Гордость и предубеждение

Когда первые лучи солнца проскользнули сквозь занавески, комната уже дышала тёплым спокойствием — тем, что бывает только в пространстве, где две души провели ночь, сплетённые воедино. Как затихший вальс, в котором всё ещё слышится эхо чувств. Сокджин лежал, слегка прижавшись щекой к подушке, волосы чуть растрепались, губы были едва тронуты розовым. Его плечо едва выглядывало из-под простыни. Дыхание — ровное, тёплое, с сонным выдохом на каждом третьем вздохе. Намджун проснулся первым. Он не двигался — просто лежал и смотрел. На то, как утренний свет ложится на нос Сокджина. На то, как ресницы отбрасывают крошечную тень на его щёку. На то, как его рука, всё ещё лежащая на груди Намджуна, будто заявляет: «это сердце бьётся для меня». Он наклонился чуть ближе и, не касаясь, прошептал: — Доброе утро, любимый. Сокджин тихо пошевелился, не открывая глаз, и с чуть хрипловатым смешком пробормотал: — Уже утро? А я только-только… уснул. — Ты спал меньше трёх часов, — сказал Намджун с улыбкой. — Что неудивительно, учитывая, сколько раз ты просил меня… — Намджун! — простонал Джин, уткнувшись в его грудь. — Если ты сейчас это произнесёшь — я исчезну из этой комнаты. — А если я скажу, что ты был прекрасен? — шепнул он, целуя макушку. — Что я никогда не знал, что любовь может быть такой… нежной? Что в тебе — всё, чего я искал, даже сам не зная, что ищу? Сокджин открыл один глаз. Затем второй. Смотрел, серьёзно и долго, и, наконец, медленно улыбнулся. — Тогда, пожалуй, я останусь. Какое-то время они лежали молча. Пальцы скользили по спине, плечам, щекам. Потом, с ленивым вздохом, Джин сел в кровати, подтянув одеяло к груди. Его волосы были растрёпаны. Он потянулся к чайной посуде, стоявшей на столике рядом — и в этот момент заметил маленькую записку с аккуратным детским почерком.

Не забудьте поцеловать друг друга, чтобы начать свой первый день счастливо!

— Джугён

Сокджин засмеялся сквозь вдох. — Джугён… он самый чудесный малыш на свете. Намджун прочитав записку, усмехнулся. А потом, медленно, повернулся и поцеловал мужа в губы — мягко, с благодарностью, с улыбкой. Сокджин с тихим смехом поцеловал его в ответ.

***

Когда Сокджин и Намджун вместе спустились по широкой лестнице в утреннюю столовую, первый луч солнца уже падал на полированные до зеркального блеска доски пола. Слуги при их приближении встали с лёгким поклоном. Один из них, особенно юный, с румянцем на щеках, пробормотал почтительно: — Доброе утро… господа Ким. Сокджин на миг замер. Он всегда знал, что это произойдёт — что наступит день, когда его будут так называть. И всё же от этих слов сердце дрогнуло, будто на мгновение услышало: «Вы теперь дома». — Доброе утро, — ответил он мягко, с улыбкой, и в этот миг в его голосе прозвучала новая нота. Уверенность, которой прежде не было. Уверенность того, кто не просто стал частью дома — но стал его сердцем. В следующую секунду послышались быстрые шаги. И прежде чем кто-либо успел что-то сказать, в комнату вбежал Джугён. В кремовой рубашке, с торчащей во все стороны чёлкой — будто выскочил прямо из сна, — он не замедлил ни на миг. Обогнув кресло, Джугён сбил с дороги расставленные тапочки и с радостным визгом бросился прямо к Сокджину: — Пааапа-а-а! И врезался в него со всей силой пятилетнего восторга, обхватив руками его талию и прижавшись лбом к животу. Его голос был звонкий, тёплый, как весенний ручеёк: — Я уже успел соскучиться! Я ждал с самого рассвета! А ещё я вам записку оставил! А я теперь могу звать вас папа при всех, да? Всегда-всегда? Сокджин едва сдержался, чтобы не упасть на колени прямо там, среди восторженного лепета. Он обнял Джугёна и закрыв глаза, промолвил: — Да, солнышко. Всегда-всегда. — Ура-а-а, — протянул Джугён и потёрся носом о грудь Сокджина, как делают котята. — Я знал, что это будет самый лучший день. Потому что теперь вы оба мои. Отец и папа! И я буду вам приносить чай, и рисовать открытки, и гладить вас по голове, когда вы будете грустные. — Мы не будем грустные, — пообещал Сокджин, поцеловав его в макушку. — Потому что с тобой рядом невозможно грустить. — Ага, — довольно пробормотал Джугён, всё ещё не отпуская его. — Потому что я весёлый. И пушистый. И я пахну абрикосами. — Это правда, — раздался голос Намджуна, звучащий чуть ниже, глубже, но невероятно мягко. Он стоял у входа, опираясь о дверной косяк, и смотрел на них обоих так, будто смотрел на самое ценное, что ему довелось когда-либо держать в жизни В его взгляде — вся нежность мира, вся тишина счастья, вся благодарность, которую он не мог выразить словами. Он сделал шаг вперёд, подошёл к ним и, не говоря ни слова, обнял обоих — Сокджина и Джугёна — вместе. Просто взял их в охапку, прижал, прижавшись лбом к Сокджину и затылком к волосам сына. — Я… не знал, — сказал он тихо, почти шепотом, — что можно быть настолько счастливым. — А теперь знаешь, — прошептал Джугён, пихнув его в бок. Сокджин рассмеялся. А за окнами птицы продолжали петь. И на столе ждал тёплый чай. А сердце, наконец, не боялось стучать слишком громко — потому что знало: его услышат, поймут и будут рядом.

***

Солнце мягко струилось сквозь шторы, играя бликами на полированном дереве стола. В гостиной, среди ароматов чая, мёда и пирожков с розовым вареньем, царило весёлое возбуждение. Сокджин, свежий, счастливый, с чуть заметным блеском в глазах и особенно сияющей кожей, только что снял перчатки и опустился в кресло с видом человека, который вернулся в свой первый родной дом — уже под другой фамилией. — Итак, — сказал Чонгук, прижав к губам фарфоровую чашку, — господин Ким Сокджин, расскажите нам, каково это: просыпаться в одной постели с философом, художником и по совместительству вашим мужем? — О, да, — подхватил Хосок, усаживаясь рядом. — Каково это — быть законной музой человека, который может описать твою лодыжку тридцатью эпитетами и всё равно не удовлетвориться? Юнги, не участвовавший в словесной перепалке, просто отложил газету, скрестил ноги и с ленивым, но внимательным видом посмотрел на старшего брата. Сокджин, улыбаясь сдержанно — но с той самой теплой, распускающейся изнутри улыбкой — опустил взгляд в чашку и тихо произнёс: — Это... замечательно. Странно. Волнующе. И иногда — невероятно трогательно. — Трогательно? — переспросил Чонгук. — Намджун... трогательный? — Более чем, — кивнул Сокджин, и румянец, предательски, расползся по щекам. — Он... он берёт меня за руку, даже когда мы просто идём по саду. Он подаёт мне чай так, будто это важнейшая церемония в его жизни. Он... Джин замолчал, прикусив губу. Юнги хмыкнул: — Он? Сокджин откинулся в кресле, с лёгким смехом: — Он гладит мне волосы, пока я читаю. Целует в плечо, если думает, что я уже сплю. И шепчет всякие... нелепые слова, думая, что я их не слышу. — Какие? — тут же хором прозвучало с трёх сторон. Сокджин прикрыл лицо ладонью. — Ну… например: «мой рассвет», «мой прекрасный июнь», «мой завтрак с мёдом и сливками». Чонгук захохотал, хлопая себя по колену. — Ох, мой бедный желудок, — простонал он. — Я и так уже объелся сладкого! — А я — нет, — мечтательно выдохнул Хосок. — Почему моё утро никто не называет сливочным? Юнги бросил на него ехидный взгляд: — Потому что твоё утро — это скорее пирог с острым перцем. — Ну извините! — обиженно воскликнул Хосок. — Мой острый перец кому-то, между прочим, пришёлся по вкусу! Чонгук склонил голову набок: — Но, Джин-ни, а в остальном? Супружеская жизнь. Уют. Быт. Как оно? Сокджин улыбнулся чуть мягче: — Это... как долгожданный выдох. Когда ты не обязан быть никем, кроме себя. Когда тебя зовут по имени так, что каждое его звучание — как прикосновение. Когда вечером ты не боишься молчать — потому что тебя понимают даже в тишине. — Прекрати, — простонал Хосок, пряча лицо в подушку. — Я сейчас расплачусь и сбегу замуж. Хочу, чтобы полковник пришёл и унёс меня, как героя, в свет заката! И чтобы по дороге шептал: «Мой ты чудесный хоровод солнечных зайчиков»! Братья рассмеялись. Юнги добавил: — А если серьёзно, Джин, ты выглядишь очень счастливым. Сокджин опустил взгляд. Улыбка осталась — уже не игривая, не братская, а глубокая, настоящая. Такая, что даже Юнги, сдержанный, чуть прищурился от её света. — Я счастлив, — просто ответил он. — Каждый день. Даже когда у нас спор из-за того, как правильно держать кружку. Даже когда он забывает одеться потеплее, а я ворчу. Всё равно… счастье не исчезает. Оно просто... становится тише, как тёплый плед. Братья вдруг почувствовали, что наблюдают не просто за рассказом. А за тем, как раскрывается сердце. Солнце мягко скользило по полу, а чай в чашках уже слегка остыл — однако ни один из братьев не спешил отставлять чашку. Настроение было лёгким, ленивым и по-семейному тёплым. — Раз теперь наш Джин-ни познал все радости супружеской жизни, — вздохнул Хосок, накручивая прядь волос на палец, — следующим под венец у нас идёт наш милый Чонгук-ки? Он глянул на Чонгука, который смущённо поднял глаза от пирожка. — Кое-кто смутился, — усмехнулся Юнги. — Ну конечно, — фыркнул Хосок. — Он краснеет при одном упоминании имени «Тэхён». Чонгук уставился на него: — Я… не… краснею. — Уже, — вставил Юнги невинным тоном. — Но в день свадьбы, боюсь, придётся заготовить веер. — Не слушай их, — пожал плечами Сокджин. — Лучше расскажи, что вы решили с Тэхёном? Чонгук улыбнулся: — Мы решили поселиться в родовом доме Кимов в Тэгу. Сейчас Тэхён его обустраивает. А после свадьбы… уедем туда. Он уже всё распланировал. Даже веранду перекрасил. — Всё-таки он настоящий эстет, — отметил Юнги, поднося чашку ко рту. — Полагаю, все стены теперь цвета утреннего абрикоса? — Почти. Один кабинет — цвета «чайной луны». Он так и сказал. Сокджин засмеялся: — Ах, любовь. Когда кто-то строит тебе дом, называя оттенки в честь напитков. — Нам бы такой кабинет, — мечтательно заметил Хосок. — В цвете «горячий шоколад». — Ты хочешь не кабинет, а какао, — фыркнул Юнги. — И мужа. С военным образованием. С плечами. И с.. — Хосок. — Молчу. Смех, перекрывающий последние слова, наполнил гостиную.

***

День клонится к закату. В одной из уютных гостиных Ханыль, где окна выходят на сад с чайными розами, сидят Намджун, Тэхён и Джугён. На низком столике — фарфоровый чайный сервиз, нежно дымится свежий мандариновый улун. Джугён, усевшись между взрослыми, сосредоточенно мажет на крекер малиновое варенье. — Итак, — начинает Намджун, бросая взгляд на брата, — осталось всего два дня. Волнуюсь больше за Чонгука, чем за тебя, если честно. — Он на удивление спокоен, — улыбается Тэхён, откинувшись на подушки. — Или делает вид. Намджун улыбнулся. — А поместье в Тэгу уже почти готово, — продолжал Тэхён. — Я проверил все шторы, убедился, что библиотека не пахнет сыростью, и даже распорядился, чтобы все стены перекрасили в свежие цвета. Джугён вдруг уставился в окно и с грустью произнёс: — Я буду скучать. — По дяде Тэтэ? — мягко уточнил Намджун. — И по дяде Гукки, — вздохнул мальчик. — А ещё по дедушке Юнхо. Он уехал к дедушке Ли. И мадам Ци теперь с ним, да? Намджун усмехнулся и потрепал сына по голове: — Сынок, ты же сам всех свёл вместе. А теперь жалуешься? — Всё равно грустненько, — буркнул Джугён, намазывая крекер в два слоя. Тэхён, глядя на него с нежной улыбкой, наклонился ближе: — Мы будем приезжать, не грусти. Я обещаю. И дядя Гукки тоже. — Обещаете? — Обещаем, — подтвердил Тэхён. На минуту наступила тишина, и вдруг Джугён, как будто о чём-то вспомнив, повернулся к отцу: — А когда у меня братик появится? Ты говорил, что вы с папой поразмышляете об этом… Намджун поперхнулся. Чай брызнул в блюдце. Тэхён, давясь от смеха, уткнулся в рукав: — Думаю, они не только размышляли. Намджун закрыл лицо рукой: — Господи, спаси меня.. — Что? — невинно спросил Джугён, хлопая глазами. — Я просто спрашиваю. Ведь если подумать, братики не сами же появляются, да? Тэхён хохотал. Настоящим, заразительным, неудержимым смехом. Намджун стыдливо прятал лицо в чашке чая. А Джугён смотрел на обоих с выражением философской обречённости. Взрослые, — подумал он, — всё-таки очень странные.