Гордость и предубеждение

Подвальное помещение местного управления, угрюмое и холодное, будто само время здесь остановилось, встречало новых гостей не молчанием — оно шептало. Шептало о давно забытых именах, о тех, кто когда-то пытался уйти, не заплатив за свои преступления. Посреди стены, прочно закованный в кандалы, сидел человек, который ещё недавно носил форму с горделивым видом. Теперь же — без мундира, с оторванным воротом, с растрёпанными волосами, он больше напоминал загнанного зверя. Однако в глазах его теплился огонь — не раскаяния, не страха, но презренного упрямства. Дверь отворилась. Первым вошёл Чонгук. Его лицо было холодно и бледно, как зимняя луна. Казалось, он излучал свет, но сейчас в этом свете плескалось пламя, что обжигало не хуже адского огня. Следом, чуть позади, в тени от проёма, шагнул Юнги. Он не издал ни звука, но тишина словно плотнее легла на плечи всем троим. — Сколько лет прошло, — начал Чонгук, неторопливо спускаясь в полутень. — А ты всё продолжаешь пытаться отравить жизнь Тэхёна. Убин поднял глаза. Губы его тронула жалкая попытка усмешки. — Вы весьма грубы, господа Чон. Разве это слова джентльмена? Юнги рассмеялся. Это был смех без радости, без души. Холодный, словно шаг по обледенелому пруду. — Ты не заслужил того, чтобы с тобой обращались вежливо, — бросил он, делая шаг вперёд. — Вот именно, — фыркнул Чонгук, наклоняя голову. — Мне интересно… ты хоть иногда вспоминаешь то, как Тэхён смотрел на тебя тогда? Как будто ты его убил? Нет? — Или то, как Чимин стыдился своей безысходности потому, что ты внушил ему страх, что его младшие останутся без хлеба? — добавил Юнги. — И всё потому, что ты решил поиграть в господа судьбы. — Ты проиграл, — усмехнулся Чонгук. Он остановился перед Убином и наклонился, заглядывая в его лицо. — Ты слышишь, как бьётся моё сердце? Убин молчал. Пот выступил у него на висках. — Оно стучит за него, — Чонгук ткнул пальцем в грудь. — За Тэхёна. За каждый его бессонный вечер после твоего предательства. За каждый взгляд, полный стыда, что ты в него всадил. — И за Чимина, — Юнги подошёл с другой стороны. — За своего друга, которого ты довёл до молчания. До ужаса. Убин тяжело выдохнул. Он не защищался — но и не раскаивался. Лишь глянул на них с видом побеждённого, у которого отняли даже гордость. — Я… я думал… — начал он, сипло, сдавленно, — я хотел, чтобы Кай имел лучшее. — И ты решил, что честь других — достойная плата? — голос Чонгука стал жестче, но в нём всё ещё звучала ясность — не гнев, но правда. Убин отвёл взгляд. — Я… не знал, что всё зайдёт так далеко… — пролепетал он. — Ты знал, — перебил Юнги, шагнув ближе. — Просто тебе было всё равно. Убин не ответил. — Как ты думаешь, братец, — лениво протянул Чонгук, взглянув на Юнги, — с чего бы начать? С рук? Или лучше с челюсти? — Я бы начал с гордости, — произнёс Юнги задумчиво. — Но так как она у него отсутствует, — он улыбнулся, — то, пожалуй, с челюсти будет уместнее. Первый удар пришёлся по челюсти. Резкий, быстрый. Кровь брызнула на камень, и Убин вскрикнул, больше от неожиданности, чем от боли. — Вот так, — сказал Чонгук, смахивая кровь с кулака. — Это за первое письмо, где ты выдумал обвинение. Он ударил снова. В живот. Рёбра. — Это за то, что Тэхён плакал, думая, что никто в него не верит. Чонгук склонился к нему: — Знаешь, что хуже, чем ненавидеть?Презрение. Он врезал — хладнокровно, точно, в висок. Убин завизжал. — Так жалобно скулит, — заметил Юнги, — как собака. — Даже собаки честнее, — фыркнул Чонгук. Он медленно снял перчатку, оголив костяшки пальцев, и ударил снова по его челюсти. И ещё. Кровь пошла по подбородку Убина. Он захрипел. Попытался отодвинуться, но кандалы удержали. — Тебе больно, да? — прошептал Чонгук. — Но не так больно, как ему. Не так больно, как было мне. Когда я узнал, как долго он хранил это в себе. Он поднял Убина за ворот и снова ударил — раз, другой — как будто выбивая всё то зло, что когда-то было затаено. — Надо ли напоминать тебе, что ты был трусом, шантажистом и предателем? Чонгук встряхнул его, заставляя смотреть в глаза. — Но самое мерзкое — ты был другом. И предал тех, кто считал тебя своим. И ты заплатишь за всё. Затем Чонгук выпрямился. Юнги медленно выдохнул и, бросив взгляд на брата, усмехнулся, почти лениво, с оттенком оскорблённого любопытства: — А тебе не кажется, Чонгук, что ты забрал всё веселье себе? Он склонил голову к плечу, делая шаг вперёд, как будто присматриваясь к разбитой игрушке. — Совсем нечестно, братец. Ты разве забыл, как в детстве мы делили всё пополам? Даже последнюю дольку карамели? Чонгук фыркнул, смахивая каплю крови со своего рукава. — Прошу, — сказал он, скрестив руки на груди. — Играй. Мне уже наскучила эта кукла. Убин харкнул кровью и приподнялся на локтях, ухмыляясь разбитыми губами. — За это… самоуправство вас самих засадят. Посмотрим, как вы запоёте, когда другие альфы будут делать с вами вещи похуже в камерах. Юнги, не меняя выражения лица, одним движением сапога толкнул его в грудь, прижимая обратно к земле. — Захлопнись, — прошипел он. — Или я засуну тебе в рот твою же ложь, словом в слово. Он надавил сильнее, с тем изысканным отвращением, с каким смахивают с камина пыль, которая там никогда не должна была осесть. — Никогда не любил громкие игрушки, — добавил он, тоном почти сонным, как будто это была просто скучная констатация. — Режут слух. Чонгук, облокотившись на колонну, наблюдал, как Юнги не спешно давит Убина к каменному полу. — Может, вырвем ему язык? — предложил он небрежно, будто обсуждая, какой чай подать к бисквиту. Убин зашипел. — Ты посмотри, — заметил Юнги. — Всё ещё дергается. Он навалился всем весом и ещё раз вдавил грудную клетку Убина сапогом. Тот застонал — сдавленно, жалко, но по-прежнему не умолкал. Чонгук снова подошёл к Убину. Его взгляд был странным — в нём горел не гнев, но что-то куда более опасное: удовлетворение. — Знаешь, — произнёс Чонгук почти ласково, — я бы тебя убил. Здесь. Сейчас. Быстро и чисто. Но это было бы слишком легкой участью для тебя. Он улыбнулся. Это была улыбка человека, который дошёл до края — и осознал, что этот край ему нравится. — Вы ненормальные, — прохрипел Убин. — … вся ваша семейка… безумцы. — О, да, — вздохнул Чонгук, не отрываясь от его глаз. — Но разве это не ты сделал нас такими? Он повернулся к Юнги: — Братец, хочешь — я отдам тебе и ухо? Хочешь — пальцы? Я щедрый сегодня. Юнги, всё ещё придавливая грудь Убина сапогом, хмыкнул: — Хм. Пожалуй, просто хорошенько отобью ему колени. Так, чтобы другие заключенные встретили его не как падшего офицера, а как ползущую тень его самого. — Ах, как поэтично, — ухмыльнулся Чонгук. И Юнги ударил. Раз. Другой. Сильнее. Больнее. Убин кричал. Громко. С надрывом. Будто изнутри вырывался тот страх, который он так долго сеял в других. — Кажется, хватит, — наконец хмыкнул Юнги. Они отошли, оставив Убина, разломленного, с трясущимися руками и безмерной пустотой в глазах. — Отправляйся в ад, — бросил через плечо Чонгук. — И молись, чтобы мы никогда не захотели поговорить с тобой ещё раз. Дверь закрылась. И мрак вновь сжал подвальное помещение в своей мертвенно-холодной хватке.

***

Воздух стал прохладнее, и с деревьев в переулке сыпались первые листья — медленные, почти ленивые в своём падении, как будто даже они чувствовали, что в этот день завершилось нечто важное. Юнги и Чонгук шли по мощёной дорожке, не глядя друг на друга. Некоторое время оба молчали. Не потому, что не было слов — а потому, что каждое слово теперь требовало осторожности. Словно тишина, завоёванная в том подвале, была чем-то священным. Чонгук первым нарушил молчание: — Думаешь, он раскаивается? Голос его был глухим. Ни раскаяния, ни сомнения в нём не было — только усталость. Юнги сунул руки в карманы и посмотрел на небо — бледно-синее, безоблачное, как выстиранное полотно. — Нет, — наконец произнёс он. — Но мы сделали так, чтобы он отныне жил с тем, что натворил. Юнги взглянул на брата: — А тебе стало хоть чуточку легче? Чонгук глубоко вдохнул и медленно выдохнул. — Да, — сказал он. — Будто гул, который долго стоял в голове, наконец затих. Я… я просто больше не хотел чувствовать себя беспомощным. Не хотел, чтобы Тэхён жил с болью, которая отравляла его душу долгие годы. Юнги хмыкнул: — Ты знаешь, он, похоже, всё уже простил. — Он простил. Но я — нет, — тихо ответил Чонгук. И оба снова замолчали. Но теперь — уже иначе. Спокойнее. В этом молчании было не отсутствие слов, а понимание. Спустя несколько шагов Юнги усмехнулся краешком губ: — Интересно, как Тэхён отреагирует, если узнает, что ты сделал с Убином? Чонгук усмехнулся: — Думаю, он будет в шоке. А потом… поцелует за то, что я защищаю его честь. Юнги прищурился: — А мой, наверное, скажет: «Он этого не стоил, господин Чон!» — и … обнимет. А потом скажет: «Спасибо». Они оба тихо рассмеялись. — Гук, — вдруг сказал Юнги, — Твой последний удар был хорош. — Твой тоже, — ответил Чонгук с коротким кивком. Юнги протянул руку, и Чонгук хлопнул по ней ладонью, как военные на прощание перед боем. — Пошли, — сказал Юнги, тронув его за плечо. — Нас ждут двое альф. Красивых. Упрямых. В глазах, которых хочется раствориться до конца жизни. Чонгук улыбнувшись, зашагал рядом с ним. И они пошли — в закат, где вдалеке уже ждало тепло вечернего света, и те, ради кого всё это было. Ради кого стоило сражаться.

***

Чонгук и Юнги, свернув с главной аллеи, шли привычным шагом, всё ещё молча переваривая то, что осталось позади в холодном подвале. Они только собирались свернуть к парку, где должны были ждать Тэхён и Чимин, как вдруг услышали сдержанное, но уверенное: — Господа Чон. Оба остановились и, обернувшись, почти синхронно вытянулись в лёгкой военной рефлексии — ибо перед ними стоял не кто иной, как сам полковник Хан в своём безупречном мундире. — Полковник, — первым поздоровался Юнги, чуть склонив голову. — Мы не ожидали вас увидеть. — Позвольте поблагодарить вас за… тот шанс, который вы нам предоставили, — промолвил Чонгук. — Мы, смею уверить, воспользовались им в полной мере. — О, в этом у меня и сомнений не было, — заметил полковник. — Судя по тому, как Чхве Убин выглядел, когда его выводили, вы продемонстрировали… убедительные аргументы. Юнги усмехнулся: — Устные и не только. — Превосходно, — кивнул полковник, — справедливость должна иногда ощущаться на собственных рёбрах. А теперь… к сути. Он взглянул на обоих молодых мужчин. — У меня к вам просьба. Братья переглянулись.

***

Парк встречал их легким шорохом листвы, еле уловимым ароматом сухой травы и плывущим над аллеями теплым закатным светом, что ложился на лица, как благословение. Тэхён и Чимин, сидевшие на скамье, подняли головы. — Где вы были? — спросил Тэхён, и в голосе его прозвучала лёгкая укоризна, почти жалобная, как у человека, что, хоть и понимает, но всё же скучал. — Мы задержались, — ответил Чонгук. — А потом нас перехватил полковник. Он… попросил об одной услуге. — Главное, что вы наконец вернулись, — хмыкнул Чимин и шагнул к Юнги. — Прогуляемся? Юнги кивнул. И, когда они пошли в сторону живой изгороди, разговор их, едва слышный, окутался мягкой тишиной. Чонгук задержался взглядом на их силуэтах, но в следующий миг рядом оказался Тэхён — тихо, будто бы материализовавшись из закатного света. Он подошёл близко и, не говоря ни слова, взял Чонгука за руки. Перчатки — добротные, кожаные, тёмные — скрывали следы недавнего безмолвного сражения, но Тэхён, не торопясь, начал снимать их, один за другим. Чонгук не сопротивлялся. Только смотрел — молча, спокойно, с лёгкой тенью боли в глубине глаз. Когда перчатки легли в траву, Тэхён обхватил его ладони и медленно повернул их вверх. Костяшки были сбиты до мяса. Покрасневшие, потрескавшиеся, едва начавшие затягиваться. Следы ярости, следы правды. Тэхён не произнёс ни слова. Его губы — тёплые, любящие — коснулись каждой ранки. Он целовал их, будто зашептывал заклинания: по одной, по другой, медленно, бережно, как будто пытался вернуть тому, кто дрался, чувство, что его руки достойны прикосновения. Затем Тэхён поцеловал ладони и приложил их к своим щекам, как будто впитывал в себя их жар и правду. И поднял взгляд. Чонгук смотрел на него. Он уже знал. Тэхён понял — всё. Где они были. С кем говорили. Как «говорили». И почему. Чонгук мягко провёл пальцами по щекам Тэхёна — нежно, словно боялся нарушить этот момент — и прошептал: — Я никому не позволю довести тебя до слёз, моя любовь. Тэхён тихо выдохнул. Его ресницы дрогнули, и одна, единственная слезинка скользнула по щеке — прозрачная, как хрусталь, и лёгкая, как прощение. — А если это будешь ты? Чонгук склонился ближе. Его губы коснулись этой слезинки, прежде чем она успела упасть, и он прошептал прямо в шелестящий локон у виска: — Тогда мне придётся всадить меч себе в сердце. Тэхён коротко усмехнулся — хрипло, дрожащим дыханием, как человек, которому в горле мешает не боль, а слишком сильное чувство. — Это уже чересчур, — сказал он. — Достаточно просто поцеловать меня, любимый. Чонгук улыбнулся и поцеловал. Медленно. С благодарностью. С утешением. Покрасневшие костяшки, ещё совсем недавно запятнанные в крови, теперь утопали в мягких, шелковистых волосах любимого. Пальцы зарылись в них, словно ища корни земли, в которой расцвела его жизнь. А губы Тэхёна отвечали — трепетно, горячо, точно зная, что этот поцелуй — уже не просто прикосновение, но обещание: неважно, что было, теперь мы — здесь. Вместе. И каждый поцелуй говорил: «Я с тобой». И каждый вздох отвечал: «Навсегда».