл слуга, поклонившись: — Простите за позднее беспокойство. Господину Чонгуку доставлено письмо. От господина Чона Хосока. — От Хосока? — удивился Чонгук, принимая конверт. Сокджин переглянулся с ним, и на обоих лицах появилась едва сдерживаемая искра предвкушения. — Ну, — Сокджин приосанился. — Письмо от Хосока никогда не бывает без повода. — Вот именно, — согласился Чонгук и аккуратно надорвал печать.

Дорогой мой Чонгук-и,

Ты не поверишь, насколько мы все здесь скучаем по твоим привычным утренним бурчаниям, по твоим сдержанным фырканьям за обедом и, разумеется, по твоему молчаливому неодобрению каждого моего рассказа. Как проходят ваши дни в Юнгхэне? Надеюсь, там достаточно свежего воздуха, чтобы ты не стал совсем уж поэтом. Удалось ли вам повидаться с братьями Ким? Уверен, господин Тэхён и господин Намджун были весьма обрадованы встрече.

У нас же здесь всё… как обычно. Родители в порядке, ежедневно спорят о цвете занавесок в гостиной и об актуальности новых сортов чая. Приятное постоянство, как ты знаешь. Сегодня утром Юнги привёл своего офицера Мина — и тот, представь себе, сыграл на нашем стареньком рояле. И пусть инструмент давно требует настройки, его игра была… очаровательна. Мы слушали, будто заколдованные. А когда я посмотрел на Юнги — он так покраснел, что, честно говоря, я подумал, что у него жар.

Что до меня… Ах, братья мои, полковник Хан тоже навестил нас сегодня. Он явился неожиданно, с букетом цветов и признался, что «вспомнил обо мне на рассвете и подумал, что эти цветы подходят под цвет моих глаз». Братья, я думаю, что выйду за него замуж.

Сокджин рассмеялся, а Чонгук с улыбкой покачал головой: — Это так в духе Хосока.

Но перейду к делу. Полковник, помимо цветов и грёз о моих глазах, принёс и кое-что посерьёзнее: сведения о Чхве Убине. Да, именно о нём.

Ты, вероятно, и так получишь часть правды от своего господина Тэхёна. Но, дорогой брат, как ты знаешь, я не был бы собой, если бы не добыл ещё и остальное. Полковник лично выяснил, что:

Чхве Убин — альфа из скромной семьи. Родители его скончались, когда ему было всего пятнадцать. У него на попечении остался младший брат — омега по имени Кай, всего лишь на год младше самого Убина. Чтобы выжить, Убин работал, где только мог: носильщиком, писарем, временным помощником в лавках. А Кай — официантом (или, как говорят более утончённо, подающим в чайной лавке).

Позже Убин поступил в военную академию на стипендию. И там, согласно сведениям, сблизился с двумя учениками: Мин Чимином и Ким Тэхёном. Говорят, они были неразлучны. До одного рокового дня.

Кай приехал в академию. А затем — последовал скандал. Ким Тэхёна обвинили в домогательстве к Каю. Однако, как выяснилось позже, на теле Кая не было ни единого следа насилия. Академия решила замять дело. Убина, как подстрекателя, исключили — тихо, чтобы избежать огласки. А Кай уехал с ним в Пусан. Там Кай вышел замуж и теперь воспитывает ребёнка. Убин же подделал документы и поступил в другой полк, где и попал под командование моего полковника.

Полковник уже собирается разоблачить его — подделка бумаг, как ты понимаешь, дело серьёзное. Он намерен отправить Убина либо под суд, либо в ссылку. Но я попросил его… подождать. Я сказал, что у двух моих братьев есть с этим человеком незавершённый разговор. И ты, Чонгук, я уверен, захочешь поговорить с Чхве Убином без свидетелей. Как и Юнги.

На этой ноте передаю тебе письмо от нашего Юнги — он изъясняется куда сдержаннее, но не менее ясно.

С любовью, Твой брат Хосок.

Чонгук нетерпеливо развернул следующий лист, где уже более мелким почерком Юнги написал следующее:

Гук,

Когда полковник явился с этими сведениями, Хосок сразу же рассказал мне обо всём. И, конечно, я немедленно задал вопрос офицеру Мину: правда ли всё это?

Он подтвердил. И рассказал больше.

Офицер Мин признался, что в тот самый день в академии… он молчал не потому, что поверил Убину. А потому, что боялся, поскольку Убин шантажировал его. Чимин отправлял деньги домой — неофициально, в обход правил. У него были младшие братья. Они жили на эти переводы. Если бы академия узнала — его исключили бы сразу. А его семья осталась бы ни с чем.

Будучи его близким другом, Убин знал про это.

Чимин не смог защитить Тэхёна. И, как он сказал мне, не простил себя до сих пор. Я спросил: почему же он не признался потом? Он ответил: ему было стыдно. И слишком поздно. Но я… я убедил его, что им нужно встретиться. Он хочет всё объяснить Тэхёну.

Гук, думаю, ты тоже хочешь «поговорить» с Чхве Убином. Я — уж точно. Так что скажи мне — ты в деле?

— Юнги.

Чонгук, дочитав, медленно сжал письмо, а Сокджин пробормотал: — Какая подлость. Какое… низкое коварство. А Чонгук, прищурившись, тихо проговорил: — Да, Юнги. Я в деле.

***

Когда Намджун вновь вошёл в свою комнату, лёгкий ветерок, проскользнувший за ним сквозь дверь, донёс до его слуха ленивое покачивание ставень и — вместе с тем — почти неестественную тишину. И всё же та тишина таила в себе что-то неуловимо радостное. Он не сразу заметил, что Тэхён распростёрся на кровати столь непринуждённо, будто мир перестал тревожить его хоть сколько-нибудь. Его руки были раскинуты по сторонам, пальцы чуть шевелились, словно всё тело его пребывало в каком-то мягком, сладком забытьи. На губах играла улыбка — не дерзкая, не торжествующая, а та, что выдаёт человека совершенно счастливого, и потому — немного нелепого. — Вижу, день твой увенчался успехом, — произнёс Намджун, с добродушной насмешкой разглядывая брата. — Что ж, осведомлюсь прямо: ты признался в любви? Или — страшусь и подумать! — поцеловал? Тэхён, вместо того чтобы ответить со всей серьёзностью, присущей молодому человеку его положения, испустил визг, которого не потерпела бы ни одна уважающая себя гостиная, а затем, ловко перевернувшись, уселся на коленях и, сияя как солнечный зайчик, выпалил: — Он меня поцеловал! Но признался я первым. Такой поворот событий, должно быть, удивил бы кого угодно, но не Намджуна. Он захлопал глазами, словно впервые увидел брата. — Серьёзно? Это правда? — Самая настоящая! — заверил Тэхён с пылом. Намджун, не в силах сдерживать радость, шагнул вперёд и заключил брата в объятия, чем привёл того в ещё больший восторг. Они оба, позабыв о приличиях и осторожности, хохотали, как мальчишки, не стесняясь своей нежности — той самой, что в иных кругах называли бы излишеством, но в доме, где братья ценили друг друга выше, чем общественные укоры, она была не только допустима, но и желанна. — А как прошёл твой вечер? — осведомился Тэхён, когда они наконец выдохлись от хохота. Намджун порозовел. Он отвёл взгляд, и губы его дрогнули в улыбке. — Он поцеловал меня в щёку… и прикоснулся ко мне — рукой, без перчатки. — Ах, братец, — выдохнул Тэхён, — да ты буквально упал в объятия любви! И, немного помолчав, Намджун опустил голос: — А ещё… господин Ли дал своё благословение. На лице Тэхёна отразилась радость, чистая и неподдельная, как у человека, узнавшего о спасении любимого героя романа. Он вскочил, хлопнул в ладоши и даже подпрыгнул, будто намереваясь возвестить эту новость ближайшему дереву. — Это восхитительно! Господин Сокджин будет самым счастливым супругом во всей округе! Намджун улыбнулся — тем редким, тихим и полным благодарности выражением, что являлось скорее молитвой, чем жестом. Тэхён вновь посмотрел на брата — с улыбкой, но теперь уже нерешительной, почти печальной. Он будто собирался с духом. — Намджун-а, — наконец произнёс он, и голос его был тише, чем прежде. — Мне нужно рассказать тебе нечто важное. Намджун сразу насторожился. Он повернулся к брату, лицо его стало серьёзным, взгляд — мягким, внимательным. — Расскажи. Прошу. Что случилось? Тэхён чуть опустил глаза, будто тяжесть слов давила ему на плечи. — Это было... давно. Пять лет назад. Я должен был рассказать тебе ещё тогда. Но… — он сделал паузу. — Но тогда умер Сону. И я... я просто не мог. Не мог навалить на тебя ещё и свою боль. И с этими словами он начал свой рассказ — с той самой военной академии, где всё пахло табаком, железом и слишком ранней взрослостью. Он рассказал о Чхве Убине, блистательном, но холодном, о Кае — слишком влюбчивом, слишком юном, и о себе — доверчивом, открытом, неготовом к предательству. Он описал тот вечер в саду, слова «обесчестил» и «обвинён» звучали сдержанно, но за ними сквозила та боль, которую не могли унять ни годы, ни расстояние. Намджун не перебивал. Лишь смотрел на брата — с растущим ужасом и болью в глазах. — И ты всё это время хранил это в себе? — наконец прошептал он. — Один? Не спрашивая позволения, он заключил Тэхёна в объятия — крепкие, как щит, и тёплые, как обещание. — Прости меня, — выдохнул он, прижимая брата к себе. — Прости, что я не был рядом. Что не был тебе тем старшим братом, каким должен был быть. — Нет, — прошептал Тэхён, качая головой. — У тебя была своя боль. Я не виню тебя, Намджун-а. — Но и твоя не была меньше, — твёрдо ответил Намджун. — И она не должна была быть тобой понесена в одиночку. В голосе его дрожала не только грусть, но и что-то ещё — та самая братская любовь, которая не нуждается в громких словах, но звучит особенно ярко, когда тишина становится слишком полной. Глаза Тэхёна увлажнились. Но он улыбнулся. — Я рассказал обо всём Чонгуку. И… он мне поверил. — Конечно, поверил, — ответил Намджун, с такой уверенностью, будто речь шла о законах самой природы. — Он любит тебя. Тэхён тихо засмеялся — тем лёгким, влюблённым смехом, что звучит в груди, а не в голосе. Намджун тоже улыбнулся. И, немного помолчав, сказал уже тише, почти с мольбой: — Пообещай мне одно, брат. Не держи больше такие вещи в себе. Если что-то случится — говори мне. Я должен быть рядом. Я хочу быть рядом. Потому что я твой брат, и потому что ты мне дорог. Тэхён посмотрел на него с нежной благодарностью. — Обещаю. Он наклонился вперёд и заключил Намджуна в объятия уже сам — с тем доверием, которого ничем не заменишь, с тем облегчением, которое приходит лишь после прощения, и с той искренностью, что делает сердца ближе. И в этом объятии, в тишине, где осталась лишь пульсация вечернего света, обоим стало так легко, как бывает только после долгой разлуки — с теми, кого любишь и кто тебя действительно понимает. Намджун слегка отстранился, чтобы заглянуть в его лицо. В его глазах теперь было то, что редко появлялось — тяжёлое, решительное пламя. — Значит, этот Чхве Убин… он не только оклеветал тебя, но и сломал доверие, запятнал имя, лишил тебя покоя на долгие годы. Губы Намджуна сжались. — Его нужно проучить. За всё. И Чимина тоже — за то, что промолчал. За то, что не был рядом, когда ты в этом нуждался. Тэхён слегка вздрогнул, но тут же покачал головой. Он поднял взгляд, в котором светилась мягкость, удивительно зрелая для столь юного лица. — Нет, брат. Он взял руку Намджуна в свою, и голос его был ровен, спокоен, но — не менее твёрд. — Это всё в прошлом. Я не хочу мести. Ни бурной, ни сдержанной. Я не хочу тащить за собой тяжесть тех лет. Пусть они останутся тем, чем были — испытанием. Уроком. Пеплом, который уже не горит. Намджун молчал. А Тэхён улыбнулся, чуть грустно, но с тем светом в глазах, который говорит о победе — не над врагом, а над собственной болью. — Давай лучше сосредоточимся на будущем. Оно у нас… впервые по-настоящему светлое. Однако, на пути к счастью для нас обоих остаётся одно препятствие. Намджун вздохнул: — Дядя Юнхо. Имя сие было произнесено с таким уважением и опаской, с какими герои трагедий упоминали судьбу. — Это будет непросто, — признал Намджун. — Возможно, — кивнул Тэхён, — но… у меня есть идея, как склонить его в нашу пользу. Намджун посмотрел на него с опасением: — Надеюсь, ты не собираешься его… подкупать? — Что ты, — лукавая улыбка медленно расползлась на губах Тэхёна, — я лишь намерен его… разжалобить. И я знаю кто нам в этом поможет.