Гордость и предубеждение

Когда вечерние лучи вновь коснулись окон поместья Чон, две пары — две истории, ставшие единым дыханием — неспешно вернулись со своих прогулок. Крыльцо старинного дома сияло в закатном свете, и казалось, будто само небо благословляло возвращение влюблённых. Хосок, заметив первых вошедших в холл Намджуна и Сокджина, восторженно воскликнул: — О, Юнги, смотри — у него кольцо! — И не у него одного, — прошептал Юнги, кивая в сторону Чонгука, что появился следом, держась за руку Тэхёна, будто эта ладонь была компасом его сердца. Минхо, поднявшись со своего кресла, первым подался вперёд. Его глаза расширились, когда он увидел кольца, сверкающие на пальцах старших сыновей. — Ну наконец-то! — воскликнул он, и голос его звенел от радости. Кибом подошёл к ним, и, не говоря ни слова, заключил Сокджина в объятия. А затем, отступив, сделал то же самое с Намджуном, с тем выражением лица, в котором читалось всё: признание, одобрение и глубокая нежность. — Добро пожаловать в семью, господин Ким, — с лёгкой ироничной торжественностью произнёс он. — Или, может быть, уже следует говорить: сын мой? Намджун вспыхнул, как мальчик, впервые оказавшийся в кругу родных чувств, и пробормотал: — Для меня… это честь. И счастье. Тем временем Хосок с заговорщической улыбкой подскочил к Чонгуку: — Господин Ким Чонгук, — сказал он, нарочито почтительным тоном, — разве вы не думаете, что стоило бы теперь подавать утренний чай в перчатках? Так приличествует молодому супругу в доме с титулом. — Ах, как блистает этот сапфир на пальце! — добавил Юнги, не скрывая веселья. — Почти как румянец на щеках! — Хватит! — воскликнул Чонгук, не зная, смеяться ли или спрятаться за ближайшую штору. — Я не выношу вас двоих. — Это ложь, — возразил Хосок, обнимая его за плечи. — Ты обожаешь нас. Сокджин, слушая всё это, пытался сохранить невозмутимость, но каждый раз, как взгляд его встречался с глазами Намджуна, губы сами собой растягивались в улыбке, столь тёплой и светлой, что даже стены старинного дома казались моложе. Тэхён, стоявший чуть в стороне, наблюдал за происходящим с мягким восторгом — и только тогда, когда Минхо подошёл к нему и крепко обнял, он чуть опешил. — И вы, господин Ким, — сказал Минхо с прищуром, — теперь тоже наш. Хотите вы того или нет. У меня четверо сыновей-омег, а теперь — ещё и двое сыновей-альф. — Я знал, что этим двоим суждено стать частью нашей семьи ещё с того бала у Паков, — вставил Кибом, присоединяясь к объятиям. Тэхён, немного растерянный, но ослепительно счастливый, пробормотал: — Я… я так счастлив. Честно говоря, и представить не мог, что это — возможно. — Всё, что рождено из любви, возможно, — с лёгкой строгостью заметил Минхо. — Даже семейство из четырёх сыновей и двух зятьёв, что вечно спорят, кто в доме главный. — Очевидно, я, — сказал Юнги с невозмутимостью и рассадил всех в гостиной, словно командуя парадом. Вечер затянулся. За чаем и бисквитами разговоры не смолкали: обсуждали свадьбы, гостей, даты, ткани, приглашения. И в каждом слове — звучала радость. Без налёта формальностей, без груза обязанностей. Только любовь, только трепет, только предвкушение новой главы. А среди всей этой суеты, смеха и добродушных подначек, четыре юных сердца, совсем недавно отдавших друг другу обещания — стояли рядом. Рука в руке. Взгляд к взгляду. И то сияние на их лицах, что не могло быть ни от света ламп, ни от украшений — только от того, что любовь наконец нашла дом.

***

На следующее утро, столь ясное, что даже чайки казались особенно разговорчивыми, к поместью Чонов подкатила изящная карета. Из неё первыми вышли Намджун с Джугёном — мальчик, как всегда, держал спинку прямой, подбородок чуть приподнятым, а взгляд внимательным, будто намеревался произвести впечатление не только на хозяев дома, но и на саму судьбу. Последним из кареты появился Ким Юнхо — сдержанный, безупречно вежливый, но, к удивлению Минхо и Кибома, не такой надменный как прежде. Он поприветствовал хозяев с тем тоном, в котором слышалась и учтивость, и искреннее уважение, — и даже Кибом, поначалу поджавший губы с видом «ну, посмотрим», уже спустя пять минут оживлённо беседовал с ним о виноградниках в Ханыле. — Если вы продолжите в том же духе, господин Ким, — шутливо заметил Минхо, — боюсь, мы будем вынуждены называть вас по по имени, сват, а это звучит уже почти как титул. Юнхо едва заметно улыбнулся: — Я готов нести этот титул с честью, если он будет означать мир между нашими семьями. Внутри же, в гостиной, куда слуги уже поспешили подать чай и печенье с цветочным мёдом, происходило нечто куда более важное. Джугён, как магнит, притянул к себе внимание братьев Чон, Сокджина и особенно — Хосока. — Какой же вы галантный молодой человек, — восхищённо воскликнул Хосок, когда Джугён, не моргнув, отвёл для него стул и предложил сесть. — Мои братья не подавали мне стул даже на собственных именинах! — Возможно, господин Чон, у вас просто не было столь очаровательного племянника, — заметил Джугён с кроткой улыбкой, и Хосок, рассмеявшись, чуть не пролил чай. Сокджин же, сидевший на софе, заметил, как малыш то и дело бросает на него взгляды — серьёзные, но какие-то ласковые, будто он решал, можно ли ему… подойти ближе. Джин протянул ему руку: — Иди ко мне, Джугён-а. Джугён не заставил себя уговаривать. Он подошёл, вложил свою ладошку в руку Сокджина и устроился у него на коленях, как делал это множество раз до того — и всё же в этот раз… что-то было иначе. — Вы очень удобный, господин Сокджин, — с довольным видом сообщил он. — И пахнете розами. — Это, вероятно, новый одеколон… — пробормотал Джин, пытаясь не расплакаться от умиления. Он поглаживал Джугёна по макушке, поправлял спадающую прядку, а малыш тем временем устроился уютно, как котёнок, и внимательно следил за разговором. И всё же что-то звенело в воздухе — новое, глубокое, как шаг через порог. — А где дядя Гукки? — вдруг спросил он, оглядываясь по сторонам. Сокджин моргнул, не сразу понимая, о ком идет речь, но потом, уловив, засмеялся: — Ах, дядя Гукки... Сегодня он занят важным делом. — И дядя Юнги тоже, — заговорщицки вставил Хосок, наклоняясь к Джугёну. — Это ещё один наш брат. Серьёзный и ворчливый, но мы его всё равно любим. Джугён кивнул — важно, с достоинством. И вдруг, совсем не по теме, тихо пробормотал: — Я тоже хочу братика. Сокджин на мгновение остолбенел. Рука его замерла на макушке Джугёна. В комнате наступила тишина, слишком хрупкая, чтобы быть случайной. — Можно мне младшего братика?.. — повторил Джугён ещё тише, и, после короткой паузы, робко добавил, уткнувшись в грудь Сокджина: — …папа? Сокджин покраснел. Затем он крепко прижал Джугёна к себе и выдохнул: — Мы с отцом подумаем над этим, хорошо.. сынок? И Джугён, не испугавшись, обнял его в ответ — всей душой, всем телом, всем доверием, которое только может уместиться в маленьком, но очень сильном сердце. — Хорошо, — ответил Джугён, уткнувшись ему в шею и уже с улыбкой добавил: — папа.

***

Зелень тонула в вечернем золоте, а воздух был наполнен еле уловимым ароматом цветущей акации и тем особым безветрием, какое предшествует долгожданному разговору. На одной из скамей парка, под навесом плакучего ясеня, сидели двое — Чонгук и Тэхён. Их руки были сцеплены, как корни двух деревьев, чьи жизни навеки сплелись. Тэхён не сводил глаз с дорожки, по которой должен был прийти… тот самый человек. А Чонгук, слегка наклонившись, мягко промолвил: — Всё пройдет хорошо, любимый. Он сжал его пальцы, и Тэхён в ответ, не говоря ни слова, приподнял руку Чонгука к губам и поцеловал костяшки — так нежно, как если бы в этом жесте заключалась вся его молитва. Засмущавшись, Чонгук отвёл взгляд: — Не делайте так. Я тогда совсем забываю, что хотел сказать… — Ничего не могу с собой поделать, — с тёплой улыбкой проговорил Тэхён. — Вас так и хочется продолжать целовать. Чонгук шлепнул его по плечу, вызвав смешок у Тэхёна, но затем вдруг стал серьёзнее и кивнул в сторону изгиба аллеи. — Когда Юнги подойдёт с господином Мином… я кое-куда отлучусь с братом. У нас с ним есть одно… дело. Тэхён приподнял брови. — Какое? Чонгук нежно погладил его по щеке, поцеловал в висок и прошептал: — Нужно как следует попрощаться с одним старым знакомым. Он скоро отправится в дальние края. Тэхён мягко улыбнулся, пусть в глазах его и блеснуло волнение: — Хорошо, я буду ждать вашего возвращения, любовь моя. И в тот самый момент, как он это произнёс, его улыбка застыла. По дорожке к ним приближались два силуэта: один — уверенный, сдержанный, как и подобает одному из сыновей семейства Чон, — Юнги. Второй же шёл с явной неуверенностью в шаге, словно с каждым приближением к лавочке с Тэхёном в груди его росла буря. Мин Чимин. Юнги сжал плечо Чимина, задержав взгляд — не строгий, не холодный, но тяжёлый, как взгляд того, кто видел много и знает цену молчания. Юнги и Чонгук удалились, оставив их вдвоём. Парк стал немым свидетелем. Тэхён встал. Его руки были спокойно сложены за спиной, но по их напряжению было видно: покой был только внешним. Чимин стоял напротив — чуть поодаль, словно не смел подойти ближе, словно боялся, что шаг вперёд разрушит всё. — Тэ, — проговорил он наконец. Голос его звучал хрипло, будто за годы мольбы застряли в горле. — Я… не знаю, как ты нашёл в себе силу согласиться на эту встречу. Тэхён молчал. Он смотрел прямо на Чимина. Не с обидой. Не с презрением. Но с той болезненной прямотой, с которой смотрят лишь тогда, когда сердце уже однажды было разбито — и теперь выжидает: стоит ли снова открыться? — Я должен был… давно должен был тебе всё рассказать, — выдохнул Чимин, и его плечи дрогнули. — Я молчал не потому, что поверил Убину. Я знал, Тэ. Я… я знал, что ты не мог. Он проглотил слёзы. — Но я испугался. Он… шантажировал меня. Как ты, наверное, помнишь, я… отсылал стипендию братьям. Нарушал устав. Если бы это вскрылось — меня исключили бы, и Убин грозился, что всем расскажет. Чимин закрыл глаза. — Я был трусом. Я знал, что тебя рвёт на части. И я смотрел в землю, потому что не мог смотреть тебе в глаза. Он чуть покачнулся на месте. В его голосе не было драматичности — была только правда. Простая, обнажённая, как слеза на ладони. — Я не заслуживаю того, чтобы ты простил меня, Тэ. Но.. Мне правда.. Очень жаль. Прости. Прости меня. Тэхён долго не говорил ни слова. Он смотрел на Чимина, и в глазах его читалось многое: боль. Но и жалость. И тоска. И — надежда. Он подошёл ближе. — Знаешь, — прошептал Тэхён, — твой взгляд тогда… он причинил больше боли, чем обвинение Убина. Потому что ты был моим братом по сердцу. Чимин опустил голову. — Я не заслуживаю твоего прощения… — повторил Чимин. Горькие слёзы капали на землю. — Нет, заслуживаешь, — перебил Тэхён. — Ты не причинил зла из подлости. Ты был мальчишкой, напуганным до дрожи. И я был… тоже. Он подошел ближе к Чимину. — Я прощаю тебя, Чимин. Всем сердцем. Я правда прощаю. Чимин бросился к нему и вцепился в его плечи, как тонущий хватается за плот. Он рыдал — громко, хрипло, с тем отчаянием, какое бывает, когда наконец позволяешь себе отпустить боль. Тэхён обнял его в ответ — крепко, с отчаянной теплотой. Как будто возвращал себе что-то, потерянное, но такое родное. — Прости… — выдавил Чимин. — Прости меня, Тэ. — Я тебя уже простил, — выдохнул Тэхён. — Всё в прошлом. Слёзы, что прежде были сдерживаемы годами вины, постепенно высохли на щеках Чимина, но глаза его всё ещё оставались влажными. Теперь в них — не отчаяние, а новая тишина. Та, что приходит после великой бури. Он отстранился от Тэхёна, но их плечи всё ещё соприкасались. Обе ладони Чимина лежали в его, словно он всё ещё не до конца верил, что близкий друг, потерянный и обретённый вновь, действительно простил его. — Я клянусь, — прошептал он, — что больше никогда… никогда не отвернусь от тебя, Тэ. Ни перед страхом, ни перед последствиями. Ты всегда будешь тем, за кого я встану первым. До последнего дыхания. Тэхён молча сжал его ладони. И этого оказалось достаточно. — Я верю тебе, — тихо сказал он. — Потому что сердце помнит не только боль… но и то, с кем оно когда-то смеялось. Они молчали. Тишина между ними уже не звенела болью. Она дышала — тёплая и обнадёживающая. — Знаешь, — начал Чимин, чуть улыбнувшись, — я рад… рад, что ты нашёл свою любовь. Настоящую. Ту, о которой всегда мечтал. Тэхён повернулся к нему — и в его взгляде снова зажглось то мягкое, что с годами не тускнеет. — Помнишь, я тогда, в академии, говорил тебе, что не хочу брак по расчёту? Что мечтаю… встретить омегу своей мечты. Чтобы была любовь. Настоящая. — Помню, — с лёгкой грустью улыбнулся Чимин. — Так вот, — тихо проговорил Тэхён, — я встретил его. Это Чонгук. Он — моя мечта. И моя реальность. Моё всё. На лице Чимина светилось настоящее тепло. — Ты заслужил такую любовь, Тэ. И я рад, что именно он стал твоим избранником. На мгновение повисла пауза, и затем Тэхён, лукаво прищурившись, спросил: — А ты, часом, не позарился на одного из братьев Чонгука? Щёки Чимина тут же запылали. — Я?.. — Он отвёл взгляд, но не слишком уверенно. — Может быть. Это… не просто увлечение. Тэхён повернулся к нему, подталкивая плечом: — Говори как есть. Чимин опустил глаза и чуть слышно произнёс: — Юнги… он моя муза. С первого взгляда. Он... музыка в моей голове. Мой покой. Моё безумие. Тэхён засмеялся, но смех его был тёплым: — То есть ты любишь его? — Да, — кивнул Чимин, — люблю. — И когда планируешь делать предложение? Чимин вздохнул, и в этом выдохе — всё его смятение: — Я не хочу тащить его за собой, пока я офицер с пустыми карманами. Хочу восстановить имение Минов, хоть что-то вернуть. Не хочу быть просто влюблённым юнцом. Я хочу быть мужем, достойным его. Тэхён задумчиво кивнул. А потом — неожиданно твёрдо сказал: — Я помогу тебе. — Ни за что! — вспыхнул Чимин. — Я не приму твоих денег, Тэ! Не могу. — Почему? Из-за гордости? — голос Тэхёна стал резче. — Чимин, а если он выйдет за кого-то другого, пока ты будешь стараться « быть достойным»? Чимин закусил губу. — А если он подумает, что я просто хочу купить его любовь? Что я навязываюсь? — Юнги? — Тэхён хмыкнул. — Этот человек выглядит так, будто скорее откусит тебе палец, чем позволит себе жалость. Чимин молча смотрел то на траву, то на свои ладони, то в землю — и всё же в сердце своём уже знал, что сопротивление бесполезно. — Хорошо, — наконец прошептал он. — Но только в долг. И только потому, что… мне страшно его потерять. Тэхён, улыбнувшись, хлопнул его по плечу: — Вот и договорились. Я помогу тебе. И ты сделаешь предложение, достойное стихов. — Я не поэт, — пробормотал Чимин. — Тогда найми одного. Главное — скажи это сердцем. А всё остальное — лишь ноты. И оба засмеялись. Слёзы ещё блестели на ресницах, но теперь это были слёзы освобождения. Между двумя молодыми мужчинами, прошедшими через прощение и возвращение, теперь воцарилось тёплое молчание. Оно было не тягостным, но умиротворяющим — тем редким молчанием, в котором сердце отдыхает после долгой бури. Ветер шевелил листву платана над их головами, а птицы вдалеке, словно невидимый хор, мягко напевали напоследок вечернюю мелодию. Тэхён задумчиво перевёл взгляд на пустую тропинку, по которой недавно прошли Чонгук и Юнги. — А ты не знаешь, — с нарочитой ленцой начал он, — куда это наши дорогие избранники упорхнули, оставив нас, бедных и покинутых, как пыльных героев романса? Чимин усмехнулся: — Юнги сказал лишь то, что надо с кем-то потолковать. А когда Юнги не даёт подробностей — значит, либо это очень серьёзно, либо крайне опасно, либо... просто скучно. Тэхён хмыкнул, но в глазах его промелькнула тень раздумья. — Чонгук тоже что-то подобное сказал. Мол, им с Юнги нужно попрощаться с одним… старым знакомым. Кто скоро уезжает в дальние края. — Может, это кто-то из их друзей? — предположил Чимин, небрежно дёрнув плечом. Тэхён, всё ещё глядя в сторону, где скрылись их возлюбленные, прищурился и с лёгким, почти детским капризом пробормотал: — Хм… ну если они вдвоём оставили нас, бедных альф, чтобы попрощаться с этим загадочным человеком, значит, он должен быть им очень дорог. Прямо… очень. Чимин повернулся к нему, изогнув бровь: — Да ты что… — протянул он с улыбкой. — Неужели я слышу в вашем голосе ревность, господин Ким? — Ах! — воскликнул Тэхён, картинно хватаясь за грудь. — Вы всё ещё ведётесь на моё обиженное лицо! Мне ли, актёру столь многих страстей, не знать, как изобразить душевную муку? Он бросил на Чимина быстрый взгляд из-под ресниц — взгляд, полный насмешки и лукавства. — Конечно, я шучу, — добавил он, уже мягче. — Я доверяю Чонгуку. — Ну хоть кто-то из нас вырос, — поддел Чимин, толкнув его в плечо. — А то я помню, как ты в академии ревновал меня к библиотекарю. — Потому что ты назвал его своим самым близким другом! — воскликнул Тэхён с возмущённой живостью. Оба расхохотались — и смех их был не просто радостным, а исцеляющим. Таким смеются лишь те, кто много вынес и много понял. И пока они продолжали поддразнивать друг друга, в их голосах слышалось нечто большее, чем шутка. Это была дружба, пережившая предательство, и потому ставшая крепче. — Всё-таки я скучал по тебе, — признался Тэхён. — И я по тебе, — тихо ответил Чимин. И, на какое-то мгновение, вечер стал совсем тёплым. Словно сама весна присела рядом с ними на скамью.